Глава 7: Желания

      Под монотонный гул отъезжающего автомобиля Цунаде тяжело вздохнула и устало опустилась на мягкий диван. Внутри всё кипело. Эмоции вновь взяли верх. Она опять вспылила. В который раз, совершенно без повода, повысила голос на ту, кто меньше всего этого заслуживал.       Сакура…       Цунаде чувствовала горечь оттого, что дала слабину, но что она могла поделать? Вспыльчивость и чрезмерная эмоциональность, которую она так ненавидела в себе, никак не поддавались контролю, особенно на пьяную голову. Алкоголь всегда усиливал эмоциональные порывы, стирая границы, и вот она снова сорвалась.              Она надеялась, что Сакура поймёт. Должна понять. Ведь они так в этом похожи — обе вспыльчивы, импульсивны, склонны к крайностям. Но как же сложно справляться с этим чувством вины! Несмотря на то, что Цунаде не была ни матерью, ни опекуном Сакуры, что-то внутри неё заставляло переживать ответственность. Туманный, почти необъяснимый долг, который давил на плечи, не отпускал, несмотря на то, что Сакура давно уже была взрослой и самостоятельной женщиной.       Цунаде считала, что муж, если он есть, должен решать проблемы, а не создавать их, но с Сакурой всё обстояло иначе. Повернув голову, она бросила печальный взгляд на свадебный портрет Сакуры и Саске. Мягкий свет скользил по рамке, освещая их лица — такие молодые, но в то же время лишённые юношеской беспечности. Вспомнилось, как неугасимы были чувства Сакуры к этому мальчишке на протяжении многих лет. Она буквально жила мечтой о нём и грезила о Саске постоянно. Не проходило и дня, чтобы его имя не слетало с её губ, словно в каждом разговоре, в каждом событии ему отводилось отдельное место. Цунаде помнила это отчётливо: искры в глазах Сакуры, когда речь заходила о Саске, её неподдельный энтузиазм и жгучее желание стать для него особенной.       Она часто задавалась вопросом, насколько сильно влюблённость Сакуры повлияла на её школьную успеваемость. Сакура и Саске были лучшими учениками в классе. Казалось, стремление выделиться на его фоне подстёгивало Сакуру и толкало вперёд, хотя порой это куда больше походило на борьбу. Цунаде знала наверняка: учёба не давалась ей так легко, как можно было предположить с первого взгляда. Она видела ночные зубрёжки Сакуры, когда та часами сидела над книгами и пересматривала конспекты, стремясь понять то, что на первый взгляд казалось неосуществимым. Бывали дни, когда Сакура буквально засыпала, уткнувшись носом в учебник. Цунаде, тихо входя в комнату, накрывала её пледом, стараясь не разбудить. Но как только Сакура просыпалась, всё начиналось сначала: она категорично мотала головой на любые предложения отправиться спать, спешно варила себе кофе и настаивала на том, что нужно ещё немного поучиться. Это была борьба не только с уроками, но и с самой собой — со своим желанием доказать, что она достойна быть одной из лучших. И это рвение, несмотря на бессонные ночи, привело к успеху: Сакура поступила в медицинскую академию на бюджет, осуществив одну из своих целей.       Цунаде всегда гордилась Сакурой и никогда этого не скрывала. Она видела, как та стремилась к успеху, как выжигала себя изнутри ради идеальных результатов, но вместе с этим видела и цену, которую Сакура платила за свою перфекционистскую натуру. Синдром отличницы, который стал неотъемлемой частью жизни, скорее разрушал её, чем приносил удовлетворение. Если результат не был идеален, Сакура воспринимала его как поражение. И, к сожалению, это касалось не только учёбы, но и личной жизни.       Печально было видеть, как неистово Сакура гналась за чем-то, что могло не принести той радости, которую она ожидала. Цунаде прекрасно понимала, что любовь Сакуры к Саске давно превратилась в наваждение. Глупая девчонка так отчаянно хотела быть с ним, что идея заполучить его стала её единственной целью — настолько, что Сакура просто не замечала и не хотела видеть никого другого рядом с собой. Она закрывала глаза на всё, что не касалось Саске, и погружалась в свои чувства, как в омут, из которого уже не могла выбраться.       Когда до Цунаде дошла новость о том, что Сакура вышла замуж, это стало неожиданностью. Но, что удивительно, вопросов о том, кем мог быть её избранник, не возникло: никакой другой мужчина просто не имел шансов. Сакура никого бы не подпустила к себе, кроме Саске.       Казалось бы, заветное желание наконец-то исполнилось. Сакура получила то, о чём мечтала годами. Она стала женой того самого Саске. Но тогда почему, глядя на свадебный портрет, Цунаде не могла избавиться от мысли, будто что-то пошло не так? Почему в этих зелёных глазах, обращённых прямо в кадр, читалась глубокая и беспросветная печаль?       На фотографии Сакура была в роскошном белом платье, стоимостью как полдома Джирайи. Платье, которое должно было воплотить её мечту, подчёркивая нежную девичью красоту и счастье. Но вместо этого белая материя, казалось бы, усиливала ощущение чуждости и тоски. Сакура выглядела настолько несчастной, что трудно было поверить в искренность чувств. Лицо — бледное, несмотря на безупречный макияж, — казалось застывшим в напряжении. Губы плотно сжаты в попытке изобразить вымученную улыбку, а плечи, обнажённые и острые, выглядели донельзя уставшими.       Глядя на этот портрет, Цунаде не могла не задаться вопросом: действительно ли Сакура получила то, о чём мечтала? Или её мечта оказалась не более чем иллюзией, которая, осуществившись, принесла только боль?       Сакура не вдавалась в подробности столь внезапного решения, и Цунаде старалась не налегать с расспросами, зная, что это лишь отдалит её. Как правило, скорые свадьбы означали лишь одно — беременность. Цунаде из месяца в месяц ждала тому подтверждений, но прошло уже полтора года, и, будь Сакура действительно в положении, уже сто раз разродилась бы.       Вопрос о причинах поспешного брака оставался открытым до сих пор. Цунаде не раз прокручивала это в голове, пытаясь понять, что могло подтолкнуть Сакуру к такому шагу. Любовь? Страсть? Давление? Или, возможно, что-то более сложное и личное, о чём Сакура по какой-то причине не хотела говорить?       Сегодня, когда Сакура обмолвилась, что приедет не одна, Цунаде с облегчением подумала, что наконец-то познакомится с её мужем лично. Столько времени прошло, и это казалось естественным ходом событий. Однако ирония внезапности продолжила свой бесконечный цикл, и вместо Саске появился её телохранитель.       Телохранитель!       Это показалось Цунаде просто немыслимым. Какая угроза могла потребовать столь радикальных мер?       Цунаде в тот момент ощутила лавину ярости, готовая собственными руками разорвать всех, кто мог обидеть или причинить Сакуре вред. Она всегда любила её и переживала, но такая забота, часто оборачиваясь искажённой формой, вновь и вновь проявлялась в виде упрёков и недовольства. Она вспылила, как обычно. Любовь Цунаде давно потеряла способность выражаться через тёплые слова и объятия, став маской суровой дисциплины. Она забыла, как проявлять нежность иначе, кроме как через строгие наставления, раздражение и резкость. Цунаде была немолода, мировоззрение деформировалось под тяжестью реалий — жестоких и несправедливых, — а сердце не знало счастливой любви. В глубине души Цунаде продолжала хранить в себе образ Дана — её возлюбленного, — который погиб молодым, красивым и невольно забрал в могилу её молодость. Даже сейчас, несмотря на то, что Цунаде была окружена двумя любящими и любимыми мужчинами, она не могла вернуться к той лёгкости и непринуждённости, которой обладала раньше — это время было утеряно безвозвратно.       — Я хочу, чтобы ты разобрался во всей этой ситуации, — тяжёлым мрачным тоном произнесла Цунаде, не скрывая беспокойства. — Я должна быть уверена, что Сакура в безопасности. И если это не так, мы просто обязаны что-то предпринять.       Орочимару, стоя у полки с фужерами, протирал их без лишней спешки, будто разговор не имел к нему никакого отношения. Его тон был спокойным, почти равнодушным:       — Цунаде, я учёный. — Он отставил очередной фужер, убирая его на полку. — Моя компетентность начинается с рептилий и на них же заканчивается.       Цунаде раздражённо вздохнула, и в её глазах зажёгся огонь. Она резко развернулась. Тень медовых глаз властно блеснула в приглушённом свете кухни.       — Ты состоял в Акацуки. — Её голос стал холодным и твёрдым как сталь. — Такое не исчезает бесследно. Уверена, у тебя остались связи, о которых ты предпочитаешь умалчивать.       Орочимару ответил не сразу, продолжая вытирать последний фужер. Затем, почти ледяным тоном, не поворачивая головы, произнёс:       — Это было тридцать с лишним лет назад.       — И что? — Цунаде начала закипать, её терпение было на пределе. — Ты предлагаешь просто сидеть сложа руки и ждать, пока с ней что-нибудь случится?       — Я предлагаю тебе не вмешиваться туда, куда не следует, — отрезал Орочимару.       Закончив с посудой, он медленно вернулся к дивану, где сидела Цунаде. Он распустил свои длинные волосы, оставив резинку на запястье, и без предупреждения выхватил из её рук бутылку саке. Игнорируя вялые возражения, он спокойно вылил остатки в раковину.       — Она говорила с тобой? — Цунаде поднялась и схватила Орочимару за край его хаори. Её глаза метали молнии, не скрывая бурю, что разгоралась внутри. — Когда вы убирали со стола, вас не было слишком долго.       Орочимару, оставляя без внимания её эмоциональные вспышки, покачал головой:       — Помочь с уборкой — хороший тон, — ответил он, увиливая от прямого ответа. — Тебе бы это тоже не помешало, — добавил Орочимару с язвительной улыбкой.       — Да Сакура скорее вздёрнется, чем просто так возьмётся за мытьё посуды! — огрызнулась Цунаде, не давая ему уйти от сути. — О чём вы говорили?       Орочимару, придерживаясь невозмутимого вида, прошептал, играя на её нервах:       — О том, что годы идут, а ты остаёшься прежней.       — Прежней? — хмыкнула Цунаде, чувствуя, как губы растягиваются в слабой улыбке, поддавшись его словам и обаянию. — И какая же я?       Орочимару прищурился, и его голос зазвучал низко, почти шёпотом, когда он медленно наклонился ближе, оставляя лёгкий, едва ощутимый укус на шее Цунаде:       — Страстная, — прошипел он, обнимая её за талию. — Пойдём в спальню. Ты и Джирайя всё ещё должны мне подарок.       Цунаде тяжело вздохнула, зная, что этот разговор ещё не окончен. Её интуиция кричала, нет, вопила во все горло, что Орочимару что-то скрывает. Но сейчас она решила не спорить. Уставшая, она позволила себе сдаться сегодня, чтобы подумать об этом завтра.

*

      Дни до возвращения Саске тянулись медленно, и Сакура пыталась прочувствовать каждую секунду, лишённую его присутствия. Она понятия не имела, почему на душе стало так легко, ведь бывали дни и даже недели, когда они, находясь под одной крышей, совсем не виделись. И даже тогда, когда Саске приходил к ней, его визиты не оказывались долгими. Она не знала, чему радуется, не понимала своих эмоций, но испытывала глубокое тихое спокойствие, хотя совсем ничего не изменилось: люди Саске по-прежнему окружали её, и, более того, за ней всюду ходил телохранитель.       Какаши занял почётное первое место в её мыслях за последнюю неделю. Он казался новой неизведанной территорией, которая подавляющим образом интересовала Сакуру. Она знала, что не осмелится сделать и шага ему навстречу, но продолжала наслаждаться его компанией. Это были редкие моменты приветствий, когда она, выходя из номера, кивала ему, а он здоровался в ответ; это были лёгкие завтраки в кофейне, расположенной рядом с больницей; это были немногословные беседы, состоящие из пары слов, ведь ни о чём более заговорить не получалось — не потому, что не было желания, а потому, что общих тем не находилось. Однако Сакуру это не смущало, и последние несколько дней имели для неё куда большую ценность, чем весь предыдущий год.       Была также и другая приятная новость: Шизуне переехала в Токио. Она давно планировала и, наконец, перевелась в ту же больницу, в которой работала Сакура, заняв место патологоанатома. Сакура узнала об этом днём. У неё была несложная операция, с которой она быстро закончила, пока Какаши коротал бесполезно проведённые часы в её кабинете, и столкнулась с Шизуне в коридоре. Не ожидая её здесь увидеть, Сакура, не замечая подруги, пронеслась мимо, пока её не окликнули. Знакомый голос заставил остановиться и невольно улыбнуться.       — С-а-к-у-р-а, — протянула Шизуне, весело распевая, как в старые добрые времена. Она подошла ближе. Карие глаза сверкнули неподдельной радостью, когда она, не колеблясь ни на миг, обняла подругу.       — Ох… — Сакура вздохнула с облегчением, похлопывая Шизуне по спине. — Я думала, ты предупредишь заранее.       — Я ждала полгода, надеясь, что всё прояснится, но перевод затянулся, и внятный ответ пришёл только на прошлой неделе, — с сожалением объяснила Шизуне. — Хотела сделать тебе сюрприз.       — Тебе удалось, — засмеялась Сакура, крепко сжимая подругу в объятиях. Забыв о всех заботах и переживаниях, она наслаждалась моментом, как дитя, вновь встретившееся с любимым другом.       — Ты сейчас свободна? — поинтересовалась Шизуне, всё ещё не отпуская Сакуру. — Я выхожу на работу только завтра и подумала, что мы могли бы провести время вместе.       — Я почти закончила, — ответила Сакура, отворачиваясь и обдумывая, куда бы можно было пойти, чтобы избежать сопровождения Какаши. К сожалению, из всех возможных мест выбора было не так уж и много: даже посетить буфет на первом этаже в одиночестве не позволялось. Но Какаши не мог точно знать, где именно она находится, и Сакуре вполне удалось бы провернуть маленькую хитрость, чтобы проскользнуть мимо него.       Шизуне первой нарушила неловкую паузу:       — Сакура, я знаю о твоей ситуации, — начала она с тактом. — Цунаде всё рассказала, как ты уже поняла.       — Да, — хмыкнула Сакура, закатывая глаза. — Это неудивительно.       — Да, — подтвердила Шизуне, — но я не собираюсь тебя стеснять, расслабься. Я просто хочу знать, что ты в безопасности, и если тебе требуется сопровождение охраны, то ничего страшного.       Сакура покачала головой и сложила руки на груди, придерживая папки с историями болезней. Единственная близкая подруга предлагает провести время вместе, а у неё даже нет возможности нормально с ней пообщаться. Сакура не может пригласить её в гости, потому что ни в отель, ни уж тем более в поместье посторонние люди не вхожи, и даже просто поболтать, сидя за бокалом вина в каком-нибудь ресторане, нормально не получится — везде, где бы она ни появилась, будет посторонний человек в лице её телохранителя. Это удручало хуже некуда.       — Мы могли бы поехать ко мне, — предложила Шизуне, заметив, как Сакура замялась. — Я сняла большую трёхкомнатную квартиру, так что, если ты переживаешь за приватность общения, ему не обязательно быть с нами в одной комнате. Правда, вещи ещё не разобрала, всё коробками завалено.       — Нет, я категорически против, — однозначно ответила Сакура. Какаши и так стало слишком много во всех смыслах. Она не собиралась преподносить ему всю себя на открытой ладони. Совместная поездка к Орочимару и так была ошибкой. Сакура не хотела допускать ничего подобного вновь. Ей был неприятен тот факт, что Какаши, пусть и не по собственной инициативе, вторгается в её жизнь, в то время как она о его жизни совсем ничего не знала.       Сакура также подумала о ресторане отеля, но устраивать посиделки с подругой, которые, как она знала, не обойдутся без пары бутылок вина, было не лучшей идеей. Их могли увидеть люди Саске, обедавшие и ужинавшие в привычной для себя роскоши, что выглядело бы довольно мерзко и некрасиво, учитывая недавнее убийство Фугаку.       — Дорогая, подожди. — Сакура замахала руками, возражая, когда Шизуне, судя по её выражению, хотела отказаться, чтобы не приносить неудобств. — Я просто вспоминаю, что у нас тут есть поблизости.       — Идзакая через улицу, — предложила Шизуне. — И ещё одну видела чуть подальше.       — Да, отлично. — Сакура уверенно закивала. — А в гости приеду сразу же, как только избавлюсь от своей «свиты».

*

      Какаши был до совершенства тактичен. Сразу же, как только они втроём пересекли порог идзакая, не говоря ни слова, он ушёл в самый дальний угол помещения и расположился за столиком. Расстояние было приличным, чтобы не слышать чужих разговоров, но при этом достаточным, чтобы иметь обзор. Сакура мысленно поблагодарила его за то, что ей не пришлось чувствовать себя стервой, намекая на то, что его присутствие рядом совсем нежелательно.       Вместо вина и итальянской кухни «Ниппона» они довольствовались саке и раменом, что тоже было весьма неплохо. После второй рюмки, несмотря на постоянные взгляды на Какаши, погруженного в какую-то книгу, Сакура начала расслабляться.       Какаши, казалось, не имел никакого интереса к их беседе, что, в принципе, и было её целью. Однако это не мешало зародиться в её сознании неприятному осадку. Часть Сакуры жаждала его внимания, и эта мысль казалась ей полной глупостью. Всё было слишком запутанно: желания и мысли в голове Сакуры сливались в непроходимый клубок, где противоречия тянули в разные стороны, и каждый новый взгляд на Какаши только усугублял это чувство.       Какаши был полностью поглощён книгой, что позволяло Сакуре наблюдать за ним, не опасаясь, что он её заметит. Ей нравилось рассматривать его. Казалось, он делает всё, чтобы привлечь её внимание, но при этом не прилагает никаких видимых усилий. На самом деле, Сакура была уверена, что Какаши и не стремится ей нравиться — в этом не было никакого смысла.       С каждым выпитым глотком саке желания становились всё более настойчивыми. Несмотря на увлечённый разговор с Шизуне, Сакура испытывала сильную потребность встать и закричать, чтобы Какаши хоть раз взглянул на неё, чтобы его внимание было обращено на неё хотя бы на секунду. Она хотела увидеть хоть какой-то знак того, что её интерес мог бы оказаться взаимным. Но Какаши оставался абсолютно равнодушным и далёким от неё настолько, насколько это вообще было возможно. Сакуре казалось, что в её кабинете между ними действительно промелькнула искра. Признавать, что и в этот раз интерес оказался просто плодом воображения, не имевшим ничего общего с реальностью, было трудно.       Это унижало её. Сакура улыбалась Шизуне, слушая её историю о романе с практикантом, но внутри мучилась от собственных чувств. Её природа, её редкий интерес к противоположному полу, всё это только подчёркивало её чувство унижения. Что, если она никогда не узнает взаимных чувств? Сакура не искала любви до гроба, не рассчитывала на яркие страсти. Ей просто хотелось, чтобы кто-то проявил к ней хотя бы небольшую симпатию, которую можно было бы разделить. Разве это так много? У всех, кого она знала, подобное происходило естественным образом и не по одному разу. Люди влюбляются, расходятся и снова влюбляются — это цикличность, от которой никуда не деться. Но цикличность Сакуры будто бы заключалась в наступании на одни и те же грабли.       — Кажется, я переборщила с выпивкой, — призналась Шизуне. Её щёки окрасились румянцем, придавая ей вид почти детской невинности. Сакура не удержалась от улыбки. — Пора домой, — продолжила она. — Не хочу начинать новый день в больнице с похмелья.       — Мы отвезём тебя, — предложила Сакура, не колеблясь.       — Я могла бы вызвать такси, — ответила Шизуне, неуверенно пожимая плечами.       — Почему бы не воспользоваться уже имеющимися «благами»? — запротивилась Сакура, бросив взгляд на Какаши и указывая на него. Шизуне кивнула, соглашаясь с предложением.       Это было бестолковое решение, и Сакура понимала всю абсурдность ситуации, но ей не хотелось возвращаться в отель и оставаться там в одиночестве. Если можно было провести время в дороге, помогая Шизуне добраться до дома, почему бы и нет? Сакура была пьяна и расслаблена. Ей хотелось хоть какой-то активности. Это был маленький эгоистичный порыв, который она решила себе позволить.       Однако она знала, что не должна пересекать черту. Как бы сильно ни хотелось провести время с Какаши наедине, не стоило поддаваться этому желанию. Сакуре хотелось выбраться куда-нибудь с ним, провести время вместе, показать себя с другой, более живой стороны, узнать его чуть лучше. Но что она могла на самом деле? Выставить себя эгоистичной пьяной дурой, жаждущей развлечений, когда её свёкра убили, а муж решает проблемы клана? Все обстоятельства складывались против неё, и единственное, чем можно было довольствоваться — лишние тридцать минут в дороге и молчаливое наблюдение за тем, как Какаши ведёт машину, а его сильные руки расслабленно лежат на обивке руля и густой табачный дым покидает его лёгкие через чуть приоткрытые губы.       Когда Сакура видела его, с ней происходило что-то, чего она не могла объяснить. Это чувство можно было назвать как угодно: интересом, влечением, влюблённостью, но она не спешила останавливаться ни на одном термине. Её мысли и сознание были поражены вирусом, от которого она не знала, как избавиться. Тяга к совершенно незнакомому человеку была ужасной. Однако, избавленная от моральных аспектов хотя бы наполовину, Сакура хотела забыться. Её желания напоминали извращённую форму мазохизма, потому что было очевидно, что они никогда не осуществятся. Сакура намеренно загоняла себя в ловушку своего разума, словно пыталась надышаться перед смертью, но это было приятно.       — Я очень рада, что ты перебралась в Токио, — сказала Сакура, выходя из машины, чтобы попрощаться с подругой.       — Я тоже рада. — Шизуне протянула руку, оставляя её на плече Сакуры, и погладила его, чуть сжимая. Она видела, что Сакура несчастна, ведь её настроение всегда читалось как открытая книга, но поднимать эту тему не стоило. Сакура упорно делала вид, что у неё всё в порядке, улыбаясь за выпивкой в идзакая, но её взгляд, пустой и разбитый, рисовал совсем другую картину. — Сакура… — начала Шизуне, — что бы ни случилось, просто помни: у тебя есть люди, которым ты очень дорога, ладно? И я в их числе.       — Знаю. — Сакура уверенно кивнула. — Знаю, конечно, я знаю. Спасибо, дорогая.       — Всё обязательно наладится, — уверила её Шизуне.       — Не сомневаюсь. — Сакура натянула улыбку, обняла подругу и, дождавшись, когда та скроется в фойе дома, вернулась к машине.

*

      Её взгляды, полные ожидания и всепоглощающего интереса, которые, как она думала, он не замечал, на самом деле не могли остаться без внимания. Какаши чувствовал на себе каждый взгляд Сакуры, когда она задерживалась на нём дольше, чем было нужно. Его внимательность позволяла замечать многие детали, которые могли бы ускользнуть от другого. Он видел её насквозь: её желание, её сомнения, её раздражение, когда он не отвечал на её молчаливые сигналы и делал вид, что её присутствие не имеет значения.       Какаши понимал, что он здесь не для того, чтобы отвечать взаимным интересом жене своего протеже. Хотя искушение было достаточно велико, потому что она тоже его заинтересовала.       Сакуре было скучно, и её нежелание возвращаться в пустой номер было очевидно. Когда она медленно протянула руку, нехотя покидая машину, её движения были подёрнуты неуверенным ожиданием, будто она рассчитывала, что Какаши предложит что-то, что сможет продлить их вечер. Она шла медленным размеренным шагом, опустив голову и рассматривая брусчатку под ногами.       Сакура не торопилась, безуспешно надеясь, что Какаши остановит её и пригласит провести остаток вечера где-то вдали от их обязательств. Ветер пробирался под её одежду, но она не обращала на это внимания. Её взгляд скользнул в сторону ярко освещённого бара, и тяжёлый вздох вырвался из её груди.       Если бы всё было иначе — другие обстоятельства, другая атмосфера, другие отношения между ними, не связанные его долгом, — возможно, Какаши уже давно пригласил бы её выпить. Может быть, он сделал бы это ещё тогда, когда впервые увидел её. Мысль об этом заставила Какаши задуматься: как бы она отреагировала, узнав, что все её сигналы он прекрасно понимал, но сознательно игнорировал? Какаши чувствовал её потребность, особенно сейчас, когда алкоголь сделал её более открытой и уязвимой.       Её отношения с мужем, судя по всему, оставляли желать лучшего — требовали развода, если быть точнее. Сакура была неудовлетворена, а её потребность, особенно в таком состоянии, как сейчас, — прозрачна. И Какаши не мог отрицать: он, конечно, не был бы против предоставить ей то, чего она, казалось, жаждала, но также знал, что это стало бы ошибкой.       Фатальной ошибкой.       Стоя в лифте напротив неё, он почувствовал, как её взгляд скользит к его расстёгнутой на две верхние пуговицы рубашке.       «Чёрт, не смотри на меня так», — пронеслось в голове, когда он заметил, как её зрачки расширяются и зелёные глаза темнеют, наполняясь чем-то глубоким и манящим. Сакура не говорила ни слова, но её молчание было громче любого разговора.       Он сглотнул и перевёл взгляд на панель лифта, отсчитывающую этажи, взывая к проблескам самообладания.       Его разум боролся сам с собой, перечисляя причины, почему это было плохой идеей. «Спать с женой Саске — не лучший вариант», — думал он, даже если Учиха никогда об этом не узнает. Но оставался вопрос: стоит ли одна ночь потенциальных последствий? Нет. Точно нет. Какаши заставил себя отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, вопреки всему, что должно было держать его на расстоянии.       Лифт замыкал их в тесном пространстве, где не было ничего, кроме двух запертых желаний. Какаши ощущал себя в ловушке, чьё присутствие было подавляюще реальным. Запах Сакуры — смесь лёгких духов и возбуждения, — её взгляд, всё это заставляло хотеть её, несмотря на здравый смысл.       Она ждала, что он сделает шаг. Её глаза, полные немого ожидания, блестели в мягком свете лифта, а дыхание становилось более прерывистым. Это не была просто молчаливая просьба — это был вызов. Но он не должен был вестись на эту провокацию. Безусловно, их игра, состоящая из языка жестов, подогревала интерес — это была лучшая прелюдия на все времена. Достаточно протянуть руку, легко коснувшись её острого подбородка, чтобы перейти в наступление, и невербальный флирт превратился бы в физический. И это самое сложное — быть в курсе её чувств, разделять их, но никак не реагировать.       Когда двери лифта медленно открылись, Какаши ощутил одновременно облегчение и разочарование. Холодный воздух коридора вернул его в реальность, разрывая тесный, почти интимный кокон, в котором они находились. Он сделал шаг назад, давая Сакуре возможность выйти первой. И она вышла. Её шаги звучали так же медленно и тихо, как прежде, но теперь в каждом движении звучало открытое огорчение.       Прохладный воздух должен был освежить мысли, вернуть ясность, но вместо этого на сердце становилось только тяжелее. Сакуре хотелось в этот момент забыть всё и сосредоточиться на инстинктах. Однако остатки здравого смысла удерживали её по рукам и ногам. Она не могла. И он тоже. Пропасть между ними была не только физической — она была эмоциональной и, что ещё хуже, сознательной.       Сакура остановилась посреди коридора, медленно повернув голову через плечо, и бросила последний взгляд на Какаши. Это был немой вопрос, который не требовал ответа, но молчание, которое царило между ними, больше не казалось частью игры. Наверное, так же негласно, они пришли к логическому завершению, где нет победителей.       Глубоко вздохнув, Сакура развернулась и пошла дальше, хотя ноги сопротивлялись каждому шагу. Коридор казался бесконечным, и её внутреннее состояние отражалось в безмолвном пространстве, мрачном и холодном. С каждым шагом нарастало чувство отрешённости и неудовлетворения — очередное подавленное желание сменилось слабостью и апатией.       Когда Сакура оказалась в номере, она рухнула на кровать, и вся энергия разом покинула уставшее тело. Не было сил даже избавиться от уличной одежды. Сакура полагала, что снова разрыдается — её нервная система последнее время только этим и жила, но слёз не последовало. Возможно, её организм решил, что это слишком энергозатратно в текущем состоянии. Она была истощена. Сакура уткнулась носом в подушку, натянула одеяло и прижала колени к груди, словно прячась от всего, что её окружало.       Она лежала в полной темноте, придавленная своим собственным отчаянием. Слова и мысли, которые не давали покоя, кружились в голове, но каждая попытка разобраться в чувствах казалась безнадёжной.       Нужен ли вообще ей был Какаши в тот момент? Или, возможно, она была готова наброситься на него просто потому, что это казалось чем-то, что могло отвлечь её от собственной боли?