Отречение

Frank Sinatra - I’ll Never Smile Again

Perry Como - Sunrise Sunset

— Так что же это? Я в Рай не попаду? — Я бы на твоём месте даже на Ад не рассчитывала.        Дора улыбнулась, старательно подавила смешок, пряча веселье в подпирающей голову ладони. Она чуть прищурила глаза, превращая их в задорные щёлочки, постаравшись скрыть в них весёлый блеск.       В широком и низком стакане с красивой гравировкой медленно таял лёд, а молчаливый бармен будто бы специально куда-то ушёл, оставляя своих единственных посетителей наедине с пустыми стаканами. Кэтрин устало вздохнула и, постаравшись подавить в себе зарождение свойственного ей злостного негодования к сидящей рядом девушке, принялась очень уж раздражающе стучать ногтем по блестящему лакированному покрытию барной стойки, настукивая какой-то незамысловатый ритм. Бар с низкими потолками и тёмными стенами, на которых были были развешаны светильники, тускло освещающие помещение, картины в резных рамках, которые так хорошо вписывались в интерьер. Тёмный, почти чёрный паркет вычищен до блеска и только две дорожки грязных следов портили эту чистоту, которую редко кто нарушал этом месте. Аккуратно и со вкусом выставленные на полках бутылки алкоголя так и манили к себе, цепляли взгляд и привлекали, заинтересовывали своими этикетками, говорившие о том, что это были первоклассные напитки, доставленные прямо из-за рубежа. Можно было бы позариться на них, облизнуться, представляя себе всё то удовольствие, которое мог бы испытать, но вот вкус каждой был уже давно известен – постоянные гости этого заведения всё-таки. Стулья, обитые плотной бордовой тканью, идеально сочетающиеся с тёмным дубовым окрасом — извечные слуги после долгого рабочего дня. Они радушно принимают и даже не скрипят, тихо возмущаясь восседавшему на них. Дают опору для пьяных, дарят комфорт для уставших и являются неотъемлемым атрибутом этого места, которое так давно примечено и облюбовано. Приглушённый свет и хороший алкоголь шли рука об руку, проводя каждого к осознанию своей сонливости и незамеченной доселе усталости, побуждали к заказу ещё одного, на этот раз точно последнего стакана, который и станет проводником в мир без грёз.       Извечно пустой бар, в котором не было посетителей кроме двух девушек, которые имели привычку склоняться друг к другу, но не шептать, стараясь сделать так, чтобы их не услышали — никто их и не слушал. Тишину пустого и безлюдного места всегда нарушала еле слышная ненавязчивая музыка, которая доносилась откуда-то из глубины помещения. Может даже мужчина с уставшим лицом и идеально выглаженной рубашке включал эти песни в джазовом стиле — по нему было видно, что он являлся любителем уже ушедшей, почти что забытой всеми эпохи, которая когда-то так полюбилась людям за океаном. Была бы приятная, почти что успокаивающая атмосфера, если бы не прекращающийся стук аккуратным коротеньким ногтем, кожа вокруг которого была вся в маленьких ранках. Молчание тянулось вязкими липучими минутами, не произнесённые слова собирались в один большой ком, клубок, в котором давно утерялась суть и причинно-следственные связи, став одной большой массой того, что стоило сказать, но никогда не произнесётся. Они не нарушали молчания. Две девушки терпеливо ждали прихода того, кто нальёт в их стаканы положенную порцию терпкого виски уже отточенной за долгие года рукой.       Веки приятно потяжелели, зевок подавлялся с трудом, а весь тот выпитый до этого алкоголь расслаблял, убаюкивал. Барная стойка казалась таким привлекательным местом для сна — хотелось положить на неё голову, устроится по-удобнее и хорошенько отоспаться. Чёрный кожаный плащ с затёртыми локтями и пятнами как некстати соскользнул со спинки стула и с тихим шорохом приземлился на пол, оставаясь и покоясь там тёмной бесформенной кучей. Поднимать его не было ни сил, ни желания. Дора какое-то время с непринуждённой задумчивостью разглядывала знакомый и изученный до мелочей профиль рядом сидящей девушки и, убрав руку от своего лица, сказала, совершенно спокойно озвучила вынесенный собой же приговор без какой-то грусти или сожаления:        — Ты тоже ведь в Рай не попадёшь.        — Я знаю.       Разговор снова зашёл в тупик и оказался полностью исчерпан всего парой фраз. Всё это было слишком уж непривычным, спокойным и тихим. Весь этот вечер был таким умиротворённым, что начинал вызывать подозрения, от которых тут же попытались отмахнуться.       Дора показательно вздохнула и отвернулась, периферийным зрением продолжая следить и наблюдать. Поморщила нос и дразняще выпятила нижнюю губу, ожидая пока к ней повернутся, увидят её лицо и нахмурятся. Хотелось как-то разбавить скуку, которая слишком неожиданно накатилась на неё, но никакой реакции всё не было и не было. Кэтрин, которая прямо сейчас сидела рядом и бездумно водила пальцем по поверхности, была легко поддающейся провокациям, взрывной, такой живой и эмоциональной; она могла подолгу возмущаться и начинать спор, в котором с жаром отстаивала свою точку зрения, при этом крича во весь голос, думая, что крик сделает её правой. Характерная и громкая, слишком убеждённая в верности и правдивости своих идей и помыслов, бойкая и буйная, шумная. Можно было бы назвать её истеричкой, но на деле та была такой только с Дорой. Всегда так горячилась при разговоре с ней и поэтому она знает Кэтрин именно такой. До этого дня.       Дора не отводила от неё взгляда, наблюдала за тем как та с забавным упорством продолжала смотреть в свой стакан с будто бы напускной задумчивостью, пытаясь сделать вид, что в её голове сейчас открывается только ей доступная истина. Дора знала Кэтрин лучше всех, поэтому могла с лёгкостью сказать, что та сейчас пытается показаться тем, кем не является. Она другая — не непостижимая, не такая уж и загадочная или таинственная. Она могла бы даже предположить, что в белокурой головке с истончёнными волосами сейчас происходит что-то вроде взрыва от тихой злобы к ней, но на удивление она хорошо это сдерживала. По какой причине — неизвестно, но был уж слишком сильный соблазн узнать. Взгляд неторопливо переместился с чужого острого профиля на её небольшие обветренные руки, кожа которых была покрыта мелкими полосками давних шрамов. Подняла глаза чуть выше и посмотрела на деревянный крестик, что всегда был заботливо спрятан под рубашку, но вдруг решил выскользнуть из-под одежды и теперь размеренно качался вместе с дыханием девушки. Может она и упустила тот момент, когда та, о чём-то задумавшись, вертела его в пальцах как обычно делала, но даже если так? О чём же та так усердно размышляла? Снова посмотрела на её лицо и не нашла ответа — пустое оно было, может даже уставшее, измученное после нескончаемых рабочих дней, которые, казалось, не имели конца. Это был первый, отведённый только для них тихий вечер, который наконец-то настал и позволил выдохнуть после череды долгих непрекращающихся заданий.       — И ты с этим так легко миришься?       Дора на мгновение прикрыла глаза, думая о своём же вопросе. Знала ведь ответ, так зачем спрашивала? Хотела услышать что-то другое? Узнать, что Кэтти поменяла своё мнение и теперь вдруг стала недовольна, бессильно зла на свою участь? Может она и хотела этого. Хотела, чтобы она сопротивлялась тому, что ей уготовал её Бог и вершила сама свою судьбу, а не слепо следовала тому, что, по её мнению, неизменно. Дора бы не хотела, чтобы Кэтрин была безвольной и скованной своей же верой.       Как можно с детских лет верить в Бога, обращать к Нему искренние, сердечные молитвы, но с покорностью принимать тот факт, что обречена на вечность в Аду? Разве это справедливо? Разве это стоит того? Она бы не хотела, чтобы Кэтрин стала заложницей обманчивых мечт о Покое в Раю. Они не заслужили Покоя, но, разве, он будет существовать там, за границей жизни? Мнимая идея, которая нашла отклик в миллионах сердец по всему свету сковала даже ту, кто отбивался от тех, кто хотел заключить её в кандалы.       — Решение Суда Божьего – это то, что я не вправе подвергать сомнению. Я и сама знаю, что не заслужила Покоя, – тихо ответила Кэтрин.       Дора упёрлась в неё взглядом даже не пытаясь скрыть своего разочарования в чужих словах. Кэтти, моя милая и наивная девочка, ты настолько отчаялась? Скажи, неужели ты всё ещё веришь в то, что тебя спасут? Доброе создание с таким скверных характером и правда обречено на вечные муки, которые с таким покорством принимает? Уж помилуйте, она не может в это поверить.       — И для чего тогда ты всё это делаешь, если заранее знаешь, что обречена? Что тебе даст Бог? Мнимую надежду на спасение? – Дора не старалась скрыть всю иронию и насмешку, что вложила в свои слова. Извечная противница идеи религии и веры, считающая их бреднями и сказками. Таким как она нет места в храмах и соборах, таких как она не заметят прикладывающимся к иконам с тихим трепетом на лице, уличив словно в преступлении. Да, глупо отрицать то, что исторические личности, описанные в писаниях и правда были, они существовали, но разве это не просто приём, чтобы добавить реалистичности изначально ложной истории? Кэтти, твой Бог и правда умер на кресте из-за любви к тебе и остальным людям? Так что же за любовь это такая, если ты страдаешь. Не скрывай, не прячься за ветхим фасадом — я всё вижу, знаю, что ты, как бы не старалась убедить себя в своих словах, разочарована тем, что не достигнешь Рая. Ты хочешь Покой, хочешь блаженство и не мне тебя осуждать за это желание.       — Вера даёт мне силы, - она склонила голову, голос стал приглушённым и неразборчивым, но Дора понимала её. Лучше любого кто когда-то ходил по этой земле она знала ту, кто шептал ей откровения. Было бы что-то ценное в этом разговоре, если бы они обе его хотели. Дора смотрела на то, как та упорно глядела лишь на свой пустой стакан, будто именно там Кэтрин разглядела весь смысл своей жизни.        Будто в этом гранёном стакане с полу-растаявшими кубиками льда она разглядела своего Бога.       Дора смотрела на неё, кажется, будто даже не моргала и думала. Разглядывала её так, словно пыталась отпечатать на сетчатке глаза всё то, что давно стало привычным и таким знакомым. Она знала всё в мельчайших деталях о той, кто был перед ней, знала абсолютно любую мелочь и будто бы каждую мысль, которая так часто не была скрыта от окружающих за какой-то тайной. Кэтрин никогда не была сложной загадкой — не в её стиле это было. Но сегодня, в эту минуту, что-то так и кричало в голове Доры, било тревогу о том, что от неё что-то скрывают. Поэтому она лишь понадеялась на то, что вот-вот и произойдёт то, что рассеет её опасение и расставит всё по нужным местам, вернёт в круговорот привычных событий, которые уже долгие годы были цикличны и предсказуемы.        Этот вечер не имел права быть особенным. А если он и станет таковым, то только из-за того, что Кэтрин уверит себя в правдивости гороскопа на день, которые крутятся по телевизору каждое утро. Поверит в то, что именно сегодня Львам нужно быть спокойнее и менее эмоциональными. Тогда ты врунья, Кэтти. Зачем ты врёшь сама себе? Ты ведь далека от холодности ума и ясности взгляда — твоё сердце обжигающе горячо, а глаза запелены чистейшими эмоциями. Знаю, что хочешь сорваться, поддаться злости и обиды на то, что задела твою святыню, твою веру. Ты готова отстаивать её с пеной у рта, так почему же ты молчишь? Назови меня безбожной и обречённой на погибель и тогда я рассмеюсь тебе в лицо. Мы обе устали, так почему бы нам не провести свободный вечер так, как мы привыкли?       — И только? Разве твой Бог стоит того, чтобы ты ходила каждое воскресение в церковь и на коленях выпрашивала прощение за те действия, которые тебя кормят? - наконец-то вернулся бармен и налил им алкоголь.       Дора сделала глоток и почувствовала обжигающее тепло и приятную терпкость на языке, млела от растекающегося жара в горле, в пищеводе и, наконец, глубоко внутри себя. Алкоголь, хоть и на пару минут, но заставляет её таять изнутри, наполнять, давая на короткое время возможность почувствовать себя живой, полной до краёв естественным теплом, которое давно забылось. Она потёрла ладони друг об друга, согревая пальцы.        — Стоит того, чтобы на тебя кидали косые взгляды, когда узнавали о твоей вере?- продолжала она, стараясь сфокусировать взгляд на напарнице. Ожидание, к её удивлению, длится непозволительно долго, но Дора терпеливо ждёт уже известный ей ответ.        — Стоит. – Кэтрин не говорит шёпотом – её голос чёткий, уверенный и звучный. Никогда и ни за что она не отступит от своих убеждений, не склонит послушно голову, молча кивая с согласием, наконец признав правоту всех тех, кто говорил ей о заблуждениях, об ошибке и всеобщем презрении в чужих взглядах и словах, обращённых к ней.       Чужая непреклонность всегда побуждала сказать что-то ещё, что-то едкое и насмешливое, потому что Доре очень уж нравилось видеть эмоции на чужом, покрасневшем от злости, лице. Кэтти всегда была забавной, но вместе с этим и грубой, пыталась задеть за живое, а по итогу всегда получала широкую радостную улыбку на чужом лице – Дора всегда любила с неё смеяться, заходясь в долгом и искреннем хохоте, который заставлял живот болеть, а слезы радости выступать на глазах. Она бы хотела, чтобы снова всё было как обычно, но чужая сдержанность пресекала любые попытки, азарт стремительно затухал и по итогу оставалось одно лишь желание заткнуться и пить, пить и пить. Пить, чтобы был предлог к молчанию. Пить, чтобы отвлечься от мыслей в голове. Пить, чтобы придумать новую глупость и потом списать на опьянение.       Прикрыла глаза и сделала большой глоток, смаковала вкус и чувствовала как щеки начинают краснеть от жара в теле и, позволив одной случайной мысли промелькнуть в голове, поперхнулась, заходясь в сдавленном кашле. А вдруг она всё знает? Осторожно покосилась на сидящую рядом, прищурила тёмно-зелёные глаза и попыталась найти хоть какое-то подтверждение своей догадки. Надеялась на то, что ничего не отыщет и облегчённо выдохнет, покачав головой и слабо улыбаясь чужому неведению. Кэтти не могла знать – она могла бы предположить, заподозрить, но не более. Хорошо, что порой она не способна видеть дальше своего носа и своих убеждений, уверяя себя в правдивости своих мыслей.       Мужчина, стоявший за барной стойкой и молча протиравший бокалы до блеска, мельком взглянул на них, задержал взгляд на хмурой белокурой девушке с растрёпанными волосами и недовольно поджимающей губы. Равнодушно посмотрел на чужой крест, почти ударяющийся об края стакана и тут же отвёл взгляд, продолжая заниматься своим делом. Дора видела как тот чуть поморщился, отвернулся и показал всем своим видом, что он атрибут этого бара, а не живой человек, который может слышать тему их разговора.       Чёрные пряди волос раздражающе падали на лицо, лезли в рот и глаза; галстук на шее душил; белая рубашка опять была вся в пятнах, которые уже не было никаких сил и желания выводить. Вдруг стало душно, воздух показался спёртым и тяжёлым, а тишина между ними была уже невыносима.        — Дора, - Кэтрин подняла на неё глаза и впилась взглядом своих голубых глаз в чужое лицо. Дора, смотря на неё в ответ, почти что задержала дыхание и поверила в свои опасения. Быстро отмела повод для волнения и понадеялась на то, что, наконец, получит то, что хотела и никак не переменила выражение лица, оставляя свои эмоции недосягаемыми для той, кто на неё смотрел. Кэтрин правда старалась вглядеться в её глаза, отыскать в них хоть что-то, но бросила попытку, заметив малейшее изменение и отмечая что от неё специально всё в очередной раз скрыли. Вздохнула почти разочарованно и обнадёжила, лишив последней надежды на веселье. – В Аду страшно.        Дора рассмеялась. Смеялась, потому что именно этого она сама же и ждала от себя. Не должна она забываться и воспринимать слова Кэтрин всерьёз. Поверить, что она может о ней заботиться? Помилуйте! Очень плохая шутка, в которой быть не может даже доли правды. Кэтрин говорит так, потому что её ведёт незримый долг перед собой, желание уверить саму себя в том, что ей не настолько невыносима Дора как есть на самом деле. Не забывайся, Кэтти, просто признай, что тебе на ухо шепнула интуиция побыть душкой хоть раз. Никогда ей не верь, она всё врёт и направляет в неправильную сторону, в не то русло. Поверь себе, прочувствуй свои эмоции и поддайся им, показав себя настоящую, искреннюю, далёкую от проповеди о безграничной любви к ближнему.       — Ну да, да, я знаю, - Дора всё дальше продолжала улыбаться и с весельем смотреть на неё, насмешливо склонив голову в сторону. Знала почти наизусть каждую идею, которую ей в порыве воодушевления рассказывала Кэтрин, вычитав в очередной книге, направленной на раскрытие сути религии или философии Средневековья. Так часто становилась невольным слушателем долгой речи, во время которой перескакивали с темы на тему, смешно оговаривались, спешили рассказать и допускали ошибки в речи, запинаясь и забывая дышать. Спустя столько времени Дора могла бы даже поучаствовать в споре на эту тему и, может даже, выйти победителем, если бы её когда-то это интересовало.        — Я не об этом.        — А о чем? – улыбка не сходит с лица ни на секунду.       Она задумалась. Почесала кончик носа, отвела взгляд в сторону, покрутила в пальцах крест и наконец-то посмотрела на неё. В ответ знакомая улыбка и снисходительное выражение лица, а значит в голове уже подготовлены контр-аргументы и придумана ответная речь, которая, по её мнению, способна в пух и прах разбить всё то, что скажет Кэтрин.       — Ты не настолько плохой человек, чтобы забывать о твоих хороших качествах, - она собиралась говорить и дальше, но была тут же прервана Дорой, которая отмахнулась от неё рукой.        — Пока ты не наговорила глупостей я хочу напомнить тебе о том, кем я являюсь. Кэтти, никакое раскаяние у ног священника не спасёт меня от кипящего котла, - казалось, что она была будто бы рада тому, что говорила. Кэтрин, смотрела на неё и, чуть нахмурившись, вдруг отметила для себя чужую улыбку, которая иногда была слишком уж широкой и довольной-довольной, но сейчас вдруг показалась... печальной ли? Выглядела ли Дора в этот момент так, будто за что-то извиняется или это всё было лишь воображением? Было ли это лишь желанием увидеть хоть что-то на этом лице?        — В тебе есть хорошее. – Почему то её голос дал слабину и чуть дрогнул. Так, словно она сомневалась, но хотела верить. Надеялась, что где-то внутри Доры есть хоть какая-то сохранившаяся и припрятанная далеко доброта и чувство сострадания к себе. Или, ну хотя бы, к другим.       — Может и так, но кто оценит это? Уже здесь втоптали в грязь добро и сострадание, любовь и заботу, осуждают тех, кто проявляет всё эти чувства. Разве этот мир достоин Рая?        — Если ты всю жизнь видела лишь греховность и жестокость в людях, видела эту жизнь через призму отчаяния, то это не значит, что везде и всегда так будет. - Чужое лицо будто бы ожесточилось, но потом, словно опомнившись, оно переменилось, расслабляясь и мирясь с тем, что её слова не найдут отклик в чужом сердце, - мир лучше, чем ты думаешь, Дора.        — Мир, о котором ты говоришь, благосклонен лишь к некоторым. Хорошо живётся тем, кто особенный. И ты, заметь, тоже не в их числе.        — Именно поэтому Вера и помогает мне не погрязнуть в том же болоте, что и ты! Она даёт мне силы не скатиться в то же самоистязание, что и ты!        Улыбка Доры стала шире. Она добилась своего — девушка начала постепенно, неосознанно повышать тон, а значит что и до желанных криков и ругани осталось немного.       — Не забывайся, Кэтти. Ты сидишь тут со мной, работаешь в том же месте что и я, делаешь всю работу вместе со мной и ты пытаешься убедить меня в моей неправоте? Ты в том же болоте, что и я.       Дора развернулась на стуле, перевесилась через низкую спинку и протянула руку, чтобы поднять с пола свой плащ. Хотела хоть на пару секунд скрыть, спрятать своё лицо от подруги, уйти из под её взгляда. Она понимала, что ей хотели донести. Она всё это прекрасно осознавала. Она давно поняла позицию своей напарницы, но та, кажется, наоборот не хотела оставлять её в покое до тех пор, пока они не сойдутся в едином мнении. Кэтрин не собиралась сдаваться и оставлять свои попытки переубедить Дору. В глазах Кэтти та давно сдалась и смирилась со своей судьбой. В её глазах она безвольная, та, кто сама роет себе яму, чтобы потом в неё лечь. Ещё и с довольной улыбкой. Дора бы не хотела этого, но уже ничего не изменить – слишком поздно. Легко подцепила рукой изношенную одежду, обтрусила от несуществующей пыли и повесила обратно на спинку стула, вновь поворачиваясь к девушке. Встретилась с корящим взглядом и даже не удивилась.       — Кэтти, я правда не понимаю чего ты хочешь добиться от меня этим разговором.        — Я хочу, чтобы ты раскаялась.       Дора, прыснув, постаралась сдержать смех, но не смогла, разрушила спокойную атмосферу и поддалась своему веселью, заглушая тихо игравший на фоне джаз и стук переставляемых барменом бутылок на витрине.       Ох, если бы милая Кэтрин знала сколько раз Дора винила себя за то, что делала в прошлом. За то, что делала в настоящем. И за то, что, без сомнения, будет делать в будущем. Сколько бессонных ночей она провела, смотря в потолок, часами виня себя за своё рождение? Винила себя за своё существование и бренную жизнь, которые проживала попросту. Но всему в этом мире приходит конец – эдакий закон вселенной. Конец пришёл и её мукам, когда она полностью себя разбила, разрушила и втоптала в асфальтную пыль огромного города.       Когда приходишь к осознанию того, что что-то внутри тебя окончательно сломалось, то любой полностью потеряет способность на всякие чувства и эмоции. Всё становится тошнотворно серым, однообразным, все лица стираются и смешиваются в одно неясное пятно, все события перемешиваются между собой и уже не поймёшь, что было, с кем и когда. Появляется сомнение в своих собственных воспоминаниях и уже не различить где была реальность, а где всего лишь выдумка – всё теряет значение. Так если уже всё равно, то зачем, спрашивается, раскаиваться в чём-то? Если Богу важно увидеть искреннее сожаление, то тогда Дора свою часть выполнила. Или же она недостаточно страдала? Недостаточное количество раз просила прощение у своих родителей? Недостаточно мучилась? Что ещё она должна сделать, чтобы получить расположение Бога? Ах да, как же она могла забыть! Нужно в Него, как минимум, верить. Но как она может верить в Бога, который хочет, чтобы Его постоянно хвалили? Но кто поверит в существование Всемогущего, если Он с самого момента зачатия предрешил её судьбу? Кто поверит в того, кто заставил пройти её весь этот путь, с самого начала не дав ей и шанса на это чертово спасение Души? Если ей предписано попасть в Ад, то пусть так и будет. Хотя бы подальше от этого проклятого Бога, который повёл за собой людей, дав им одну лишь призрачную надежду на Вечный Покой.        — Я не верю в Бога.       Дора вытащила из кармана кошелёк, вынула смятые купюры и протянула их Кэтрин с абсолютно бесстрастным лицом.        — Эй, куда ты? - она удивлённо подняла брови и посмотрела на свою подругу, которая молча надевала свой плащ сверху испачканной кровью рубашки, отрешённо смотря куда-то в сторону. Не заметить резкую перемену в чужом поведении было невозможно, поэтому она испытывающе смотрела на ту, кто так неожиданно переменился, ища причину в своих словах.       — На встречу.       — Он вызвал тебя?        — Да.       Было понятно, что никто её никуда не вызывал, никто не звонил, не писал сообщений и не отправлял посыльных. Глупая отмазка в духе Доры, в которой такой очевидный обман и ложь, но сказать что-то против Кэтрин не решилась. Если та уходит, то значит сама этого захотела, а причины, будь добр, сам найди или придумай.       Кэтти опустила взгляд на деньги в своей руке, допила одним большим глотком свою порцию и с громким стуком поставила обратно на барную стойку, там же и оставила деньги не дожидаясь сдачи. Дора уже успела покинуть помещение. Схватив свою куртку, она выскочила на улицу, оглядываясь по сторонам и стараясь увидеть знакомый силуэт в свете ночного фонаря. Хотелось позвать Дору, но тут же опомнилась и подавила желание, вспоминая о гордости. Не будет же она бежать за ней как послушная собачка? Издеваться ведь будет. Лицо Кэтрин на мгновение осветил огонь зажигалки и она сделала длинную затяжку, шумно выдыхая сигаретный дым.       Совсем недавно было Рождество. Под бордюрами лежал грязный, медленно тающий снег.              

***

      Lana Del Rey - Born to Die

      Никто не способен предугадать чью-то смерть. Люди ждут рождение и пугаются мысли о погибели, запугали всех ужасом конца жизни и возвели в самый главный страх всего человечества. Смерть всегда была, если и будет всего лишь частью бытия, неминуемым концом, от которого все всеми силами пытаются убежать. Сколько уже существует легенд о чудотворных зельях, мистических заклинаниях, алхимических опытов и прочей ереси, которую люди придумывают лишь бы не мириться с неизбежным. Кто бы радовался жизни, если бы не существовало смерти? Заранее зная весь исход, любой захочет воспользоваться дарованными ему годами и прожить такую жизнь, чтобы на смертном одре не жалеть об упущениях. Никто и никогда не сможет узнать наверняка, что будет там, за границей Жизни. Многие верят в реинкарнацию, в бесконечный цикл жизни и смерти, в котором Душа навсегда продолжит своё существование до тех пор, пока не достигнет Сансары. Некоторые надеются на несчётное количество Богов, возносят к ним молитвы и следуют предписаниям, которые уж точно позволят им приблизится к желанному. Есть и пресловутый Рай и Ад, которые слишком уж категоричны по своей сути. Молился, верил, следовал заповедям – направляйся на Небеса и ближайшую вечность порхай в облаках, поднимаясь в воздух с помощью больших белоснежных крыльев, которые являются олицетворением твоей Души. Ты чист, ты свят и непорочен, а значит голова твоя пуста, потому что в ней только свет, который сжигает дотла любую черноту. Совершил малейших грех и не раскаялся? Готовься к нескончаемому мучению в горящей яме, полной криков о помощи и боли. Ты будешь страдать, рыдать, корчится в муках, но никогда не найдёшь и секунды подумать о чём-то – единственной мыслью станет желание о смерти, которая никогда не настигнет тебя. Ты уже мёртв, а значит пути назад больше нет. Не только назад, но и в любом другом направлении – ты раб своего греха, а значит понесёшь за него должное наказание.       Но, несмотря на всё, есть люди, которые являются приверженцами науки, которая никогда не докажет существование чего-либо мистического, неподдающегося объяснению места, куда отправляется Душа (если она и правда есть). Небытие – вот он, конец. Бескрайнее ничего, абсолютная пустота. Дора всегда верила именно в это. Не признавала ничего иного кроме как места вне понимания человеческого ума. Разве будет справедливо отправить Душу уставшего человека туда, где он продолжит своё существование, хотя именно от него и бежал? Почему же люди настолько боятся смерти, что готовы убедить себя в том, что даже после неё будет что-то ещё? Успокойтесь, вы умрёте и больше не будет в вашей голове страха, ужаса или отчаяния. Вас похоронят, так и быть, следуя традиции вашего народа, но какое будет дело вам после последнего вздоха? Не переживайте, вас ждёт Покой, который вы даже не сможете осознать – нечем.       Вся жизнь Доры была непрекращающейся борьбой за своё существование, которое, на деле, не имело никакого смысла. У неё не было цели, не было мечты – всё осталось в детстве, когда она ещё была способна уверить себя в необходимости достижение чего-либо. Помнит, что когда-то просила о свободе, о жизни без оков и широкому простору для мысли. Представляла себе жизнь, в которой была вольна делать то, что хочет именно она, что сможет найти в себе силы найти верный путь и пойти по нему без оглядки назад.       Но у неё нет будущего, никогда не будет свободы, она никогда не сможет дышать полной грудью и мыслить так, как хочет только она. Всё это время её вёл лишь один человек, который не давал ей выбора и лишь подталкивал в спину, когда она хотела было вернутся на перепутье и пойти другой дорогой. Речь не о Боге, а о ком-то более реальном. В жизни Доры никогда не будет Бога, потому что отыскав Его, она бы сгинула под этим светом. Речь о человеке, милость которого воспринимается как некое Чудо, а Кара которого поистине страшна.       Речь о том, кто вершит всю её судьбу. И этот «кто-то» не что-то всевышнее, недосягаемое – он также реален как и всё в этом мире. И он никогда не помилует её, позаботившись. К его ногам нельзя прильнуть – изобьёт, его руки нельзя поцеловать – ударит. Он не чувствует жалости. И, может, так и надо?       Жалость — это позорно. Жалость — это для слабых. Жалость — это не для Доры.       Годами в ней взращивали стойкость, которую она никогда не променяет на отчаяние и слепую веру безвольного человека в лучшее. В ней не должно быть слабости — ни к себе, ни к другим. Тогда откуда это, волной обрушившееся, вытесняющее весь разум, желание обнять себя за плечи и разрыдаться как дитя?       Тишину разрезал громкий хлопок и судорожный выдох. Щека болезненно пульсировала, краснея, а взгляд ожесточился, теряя норовившие показаться в них эмоции.       Слезы давно выплаканы, страх побеждён и оставлен в прошлом, а слабость настолько непозволительна, что будет проще вспороть себе живот, чем поддаться чувству бессилия перед трудностями. Дора не имеет права на чувства, не имеет права на эмоции.        Так будет лучше. Так будет проще.        Её образ жизни не предусматривает нежность и любовь, не даёт право на привязанности, запрещает быть полноценным человеком. Она – инструмент, холодный металл, который знает лишь как нести за собой смерть. Она никогда не должна была рождаться. Она не имела на это права. Но она тут, она жива, а значит должна нести наказание за своё рождение.       Она не забыла то всепоглощающее чувство вины, когда осознала причину смерти её родителей, которые погибли из-за неё. Они ведь так хотели растить своего ребёнка в спокойствии и тихой радости детства, неужели всего из-за этого желания они должны были погибнуть? Дора, ты никогда не должна была рождаться, своим истошным криком новорожденного младенца вершить чужие судьбы и селить в голове твоего отца идею бежать как можно дальше вместе с семьёй.       Она знала, что ей предписано страдать. Ей не найти выход, начав свою жизнь заново и позабыть о прошлом. Никогда не будет легко и просто, никогда не дадут инструкцию или подсказку, пожалев её. Ты же знала это изначально, даже ребёнком уже пришла к понимаю этой простой истины, так почему же продолжала жить? Погибла бы и не мучилась дальше, но нет, ты ведь, на самом деле, такая слабая и беспомощная, не смогла добровольно пойти на смерть не ища слова «против». Почему же ты до этого так держалась за жизнь, Дора? Ты с самого начала, возвращаясь к мысли и мечте о свободе, представляла лишь смерть, знаешь это?        Ты должна исполнять приказы молча, беспрекословно. Это – твоя обязанность, неужели ты хочешь отбросить прочь единственную вещь, которую ты всегда делала хорошо? Ну же, вспомни радость, вызываемую теми редкими хорошими словами, когда ты вновь и вновь возвращалась из самого пекла, блестяще выполнив своё задание? Неужели это не ценно для тебя? Одумайся, глупышка, тебе ещё столько всего предстоит сделать. У нас ещё так много врагов и недругов, которых ты устранишь.       Ты будешь выполнять любой приказ, знаешь же, понимаешь. Ты безвольна, но так злишься на Кэтрин за то, что она смогла уйти прочь от жизни, полностью выстроенной кирпич за кирпичиком из мыслей о работе. У неё есть то, к чему она стремится, но ты, как самая настоящая эгоистка, пытаешься вернуть её с небес на землю, уверив в ложности её убеждений. Признай, что у тебя просто нет сил и воли на то, чтобы позволить себе мыслить также высоко как и она.       Твоё мышление плоско и посредственно, Дора. Ты так цепляешься за свою мнимую индивидуальность и образ, что вызываешь даже жалость. Так сильно затерялась, запуталась в себе, но даже не пытаешься хоть как-то исправить ситуацию. Тебе плевать на себя или ты просто надеешься на то самое «ничего» после смерти? Каков позор! Возьми хоть немного ответственности за свою жизнь или, как минимум, за свои мысли, ведь как иначе объяснишь то, что тебе кто-то шепчет это на ухо?        Дора провела рукой по лицу и уставилась на швы кухонной плитки. Взгляд бездумный, взгляд пустой – она уже не способна на эмоции, не может найти в себе силы на борьбу с собой же и готова согласиться с мыслью о том, что всё предрешено.       Нужно насыпать кошке корм, налить ей побольше воды и удостовериться в том, что для неё всё сделано. Всё действия машинальные, движения давно отточены и привычны – ей даже задумываться не нужно. Уже потом, чуть позже, она устало села на стул и, закурив, предусмотрительно открыв окно, наблюдала за тем как Мэри, унюхав еду, неторопливо подходит к миске и начинает есть.        Всё давно решено, всё давно обдумано – пути назад нет. Алкоголь притупляет разум и идея, давно вынашиваемая в голове, не кажется такой уж и пугающей. Хотя бы раз она совершит то, что считает исконно правильным. Сделает то, чего хочет и желает именно она, а не кто-то другой. Эдакий протест, который, она знает, никто не воспримет всерьёз. Она знает исход, но ей не так важен результат — важен сам факт совершенного. Может не другим, но докажет себе, что всё ещё способна принимать решения сама и самостоятельно решать что правильно, а что нет. Сама мысль об этом воодушевляла и придавала сил, поэтому отбрасывать или отсрочивать её она не собиралась. Когда ещё, если не сейчас?        Дора никогда не цеплялась за свою жизнь как за оплот надежды, дающий ей надежду на светлое будущее. Она давно разочаровалась в своём существовании, была готова принять любую вину, понести самое тяжкое наказание, которое никогда её не настигало. Удача ли это, везение ли, но винила себя даже в том, что продолжает жить дальше, при этом не отвечая за все свои поступки. Наоборот, ей везло – появилась Кэтрин, что придавала жизни красок, Мэри, которая всегда ждала её дома, работа перестала быть такой эмоциональной, вызывая в ней сильные чувства и переживания. Всё было стабильным, всё было относительно даже хорошим, но Дора была не в силах этому радоваться в полной мере. Она сама себя рушила, сама себя мучила и страдала дальше, думая, что именно это и будет правильным решением. Круг замкнулся, а она так и не обрела хотя бы мнимое счастье. Круг замкнулся и состоял из одних лишь сожалений. Она не в силах себя пожалеть, она не в силах смиловаться над собой же, потому что найдёт новый повод для вины. Она обречена и прекрасно это знает. Так разве она не заслужила покоя? Если не в Раю, то хотя бы в небытие.       Но всё теряет смысл, когда заканчивается сигарета и остаётся лишь смаковать оставшийся терпкий вкус во рту. Дора переводит взгляд на Мэри, которая, поев, ласково и довольно к ней ластится, выпрашивая нежность. Оставляет на чёрных брюках белую шерсть и громко мурчит, заставляя горько улыбнуться.       Настало время разорвать этот цикл, круговорот и пройтись, оставляя следы на своей слабости, которая извечно останавливала её на полпути, отговаривая и вымаливая хоть один бесполезно прожитый день.       Самое время показать её личному Богу то, что он добился своего – она выросла той, кто ещё способен принимать правильные решения, находить для себя выгоду и закрывать глаза на всеобщее мнение, осуждающее её. Можешь гордится, я стала тем, кого ты хотел видеть во мне. И я не буду извиняться за то, что это идёт вразрез с твоим мнением.       Пробил её последний час, а значит Дора с самой настоящей уверенностью в правоте своих действий пойдёт на то, что давным-давно заслужила. Как жаль, что вы не смогли дать мне желаемое ещё тогда, когда я просила вас прямым текстом.