Воспоминания , но их не стереть

Не помню, сколько мы ехали. Я проваливалась в темноту и выныривала обратно, как пробка в ледяной воде. Очнулась от того, что машина остановилась. Двигатель заглох, и стало тихо — слишком тихо. — Дишь, вставай, — голос Валеры звучал мягко, с паузами, будто он боялся меня спугнуть. — Пойдём, я провожу до дома. Ключи где? Я трясущимися, маленькими руками полезла в карман. На удивление, ключи были там — хотя мне казалось, что я потеряла всё, включая себя, пока меня волокли по снегу за этой железной тварью. — Пожалуйста, — мой голос охрип, сорвался, — снимите с меня этот ошейник. Я снова начала плакать. Опять. Всё заново. Опять этот ошейник. Опять это состояние. Опять он. Всё повторялось — только в этот раз со мной. — Конечно, — сказал Валера, и в его голосе было столько сожаления, что у меня что-то сжалось внутри. — Пойдём в качалку, возьмём инструменты. Мы вышли из машины. Снег всё так же падал — лёгкий, спокойный, будто ничего не случилось. Мороз кусал щёки. Всё было как прежде — ничего не изменилось, кроме меня. И кроме них. В подвале уже был народ. Но когда я зашла, гробовая тишина опустилась, как бетонная плита. Все просто глазели. Мой внешний вид оставлял желать лучшего: волосы выбились, макияж поплыл, я была вся мокрая, а на шее красовался огромный ошейник с шипами. Я только сейчас заметила — он был точь-в-точь как тот. Может, тот самый. Я шла, пошатываясь. От ушибов, от стресса, от всего сразу. Валера держал меня за бок, крепко, но осторожно, и усадил на диван. Лампа подбежал первым — этот светлый, милый ребёнок. Принёс стакан воды. Я пила жадно, будто три дня не видела влаги. Потом отдала стакан. Руки тряслись так, что, наверное, всем было видно. — Умеете взламывать замки? — спросила я, дотронувшись до горла, потом до замка. — Я умею, — сказал Марат с опаской. Он знал, что старшие начнут докапываться: почему, как, зачем? Но он хотел помочь — я видела это по глазам. Он взял инструменты, подошёл, повернул мою голову, осмотрел замок. Что-то ковырял минут десять — и вдруг замок щёлкнул, открылся. Я сразу дотронулась до шеи. Там уже наливался синяк. Я поняла, что это просто так не пройдёт. Что это не последний раз. Что он не успокоится, пока не добьёт меня. Я сидела и смотрела в пол. Тупо, мать его, смотрела в пол. А что мне ещё было делать? Я была в шоке больше, чем все остальные. Потому что только я одна знала, что со мной хотят сделать и кто этот ОН. — Диан, я вот нихера не понимаю, — голос Зимы звучал глухо, но с нажимом. — Что это было? Он стоял напротив, руки в карманах, но плечи напряжены. Тот самый Зима — спокойный, даже равнодушный обычно — сейчас смотрел так, будто видел меня впервые. И не только он. Все смотрели иначе. Я для них открылась сегодня с такой стороны, что в голове не укладывалось. А у меня в голове как раз не укладывалось ничего. Я сидела на диване, смотрела в пол и чувствовала, как тело трясёт крупной дрожью. Не от холода — от всего сразу. Ошейник сняли, но на шее горело, и в голове горело, и в груди. — Я спрашиваю, — Зима сделал шаг вперёд, — что это было, а? — А что тебе непонятно? — мой голос сел, я еле выдавила слова. — Меня… меня волокли за машиной. Я… — Да я вижу, что волокли! — он не кричал, но голос поднял. — Я про то, кто это? Зачем? Ты вообще откуда такая взялась, что на тебя с ножами ходят и цепи надевают? Я подняла на него глаза. Он не злой был — просто напуганный. Как и все они. Просто первый не выдержал. — Ты думаешь, я знаю? — сказала я тихо. — Думаешь, я в курсе, кто это и зачем? Я сама… — голос дрогнул, и я замолчала, сглотнула ком в горле. — Ну так объясни! — Зима дёрнул плечом. — А я не могу объяснить, потому что сама ничего не понимаю! — ответила я уже громче. Не сорвалась — просто устала. Очень устала. — Я просто шла в магазин, меня чуть не изнасиловали, потом я забежала в ваш подвал, потом меня чуть не убили, а теперь вы ко мне с вопросами, будто я виновата! Зима открыл рот, но не успел ничего сказать. — Хватит, — подал голос Турбо из угла. Спокойно так, но твёрдо. — Не видишь, человек в шоке? Зима посмотрел на него, потом на меня. Выдохнул. Отступил на шаг. — Ладно, — сказал он уже тише. — Ладно. Потом. Он отвернулся к стене и закурил. Пальцы у него дрожали — я заметила. А я сидела и смотрела в пол. И понимала, что это ещё не конец. Что этот маньяк не отстанет. И что рано или поздно мне придётся рассказать им всё. Но не сейчас. Сейчас я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, но воспоминания я не могла стереть... Земля. 10 марта 1983 года Весна. Снег почти оттаял, птички пели, всё как обычно. Был сбор группировки «Земля» — старшие и скорлупа в сборе. Душевные наставления, кому-то пробили фанеру, кто-то дрался просто так. Всё как у всех. Но для «Земли» каждая встреча была тёплой — как и её душа, Диана. Ребята по очереди таскали ей гитару, и она играла свои песни. Так было и в тот раз. Вечер. Все расходятся по домам. Мы с Димой пошли вместе. — Пойдём здесь, — сказала я с опаской. — Не боись, Дишка, — усмехнулся он. — Пойдём подольше. У меня предчувствие, что скоро мы не сможем увидеться. Мы шли и болтали. Но моя тревога становилась всё сильнее. — Ди, завяжи шнурок, — сказал он с усмешкой. — Потом догонишь. Ничего, побегаешь — это лучше, чем упасть на асфальт. Я сопротивлялась, но всё-таки остановилась, присела на корточки. Дима пошёл чуть вперёд, закурил. Я завязала этот дурацкий шнурок, поднялась — и увидела. Рядом с Димой стоял мужчина. Он надевал на него ошейник. Всё произошло быстро. Мужик заметил меня, ушёл за поворот. На нём был тот же ошейник — такой же, как на мне сегодня. Та же цепь тянулась к машине. Я подбежала к Диме. Он лежал на земле, скрючившись от боли — этот урод ударил его в живот. Мои глаза залились слезами. Я держала его руку одной рукой, а другой пыталась снять эту хрень с его шеи, но там был замок. Дима посмотрел на меня. Улыбнулся — хотя я знала, что сейчас он заплачет. — Диш, милая, беги, — сказал он, и голос его уже ломался. — Беги подальше отсюда. Молю, спасайся. Он уже плакал. Мои слёзы капали на его куртку. Я вцепилась в его руку и не отпускала. — Отпусти руку, милая моя, — прошептал он. И тут машина дернулась. Я от неожиданности отпустила его руку. А Дима пнул меня ногой в живот — сильно, чтобы отбросить. Я скрючилась от боли, но успела прочитать по губам его последнее слово: «Прости». Всё. Его не стало видно. Только след от цепи на снегу. Я не буду рассказывать, что со мной было тогда. Можно догадаться — ужасно. Я побежала за ними. Падала, разбивала коленки, живот болел. Почти близко — машина и человек рядом. Я думала, это Дима. Да, это был он. Но не один. Я подбежала ближе и увидела. Над Димой — вернее, над его бездыханным телом — стоял тот самый громила. Он замахивался топором. Раз за разом. Поднимал вверх — опускал вниз. Бил в грудину. Кровь разлеталась во все стороны. Руки Димы лежали на сырой, грязной земле — почти чёрные от крови. Это были его нежные руки. Всё ещё разбитые костяшки. Мои любимые руки. Но они уже были холодными. Боже мой. Милый мальчик. Меня как парализовало. Я смотрела, как его убивают, и тихо прошептала себе под нос: — Зачем я отпустила твою руку? Та тварь меня заметила. Дальше — всё как в тумане. Он пошёл на меня с топором. Я испугалась, как овечка перед волком. Вся заплаканная, даже пошевелиться не могла. Мне было уже плевать. Человек, который был мне почти братом, умер. Был ли смысл жить дальше? Он подошёл не близко, но достаточно, чтобы я разглядела его улыбку. Уродливые жёлтые зубы, тяжёлые веки, густые брови. Одежда в крови, волосы мокрые. В одной руке топор — свисает вниз, пачкает штаны. Другая рука гладит окровавленное голое пузо. Он тихо сказал: — Ты следующая. Его улыбка стала ещё шире. Он развернулся, пошёл к машине и бросил через плечо: — Рыпнешься — убью сейчас. Я стояла и пошатывалась. Думала: «Можно я заплачу?» Куда ещё больше? Я и так уже захлёбывалась в слезах. Он поднял Диму — поставил его, как куклу. Голубые глаза смотрели на меня. Но они смотрели безжизненно. А он улыбался. Или мне уже казалось от стресса? Кровь капала вниз, на землю. Из живота свисали органы. Я всё смотрела, пока этот маньяк не надел на него чёрный мешок и не закинул в багажник. Он уехал. С моим Димой. Я начала гнаться за машиной, но боль в животе свалила меня с ног. Я упала на колени — прямо в его кровь. Меня разбили на много кусочков. Я свернулась калачиком в океане крови и органов и провалилась в темноту. Меня нашли под утро, часов в семь. Рассвет был серый, холодный, какой бывает только в марте, когда снег уже грязный, а небо висит низко, как потолок в подвале. Кто-то ехал на работу — мужик на старой «копейке», — увидел меня, свернувшуюся калачиком в луже крови, и заглушил двигатель. Я не слышала, как он подошёл, как тряс меня за плечо, как орал в трубку таксофона. Очнулась уже в машине скорой — от того, что мне кололи что-то в вену и кто-то плакал рядом. Мама. В больнице я лежала два дня. Всё это время я не говорила ни слова. Только смотрела в потолок и считала трещины на побелке. Врачи сказали родителям, что нужно везти меня в психиатрическую лечебницу — наблюдение, покой, лекарства. Мама плакала, папа молчал и курил одну за одной в коридоре, хотя курить ему было нельзя — сердце. Психушка. Это слово до сих пор отдаётся во мне тупой болью. Белые халаты, закрытые двери, запах таблеток и кипятка. Меня поселили в палату с девочкой, которая всё время смеялась без причины. Я не спала почти сутками — боялась закрыть глаза. Каждую ночь я видела одно и то же: Дима улыбается, потом его голова падает на грудь, потом кровь. Я просыпалась с криком, и санитары вкалывали мне успокоительное. На пятый день мне приснился сон. Мы сидим с Димой на лавочке в нашем дворе. Он живой, улыбается, только очень бледный. На шее — след от ошейника, но он его не прячет, не стесняется. Смотрит на меня своими голубыми глазами, такими тёплыми, какими они были только со мной. — Ты чего молчишь, Дишка? — спрашивает. — А что говорить? — отвечаю я. — Тебя больше нет. — Есть, — он берёт мою руку. Рука у него холодная, но я не отдёргиваю. — Я всегда с тобой. Просто теперь по-другому. — Я не смогу без тебя, — шепчу я, и слёзы текут по щекам, как тогда, в подвале. — Сможешь. Ты сильная. Я же тебя учил, забыла? — Дима, я отпустила твою руку… Зачем я её отпустила? Он вдруг становится серьёзным. Садится ближе, заглядывает в глаза. — Слушай меня внимательно. Ты сделала правильно. Если бы ты не отпустила — он бы и тебя забрал. А так ты жива. И это главное. — Но я не хочу жить без тебя! — А ты попробуй, — он улыбается, но в глазах грусть. — Для меня попробуй. Расскажи всё. Ментам, врачам, кому угодно. Не молчи. Обещаешь? Я киваю, захлёбываясь слезами. — И ещё, — он встаёт, уже прозрачный, будто вот-вот исчезнет. — Я тебя очень сильно люблю. Всегда любил. Прости, что не сказал при жизни. — Дима, не уходи! — Я рядом, — он уже почти растаял в утреннем свете. — Просто закрой глаза. Я проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. Щёки были мокрыми. Но в груди вдруг стало легче — будто камень, который я тащила всё это время, кто-то убрал. Я начала разговаривать с врачами. Сначала по слогам, потом предложениями, потом — целыми историями. Психиатр, пожилая женщина с усталыми глазами, слушала меня часами, кивала, записывала что-то в блокнот. В конце она сказала маме: «Острая реакция на стресс. Социальная адаптация возможна. Девочка сильная, справится». И они меня выписали. На седьмой день. В моё личное дело не занесли, что я лежала в психушке. Папа договорился — дал денег полицейскому. Просто заплатил, чтобы меня не клеймили на всю жизнь. Я потом узнала об этом случайно, услышала разговор родителей на кухне. Мама плакала, папа сказал: «Для дочери — что угодно». Вернулась домой — и сразу начались допросы. Ментовка была старой, с облупившейся краской на стенах и запахом махорки. Следователь, дядька с мешками под глазами, задавал одни и те же вопросы по десять раз. Я рассказывала всё, что помнила. Про ошейник, про цепь, про топор. Про лицо — запомнила каждую чёрточку. Про машину — тёмную, «Волгу» кажется. Меня водили на опознание, показывали фотографии, возили по городу смотреть на машины. Я смотрела и говорила: «нет», «нет», «нет». И только один раз сердце ёкнуло — когда показали снимок человека с такими же тяжёлыми веками. Но это был не он. Слишком молодой. Был суд. Я сидела в зале, сжавшись в комок на деревянной скамье. Адвокат — папин друг, седой и спокойный, как удав — говорил складно, уверенно. Меня оправдали. Сказали, что в силу возраста и психологического состояния я не могу нести ответственность за… за что? Я вообще не была ни в чём виновата. Но суд есть суд. Я пришла к «Земле». Собрала всех в подвале, где мы раньше тусили. Скорлупа, старшие — все смотрели на меня, и в их глазах я видела ужас. Я сказала: «Я ухожу. Жить здесь больше не могу». Тишина была такой густой, что можно было резать ножом. А потом встали пацаны один за другим: «Мы с тобой». Я пыталась отговорить, говорила, что это не их война. Они не слушали. «Земля» рассыпалась в тот день. Но каждый из них остался моим братом. Мама с папой не хотели больше жить в Москве. Слишком много воспоминаний, слишком много стен, где Дима ещё вчера стоял и улыбался. Мы переехали. А потом — ещё раз. И ещё. Из-за папиной работы мы сменили много городов, домов и квартир. Я привыкла собирать чемоданы за ночь. Привыкла не врастать корнями. Привыкла, что нигде нет «своего» места. Но он всё равно нашёл меня.