Глава 10: Детали

      Подпольная лаборатория представляла собой двухуровневое помещение, расположенное глубоко под землёй и скрытое от посторонних глаз. Вход в неё был настолько незаметен, что ни один случайный прохожий не догадался бы о его существовании. Скромный ресторан окономияки на окраине Сайтамы был идеальной маскировкой — его давно перестали замечать на фоне новых заведений и крупных сетевых ресторанов. Внутри всё выглядело как обычно: несколько старых деревянных столов с видавшими виды стульями, выцветшие стены, от которых веяло застоявшимся жиром и временем, и скромное меню, состоящее из нескольких видов лепёшек с начинкой. Редкие посетители, забредшие сюда случайно, не задерживались надолго, пробуя еду из вежливости и уходя с чувством лёгкого разочарования.       Конан была единственной, кто испытывал сомнения по поводу всего, во что они ввязались. В отличие от остальных, её присутствие здесь объяснялось не жаждой мести или жадностью, а глубоко укоренившимся страхом одиночества. Она оказалась в этом коллективе не по нужде и не из-за давления обстоятельств — её жизнь не была полна столкновений с законом, она не имела криминального прошлого или долгов, преследующих других участников. Всё, что у неё имелось, — это горечь утраты и воспоминания о тех днях, когда судьба столкнула её с Яхико и Нагато.       Она была сиротой, выросшей в оккупированном вражескими солдатами городе, полном хаоса и разрушений. Таких, как она, были десятки — дети, лишённые родителей, дома и какого-либо будущего. Среди множества таких же потерянных душ она встретила Яхико и Нагато. Все трое разделяли одну судьбу: пережили ужасы войны, видели смерть и разрушения, но, несмотря на это, нашли друг в друге поддержку и проблеск надежды на лучшую жизнь. Время, проведённое под одной крышей с ними, стало островком спасения среди ужасающих событий вокруг. Несмотря на частое голодание, холод и напрочь отсутствующее чувство безопасности, Конан вспоминала эти моменты с теплом в сердце.       Когда Яхико погиб, жизнь разделилась на «до» и «после»: девичьи чувства, вспыхнувшие внезапным образом, обернулись трагедией. Конан была близка к тому, чтобы опустить руки и исчезнуть в хаосе войны, но Нагато не позволил ей этого. Он продолжал заботиться о ней, находя силы не только для собственной борьбы, но и для того, чтобы поддержать свою подругу. Конан, хоть и утратила прежнюю решимость, следовала за Нагато. Она не могла оставить его одного, понимая, что он тоже потерял многое, и теперь оставался её последним близким человеком. Несмотря на внутренние сомнения, она поддерживала его в любых начинаниях, будучи для него той самой незыблемой опорой, какой раньше для неё являлся Яхико.       Когда они впервые встретили Тоби, ни Нагато, ни Конан не придали этому должного значения. Он выглядел как незадачливый человек с наивными мечтами о лёгких деньгах, явно не внушающий опасения. Казалось, его цели были куда более приземлёнными, чем их собственные — Тоби был сосредоточен исключительно на поиске быстрых путей к богатству и не задумывался о глобальных последствиях. Его придурковатое поведение только усиливало это впечатление. Никто не воспринимал его всерьёз. Но, как вскоре выяснилось, они сильно недооценили этого человека.       На самом деле за маской безобидного простака скрывалось нечто куда более сложное и тёмное. Ветеран войны, как они узнали позднее, Тоби оказался жертвой амнезии, которая стёрла из его памяти всю прежнюю жизнь. Но тогда, при первой встрече, он казался не более чем очередным мелким игроком на огромной шахматной доске их мира.       За долгие годы существования Акацуки занимались множеством разных дел, от политических махинаций до выполнения заказных убийств, и продажа разного рода веществ не была исключением. Торговля наркотиками всегда оставалась одним из самых прибыльных направлений, хоть и не являлась для них основным. Большую часть времени они сбывали чужой товар, избегая глубокого вовлечения в процесс производства. Это было удобнее и безопаснее — работать с уже готовым продуктом, не углубляясь в детали его происхождения. Так они минимизировали риски, получая при этом стабильную прибыль.       Вектор деятельности сменился, когда Тоби нашёл разработки одного из бывших членов Акацуки. Эти документы содержали исследования, связанные с производством наркотических веществ, которые в своё время не были реализованы. Открытие этих данных вдохновило Тоби, и он нацелился на то, чтобы не просто торговать чужим товаром, а открыть собственное производство — в отличие от других членов группы, роль посредника его не устраивала. Тотальный контроль над рынком стал его следующей целью.       Всё изменилось, когда Тоби впервые снял пробу с нового продукта. Этот момент стал переломным. То, что было лишь частью их обычной деятельности, сыграло ключевую роль в судьбе Тоби. В тот момент нечто в его сознании изменилось. Продукт, с которым работали Акацуки, оказал неожиданный эффект — химический состав вещества вызвал в его памяти первые проблески давно забытых воспоминаний. С того момента амнезия начала слабеть.       С каждым новым разом, когда Тоби пробовал совершенствующийся продукт, его память медленно восстанавливалась. Первоначально это были вырванные из контекста фрагменты, несвязанные мысли и образы прошлого. Тоби не мог понять, откуда они взялись, и долго игнорировал размытые флешбэки. Но со временем пазлы стали складываться в цельную картину, и он начал вспоминать большее: война и люди, которых он знал, с кем сражался бок о бок, всплывали в сознании, вытесняя образ беззаботного комедианта, в который он вжился.       Нагато был первым, с кем Тоби решил обсудить идею о том, чтобы выдвинуть на рынок нечто настолько серьёзное. Это могло изменить мир, но они не задавались вопросом последствий. Нагато, погружённый в философские мысли о жизни, видел в этом шаге не только путь к обогащению, но также испытывал неподдельный интерес к будущему с новыми возможностями. Продукт можно было развивать и совершенствовать, привлекать новых ученых. Это огромный прорыв вперёд во многих областях. Они искали медь, а нашли золото. В глазах Нагато это был практичный ход, пусть и не идеологически чистый, но оправданный с точки зрения стратегии.       Остальные члены Акацуки особо не вмешивались. Для них эта деятельность стала очередным толчком, который принёс бы огромные деньги. Никто не задавал лишних вопросов, не вникал в моральную сторону дела. Для большинства это было очередным выгодным предприятием, одним из множества в череде тёмных дел. Но для Тоби оно стало чем-то большим — ключом к обретению контроля как над рынком, так и над собственным прошлым, которое всё настойчивее стучалось в его сознание.       «Цукиёми» обязан был произвести настоящий взрыв на чёрном рынке и стать тем самым товаром, за который люди рискнут отдать любые деньги. Основа препарата была заложена ещё более тридцати лет назад учёным по имени Орочимару, который также состоял в группировке. Этот человек был известен в узких кругах своей гениальностью, но какова была истинная цель «Цукиёми», осталось загадкой. Задумывался ли этот препарат как нечто, что могло изменить сознание и восприятие мира, или изначально это была разработка какого-то сложного лекарства, никто не знал. Исследование сохранилось лишь частично: половина страниц испортилась от неправильного хранения, а остальные просто исчезли или были уничтожены. Восстановить полную картину того, что задумывалось изначально, не получилось. Часть формул, описания экспериментов и заметки — всё это носило фрагментарный характер. Учёные пытались найти связь между уцелевшими данными, но с каждым новым прочтением казалось, что цель исследования ускользает. И всё же, несмотря на это, препарат «Цукиёми» оказался необычайно мощным. Первые испытания показали, что он способен проникать глубоко в сознание, вызывая яркие галлюцинации и меняя восприятие реальности. Влияние оказалось настолько сильным, что связь с окружающим миром терялась, погружая разум в иллюзорные образы и чувства, где время и пространство переставали иметь значение.       Для Тоби вопрос о том, что именно задумывал Орочимару, перестал быть важным в тот момент, когда он впервые испытал эффект «Цукиёми». Препарат начал действовать, разбивая сознание на мелкие осколки, которые медленно собирались в новые, неожиданные формы. Первоначально это были вспышки ярких видений, смешанных с отголосками прошлого. Но чем глубже препарат воздействовал на разум, тем яснее становились воспоминания. Амнезия, которая долгое время покрывала прошлое густым туманом, стала слабеть, и давно забытые события начали всплывать на поверхность.       — Это не какой-то вам бычий кайф, — говорил Тоби, и его глаза сверкали одержимостью. — «Цукиёми» произведёт настоящий фурор. Он далёк от любого имеющегося на сегодняшний день наркотика. Это не просто химическое вещество, которое вызывает кратковременные вспышки эйфории или галлюцинации. Нет. «Цукиёми» — это путешествие в глубины подсознания, в самую суть того, кем ты являешься.       Тоби, стоя перед собравшимися и вдохновлённый собственной речью, продолжал объяснять механизм действия. Его уверенность была заразительной, и даже те, кто скептически отнеслись к новому продукту вначале, уже внимательно слушали.       — «Цукиёми» подобен осознанному сну, — объяснял он. — Но это не просто обычное сновидение, где всё расплывчато и призрачно. Этот продукт доходит до самых глубин. Он проникает в то место, куда не добирается собственное сознание, и заставляет его работать на вас. Представьте: вы ложитесь, принимаете необходимую дозу, и перед вами открывается мир, где вы — творец своей реальности. Вы видите то, что хотите видеть, и ощущаете то, что хотите ощущать. Принцип работы «Цукиёми» основан на воздействии областей мозга, отвечающих за сновидения, воображение и память. Препарат активирует нейроны, которые отвечают за восприятие реальности, и начинает перекодировать их так, что мозг воспринимает созданные образы как настоящие. Это похоже на работу во время фаз быстрого сна, когда человек видит яркие видения, но под воздействием препарата сны становятся полностью контролируемыми. Препарат вызывает глубокую синхронизацию между нейронами, что позволяет человеку самому выбирать, какие образы и чувства он хочет пережить. «Цукиёми» позволит проживать идеальную жизнь, — говорил Тоби, звуча всё увереннее. — И эта жизнь будет неотличима от настоящей. Вы испытаете всё: от нежного прикосновения любимого человека до ветра на лице, от аромата еды до глубочайших эмоций. В «Цукиёми» нет границ; вы сможете снова встретиться с людьми, которых уже нет в живых. Вернётесь в те моменты, которые давно потеряны. Построите отношения с теми, кто в реальной жизни никогда не ответил бы вам взаимностью. Это мир, созданный мечтами и желаниями, без боли и разочарований. Конечно, удовольствие это будет не из дешёвых, — продолжал он, скользя взглядом по собравшимся. — Но разве такая возможность не стоит любых денег? Я уверен, что цель оправдает все средства. Люди будут платить заоблачные суммы за возможность прожить ту жизнь, о которой они мечтали, даже если только во сне.       Тоби видел в глазах окружающих, что его слова оставили глубокий след. Все понимали, что «Цукиёми» — это не просто наркотик. Это был путь к созданию альтернативной реальности, которая могла заменить настоящую, некий соблазн идеальной жизни, который трудно было игнорировать.       Конан колебалась, слушая внушительную речь Тоби. Эти слова звучали заманчиво, особенно для той части её души, которая всё ещё терзалась болью утраты. Она чувствовала, как в ней просыпался откровенный интерес к тому, что он предлагал. Тоби, конечно, знал, на какие кнопки нажимать — человеческая слабость перед собственными желаниями была близка каждому. Конан, против воли, начала задумываться о том, каково бы это было — увидеть Яхико вновь, услышать его голос, прикоснуться к нему, пусть и в иллюзии. Картина идеального мира, где она могла бы вернуться в те моменты, которые навсегда остались в прошлом, стала слишком соблазнительной.       Однако, когда шлейф его слов замолк, их влияние стало ослабевать. Харизма Тоби и его почти безумная уверенность, захлёстывавшая всех вокруг, больше не звучала так убедительно. Конан испытала внезапное чувство презрения к самой идее. Этот концепт был глубоко аморален, мерзок в своей сути. Использование «Цукиёми» предлагало бежать от реальности в иллюзию, замещая настоящие воспоминания подделками. Да, они были бы реальными на ощупь, реальными на вид, но в своей сути оставались бы ложью — ложью, которая могла бы опорочить всё, что она держала в своём сердце.       Для Конан память о Яхико была священной. Она дорожила каждым моментом, каждым разговором, каждым прикосновением, храня это как драгоценное сокровище. Его смерть оставила рану, которая не могла зажить, но даже эта боль была частью той любви и жизни, которую она с ним разделила. И «Цукиёми», каким бы убедительным и соблазнительным оно ни было, неизбежно обесценило бы все воспоминания. Это была бы фальшивка, оскверняющая самое дорогое, что у неё осталось.       — О чём думаешь? — тихо спросил Нагато, подойдя ближе и обняв Конан за талию. Его голос был мягким, но в нём ощущалась скрытая тревога. Он всегда чувствовал, когда она уходила в свои мысли и тонула в них. — Взвешиваешь «за» и «против»? — добавил он, слегка наклонившись к её уху, будто хотел поймать мимолётный отклик.       Конан категорично мотнула головой, словно отметая саму идею.       — Нет, — отрезала она. — Всё это не имеет смысла.       Нагато внимательно смотрел на неё, его взгляд был глубоким, но без осуждения. Он знал, что за её холодной уверенностью скрывается иной спектр чувств.       — У каждого свой смысл, — парировал он спокойно, не пытаясь навязать своё мнение, но оставляя её размышлять над этими словами.       Конан вздохнула, плечи расслабились, но в глазах оставалась тень тяжёлых мыслей.       — Ну… — протянула она, подбирая нужные слова. — Я говорю за себя.       — Рад это слышать, — ответил Нагато с лёгкой улыбкой. Он аккуратно пригладил её волосы, затем наклонился и оставил поцелуй на её шее, желая утешить её своей близостью. — Я бы не имел права запрещать тебе, — продолжил он после короткой паузы, — но, полагаю, с твоей стороны это была бы измена.       Конан ничего не ответила, её молчание было красноречивее слов. Она знала, о чём он говорит, но не могла сразу найти подходящий ответ. Её чувства были сложны, как и отношения, в которых она жила последние годы.       Нагато продолжил, и его голос стал чуть грубее, будто слова, которые он произносил, причиняли ему боль:       — Впрочем, ты ведь и так продолжаешь любить его, даже находясь со мной, так что какая, к чёрту, разница?       Конан опустила глаза, но не отстранилась. Эти слова задели её, потому что в них была правда, которая всегда висела между ними. Тени прошлого никогда не уходили полностью, даже если они больше не говорили о Яхико вслух.

*

      Время шло — тянулось, чрезмерно растягивая однотипные будни подобно жевательной резинке, утратившей вкус, — но, тем не менее, шло. Жизнь не стояла на месте, хотя порой казалось, что совсем ничего не менялось. За неимением работы и пациентов, в чьи проблемы можно было уйти с головой, сосредоточиться было не на чем. Сакура была вынуждена остаться один на один со своими мыслями, от которых хотелось бежать сломя голову. Безделье убивало таких людей, как она, и Сакура не знала, как справиться со своим подвешенным состоянием. Она безнадёжно ждала, но, по правде говоря, ни на что конкретное не рассчитывала. Думать о том, что будет после того, как всё закончится, было страшно — не потому, что неизвестность пугала, а потому, что Сакура просто боялась на что-то надеяться. Говорят, если ничего не ждать, то и разочарование тебя не настигнет, но она всё равно ждала — иначе не получалось. А пока ожидание разворачивалось бесконечной лентой, щекочущей нервы, отрада была одна — Какаши. Насколько глупо было зацикливаться на человеке, который не хотел иметь с тобой ничего общего, настолько же глупо было и переживать по этому поводу, осознавая весь абсурд. Но разве Сакура могла повлиять на ситуацию, когда абсолютно всё складывалось против неё? Её влекло к этому мужчине, и она знала, что его точно так же влечёт к ней. Их близкое нахождение друг к другу не способствовало ничему иному. Следовало найти способ и отдалиться от него.       С тех пор как Саске впервые поговорил с Сакурой — действительно поговорил, а не ограничился парой холодных фраз, — ей стало казаться, что их отношения стали ещё более натянутыми. Всё, что касалось отношений их брака до этого момента, было чем-то привычным и хорошо изученным. Между ними всегда сохранялась дистанция, напоминающая Сакуре о её месте и положении в этой семье, и она всегда знала, чего может ожидать от Саске в тот или иной момент. Но теперь всё стало сложнее. Несмотря на его желание быть ближе, они всё равно отдалялись, казалось бы, с ещё большей скоростью, чем прежде. Он перестал проявлять инициативу относительно секса, и Сакура уж тем более не настаивала. Свой немногочисленный и довольно отстранённый интим они заменили совместными ужинами. Что же касалось обоюдного молчания, оно никуда не ушло. Говорить им было совершенно не о чём. Если Сакура раньше считала сложным завести беседу с Какаши, разговорить телохранителя в сравнении с собственным мужем было плёвой задачей. По крайней мере, в общении с Какаши не чувствовалось напряжения. Даже если они молчали, это совсем её не напрягало.       По поведению Саске было заметно, что он пытается что-то исправить, но абсолютно не знает, с чего начать. Сакура не мстила и не отыгрывалась на нём за прошлое, в котором он её игнорировал, но отчего-то сделать даже крохотный шаг навстречу и помочь ему у неё не получалось. Всё, что между ними сейчас происходило, казалось странным и отталкивающим. Сакура наблюдала со стороны и не хотела принимать непосредственного участия. Она плыла по течению, думая, куда её занесёт. А Саске, будто утопающий, цеплялся за неё, усложняя путь. Он тянул ко дну тогда и тянет сейчас. Иронию сей метафоры дополняло и то, что Саске действительно не умел плавать.       Очередной совместный ужин, который должен был стать моментом уединения, превратился в привычное молчание. Саске сосредоточенно надрезал стейк, и звук его ножа, скользнувший по стеклу тарелки, на крохотное мгновение оглушил Сакуру. Её сердце болезненно сжалось. В последнее время Сакура отказывалась от мяса, не в силах его выносить, и отдавала предпочтение фруктам и овощам. Безукоризненная лёгкость, с которой Саске разрезал жилистые волокна, вызвала неприятные ассоциации. Сакура инстинктивно отвела взгляд, сглатывая чувство тошноты, и подцепила вилкой обжаренную в кляре брокколи.       — Как обстоят дела?       — Как обстоят дела… — задумчиво повторил Саске, будто бы на самом деле обдумывал её вопрос, но Сакура знала, что он уже подготовил шаблонный ответ. Он отвёл взгляд от стейка, и его нож в правой руке замер, как будто этот ритуал был важнее их разговора. — Теперь гораздо лучше, когда ты оставила работу и находишься в безопасности.

      «Безопасность».

      Это слово отозвалось в Сакуре глухим эхом, заставив её сжать губы. Она ощущала, как раздражение накапливается, напоминая о том, сколько времени она уже провела взаперти, под чужой опекой, лишённая возможности чувствовать себя живой.       — И когда всё закончится? — выдавила она, чувствуя, как на языке горчит навязчивый вопрос. — Месяц, год, несколько лет? Когда мы сможем вернуться к нормальной жизни?       Не будь она настолько измотанной кардио тренировкой в зале, то непременно рассмеялась бы над такой формулировкой. Забавен был и тот факт, что жизнь под одной крышей с Фугаку отныне, витая на контрасте, считалась «нормальной».       — Без понятия, — ответил Саске, глядя прямо перед собой. — Если бы я мог тратить всё своё время на выслеживание Акацуки, не имея необходимости работать, всё уже закончилось бы. Но я не намерен похерить весь бизнес, который отец выстраивал десятилетиями.       Сакура сжала бокал вина чуть крепче, чем следовало, чувствуя, как раздражение разливается по её венам. Она знала, что для Саске дела клана всегда были на первом месте, но ей не давала покоя мысль, что всё это можно было бы решить быстрее, если бы он перестал разрываться на два фронта.       — Разве от Какаши не будет больше пользы, если поручишь ему что-то более стоящее, чем нянчить меня? — Сакура равнодушно пожала плечами, хотя внутри неё кипело волнение. — Ты мог бы заниматься бизнесом, а он бы отработал свой долг клану таким образом.       Она отвела взгляд, поднося бокал к губам и делая небольшой глоток вина, чувствуя, как терпкая сладость наполняет её рот. Ей хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, даже если это означало оставаться запертой в номере отеля. Тем более что возможности работать в больнице всё равно не осталось.       — От него нет никакой пользы, кроме твоего мнимого спокойствия, что я в безопасности, — добавила она с ноткой упрёка в голосе. Сакура знала, что её слова могли задеть Саске, но всё равно продолжила: — Верни мне Такеши, — настояла она, не поднимая на него взгляда. — Он отличный водитель и тоже умеет обращаться с оружием. Я всё равно почти не выхожу из номера. Пусть Какаши займётся тем, что у него хорошо получается, помимо чтения порно-книг в моём присутствии. Он бесполезен здесь.       Саске долго молчал, и это молчание было настолько тяжёлым, что Сакуре захотелось просто встать и уйти. Нервы были на пределе, но она не показывала этого, стараясь сохранить внешнее спокойствие.       В словах Сакуры был смысл, и Саске понимал это, но признавать вслух не хотел. Это был бы шаг назад — признание собственной уязвимости, слабости, а Саске привык полагаться только на себя и держать контроль над ситуацией. Втягивать Какаши ещё больше означало признать, что он не справляется сам, что его собственные силы и умения недостаточны. Это раздражало его, как заноза, не дающая покоя, но внутри он осознавал: без сторонней помощи никак не обойтись.       Какаши был опытным игроком в теневом мире. У него был за плечами не один год работы, где хитрость и интуиция значили больше, чем сила или умение управлять бизнесом. Саске, несмотря на свои боевые навыки и общие представления, оставался человеком делового мира. Его сила была в том, чтобы заключать сделки, выстраивать схемы и удерживать контроль над финансовыми потоками. Теневая же сторона, торговля информацией и манипуляции, были не его территорией.       Он ненавидел это чувство — ощущение зависимости от других, особенно от Какаши, который всегда выглядел так, будто ему всё давалось легко и без усилий. Тем не менее Саске понимал, что нуждается в нём. Какаши мог обеспечить ту безопасность и стабильность, которую он сам пока не мог гарантировать. Но признаваться в этом, даже самому себе, было как проглотить горькую пилюлю.       Саске сжал вилку в руке, не поднимая глаз на Сакуру. Её слова эхом звучали в его голове. Она была права, но он не мог позволить себе показаться слабым перед ней.

Особенно перед ней.

      — Я понимаю, о чём ты говоришь, — ответил он сдержанно. — Но это не так просто. Я не могу уйти в сторону и позволить другим заниматься тем, что должен делать сам. Это моя прямая обязанность, и я не собираюсь её перекладывать на Какаши.       — Попросить о помощи, когда ты в ней нуждаешься — не слабость, — парировала Сакура, словно читая его мысли. И неудивительно. Они прожили вместе достаточно, чтобы понять друг друга, даже несмотря на то, что их брак отчасти был фиктивным. Она хорошо знала его привычки, мысли, мотивы, и этот разговор был не первым, в котором её слова попали прямо в цель.       Саске сжал челюсти, её слова резонировали с тем, что он давно знал, но никак не мог принять. Гордость всегда была его опорой, тем, что заставляло двигаться вперёд, даже тогда, когда всё остальное рушилось. Он привык рассчитывать только на себя, идти вперёд, несмотря на риски. Признавать, что ему нужна помощь, означало открытое признание своей слабости, а это было недопустимо.       Сакура, не отводя взгляда, продолжила чуть тише, но твёрдость в голосе не исчезла:       — Отказываться от помощи, делая ставку на свою гордость — вот что настоящая слабость. И глупость, — добавила она, подчёркивая последнее слово.       Саске тихо вздохнул, не говоря ни слова. Он понимал, что она права. Но даже сейчас, сидя напротив неё, слушая её резкие, но справедливые слова, он не мог отбросить ту защитную броню, которую носил с самого детства.       — Ты думаешь, я не вижу? — Сакура слегка наклонила голову, изучая его лицо. — Ты так упорно пытаешься держать всё под контролем, но что в итоге? Ты устал, Саске. Мы оба заперты в этой ситуации, но ты не хочешь признать, что нуждаешься в поддержке. Это не про гордость, это про реальность. Ты не сможешь сделать всё сам. Даже если очень захочешь.       Её слова пронзили его как острые стрелы. Сакура видела его уязвимость, его слабость, которую он так тщательно пытался скрыть. Но в её голосе не было осуждения — только желание всё поскорее закончить.       — Ладно, — прошипел Саске, резко поднимаясь из-за стола. Его голос был тихим, в нём слышалась как ярость, так и сдержанная печаль. Он сделал несколько шагов прочь, бросив салфетку на край стола, словно терпение было исчерпано.       Сакура наблюдала за ним, чувствуя, как напряжение нарастает. Он снова убегал, закрывался в своей раковине, вместо того чтобы принять реальность, которая уже догнала его. Но она знала, что такие моменты для Саске были неизбежными — это была его природа, его привычка уклоняться от того, что он не мог контролировать.       Саске подошёл к окну, сцепив руки за спиной, и взглянул на неизменно яркий пейзаж ночного Токио. Сидя к нему спиной, Сакура не стала оборачиваться. Она позволила его словам раствориться в пространстве между ними, не продолжая разговор и не углубляясь в подробности. Её собственное эго не требовало доказательств и не нуждалось в том, чтобы каждый раз доказывать свою правоту.       Она спокойно отпила несколько глотков вина в полной тишине, ощущая, как напиток разливается по телу лёгким теплом. Поставив бокал на стол, взяла бутылку и налила себе вторую порцию, сосредоточенно наблюдая за тем, как вино наполняет прозрачное стекло и его насыщенный цвет отражается в мягком свете лампы. Тишина между ними была уже не гнетущей, а скорее мирной, как пауза перед прогнозируемой бурей, которая, возможно, и вовсе не наступит, ведь метеорологам свойственно ошибаться.       — Саске, — тихо позвала его Сакура, продолжая покручивать бокал в руке и наблюдая, как вино плавно плещется о кристально чистое стекло. Она немного помедлила, собираясь с мыслями, и, наконец, задала вопрос, который долгое время не давал покоя. — В тот день, когда ты предложил мне работу, могла ли я отказаться?       Саске не сразу ответил. Он молчал, взвешивая слова, и Сакура почувствовала, как напряжение снова оттолкнуло его от неё. Этот вопрос мучал уже давно, но спросить она никогда не решалась. Однако теперь, возможно, она могла себе позволить узнать чуточку больше. Положения дел это бы всё равно не изменило, но Сакуре хотелось знать.       — Нет… — Саске покачал головой, глядя на своё отражение в стекле. — Не могла.       Его ответ упал на Сакуру тяжестью, от которой у неё на мгновение перехватило дыхание. Ощущение было странным — она ожидала услышать это, но почему-то всё равно надеялась на другое.       Сакура замерла в попытке осмыслить это, и её взгляд застыл на кружащемся в бокале вине. Казалось, такой ответ должен был прийтись по душе. Саске был таким же заложником обстоятельств, как и она, и не имел прямого отношения к тому, что случилось. Она просто оказалась не в том месте и не в то время. Возможно, оперируй Саске в ту ночь доктор Шульц, его точно так же заставили бы работать на клан. А потом бы убили. Потому что варианта с женитьбой в его случае не имелось бы, как и совместного бэкграунда учёбы в старшей школе. Сакура спасла Саске на хирургическом столе, он же вернул долг тем, что взял её в жёны, тем самым сохранив ей жизнь. Осознание придавило её к стулу мёртвым грузом.