Лукавство

      Ад утомляет. Высасывает всю энергию из Душ, что существуют в этих кругах, заставляет чувствовать и ощущать гложущую пустоту внутри, что появляется вновь и вновь после очередного, ещё одного, к сожалению, прожитого дня. Ад вынуждает грешников искать пути мнимой радости, засасывая и проглатывая с головой, отпуская в плаванье в круговороте горечи сладостных зависимостей и медленно, постепенно делая их самыми настоящими живыми трупами. Да они, пожалуй, ими и являются по всей своей сути. Нет смысла скрывать, что есть и те, кто нашёл в себе силы и не искусился, оставшись неискушёнными и смиренными, наивно преданные своему статусу мученика и страдальца, мнимому счастью жизни с ясной головой, не затуманенной какими-либо сомнительными веществами.       Что делает обычный, среднестатистический человек, когда он устаёт? Что он делает, ощущая этот неприятный, но всем и каждому знакомый стресс?       Обычно люди идут и выговариваются надёжному собеседнику, которому всецело доверяют свои проблемы и переживания — тому, кто о них позаботиться. Неплохой и даже хороший вариант для обычной жизни, но слишком рискованный для Ада. Доверие к другим здесь — утопия. Вынашиваемое в Душе и сердце трепетное желание, от которого бегут в страхе, когда представляется шанс его исполнить. В Аду действует негласное правило которое почти что проповедует, что если ты откроешь другим свои мысли и переживания, то этим незамедлительно воспользуются, с радостью принося страдания ближнему. Оказавшись в кругу отрешённых к другим Душ, ты вынужден молчать о том, что гложет — только внутри своего сознания можно оказаться в относительной безопасности и покое.       Да, можно напиться. Обжечь горло и нутро, провести языком по дёснам и щекам, ощущая кончиком терпкий вкус дерева и горечь спирта выдержанного виски — излюбленный напиток. Вместе с тем можно одёрнуть себя, постараться вытряхнуть из головы навязчивое желание вновь ощутить опьянение и подозрительное, но вожделенное отсутствие мыслей и забот; можно подумать, вспомнить, что это вредно. Да! Алкоголь вредит здоровью. Закрой глаза и не смотри на выученную забавную этикетку на тяжёлой бутылке, которая очень старательно пытается вразумить и отговорить. Но, будем честны, никому нет дела до того, что это может навредить — не убьёт ведь.       Тишина и плотно сжатые губы. Волосы падают на лоб, а между бровей прокладывается маленькая складка — навязчивой мыслью поселились названия всех тех наркотиков, которыми торговала их организация. Калейдоскопом предстали перед глазами буквы, что ненароком складываются в слова и зазывающе улыбаются, подмигивая. Упилась бы, правда сделала бы это, но состояние казалось недостаточным, для того, чтобы прибегнуть к героину, экстази; морфину, от которого происходит такой до смешного необычный эффект в виде онемевшего лица. Можно было бы даже попробовать содрать эту белую кожу — может под ней бы и оказалось её старое, но такое привычное лицо, которое посмотрело бы потом на неё через зеркало и выдавило сочувствующую рожицу, от которой стало бы тошно. Но было бы знакомо, было бы принято и даже одобрено — что угодно кроме нынешнего лика, на которое боязно посмотреть. Вколола бы фентанила, а лучше бы скурила — скоропостижная смерть была бы обеспечена. Но, как бы то ни было, глаза открыты, а взгляд задержан на бледных руках и пальцах. Пошевелила ими, размяла и вздохнула, запрокидывая голову назад.        Дора пить не хотела, употреблять и даже траву курить не вызывало никакого желания, поэтому её уставшему разуму пришлось лениво генерировать новые идеи. Мысли были скомканными и тягучими, вязкими, с комками, то и дело предпринимая попытки спутаться или вовсе остановиться, не желая развиваться дальше.       Можно поспать. Необходимо.       Открыла дверь своего номера, заботливо выделенного Чарли, вошла внутрь, по пути, наконец, стягивая с шеи удушающую петлю чёрного галстука, что будто бы прошёл вместе с ней через границу Жизни и Смерти, не удосужившись смениться на что-то ещё. Носят ведь все вокруг эти уродские старомодные бабочки вокруг, так почему бы и ей не выдать что-то подобное? Не обязательно ведь оставлять всю её привычную одежду на ней, пытаясь заставить вспомнить итак незабытое прошлое.       Сон, как единственное и самое лучшее решение нынешней ситуации — побег. Сон, как оправданный и никем не осуждаемый уход, как нырок в бессознательное; открытие и блуждание по неизведанным ветвям и дверям мнимого нового мира, который существует в сознании лишь одного существа. Но, говоря по правде, этот отдых вдали от действительности был бы куда приятнее, если бы не было никаких снов.       При жизни кто-то сказал ей, что сновидения — обращение подсознания к своему владельцу. Поначалу Дора восприняла эту идею скептически и как что-то вроде шутки — её сны — ни что иное как заевшая плёнка болезненных воспоминаний, что вновь и вновь предстают сюжетами и образами перед ней, оживая и из раза в раз принося негативные эмоции, сопровождающие её днями. Не было в них ничего такого, что заставило бы признать и понять, что её подсознание глядит прямо в корень одной из многочисленных проблем, что так и остались неразрешенными по прошествию долгого времени. Дора давно дала себе вразумительный ответ на причину того, почему всё в её жизни происходит именно таким образом, как оно и происходит; единственной бедой без ответа осталось лишь то, что ничего больше не изменить — особенно теперь, после смерти.       Однажды она стала слушателем нескончаемого монолога Кэтрин, во время которого она с воодушевлением и читаемой безоговорочной верой в свои же слова рассказывала о не безызвестном Карле Юнге. Говорила и говорила, моментами щебетала с такой скоростью, что слова сливались в неразборчивую кашицу и приходилось прикладывать определённый труд, чтобы вычленить хотя бы одну фразу, несущую смысл. «Сны по своей сложности или простоте соответствуют самому сновидцу, сложности структуры его сознания. Только они всегда опережают сознание сновидца, предшествуя сознанию».       Дора устало выучено улыбнулась, укрываясь одеялом и закрывая глаза.       Если сны — это способ войти в бессознательное, то они должны нести в себе мудрость всех прожитых нами лет, которую мы не смогли или не успели ещё осознать. Так что же она может понять, проживая во снах моменты своей жизни из раза в раз? Помнит все эти события в мельчайших деталях, силуэтах и чертах, против своей же воли отпечатав их в памяти и заимев нежеланную возможность прокручивать их в голове со способностью засомневаться в реальности происходящего, стирания граней происходящего и мнимого. В каком-то смысле это могло бы быть отдушиной при попадании в Ад — некоторые из воспоминаний со временем могут стать тем, что может вызвать искреннюю улыбку на лице и наполнить тело изнутри приятным теплом. Некоторые моменты своей жизни Дора и вправду может вспомнить с чувством светлой грусти и лёгкой тоской — банальная ностальгия, которую надоело прокручивать в мыслях из раза в раз за неимением чего-то нового.       Она бы хотела, чтобы засыпая, она видела те моменты, которым хочется улыбаться и которые случайно забылись под шквалом негативных впечатлений, но ей не было суждено найти покой в бессознательном.       Долго ворочалась, вздыхала, будучи не в силах найти удобное положение для сна; не могла успокоить и выровнять своё сбивчивое дыхание и справиться с сердечным ритмом, который неприятной пульсацией стучал у неё в ушах. Чувствовала озноб, ледяной и липкий пот, из-за которого тело подрагивало от холода, что своими цепкими лапами против её же воли объял и не отпускал. Дора нырнула в пространство меж подушек, спряталась в мягких прядях волос и закуталась в одеяло, желая найти в тепле своего тела спасение, но по итогу лишь винила вездесущий холод Ада, что поселился в самой глубине.       Духота давно не используемого помещения, пыль, что висела в воздухе и щекотала горло — всё это мешало и раздражало уставшее и вымотанное создание, что молило лишь о спокойствии; оно лежало на кровати в кромешной темноте комнаты и отчаянно желало уснуть. Сон был самым сладостным, мягким и нежным спасением от реалий, мыслей, что готовы были вот-вот вылезти из самых потаённых уголков чужого разума и окончательно лишить Дору такого нужного ей забвения.       Она не спала с самого появления в Аду, не поспала и перед смертью, устав на работе, выпивая с Кэтрин и занимаясь убийством себя; успела попасть в череду событий, во время которых приходилось с силой выдавливать из себя слова и требуемые от неё эмоции. Понимала, что это были важнейшие часы её загробной жизни, поэтому не было ничего удивительного в том, что её тело чувствовало нужду в отдыхе. Но вот её разум отказывался от передышки — порождал всё больше и больше мыслей, которые заполонили всё сознание.       И вдруг она поняла, что боится засыпать. Тревожное чувство с неприкрытым злорадствием обняло её и сковало тело. Раньше она не страшилась своих снов – для неё это были лишь воспоминания. Но не сейчас. Сейчас это взгляд в свою прошлую жизнь, которую больше никогда не удастся вернуть, к которой никогда больше не обратиться — лишь за опытом. Её сны будут путеводителем и верным проводником в те дни, когда она искренне рыдала и смеялась; в те дни, которые она бы больше не хотела вспоминать. Она приняла решение и попыталась не пожалеть. И как бы то ни было — пути назад нет.       Дора поморщилась от какой-то неприятной боли в районе груди, непохожей ни на какую боль, которую ей когда либо доводилось испытывать что при жизни, что за тот небольшой срок в Аду. Списала всё на собственное непонимание своего нового тела, полученного посмертно, и постаралась просто не обращать внимания. Сердце стучало гулко, разгоняя кровь. Каждый новый стук — новая порция надоедливой боли.       Ей не нравился Ад. Не нравилось то, как здесь обстоят дела, не нравились люди здесь, не нравилась идея жизни после смерти, не нравилось то, что она обречена на вечность. Не нравилось ей то, что Кэтрин была права.       Дора поморщилась и одной рукой надавила себе на грудь, стараясь таким образом, хоть как-то облегчить боль. Как? Она не знала, но иногда, при жизни, это ей помогало — когда ты давишь себе на то место, что у тебя болит, то ты можешь хоть на чуть-чуть уверить себя, что это именно ты приносишь себе боль — удивительно, но так становится легче.       Но заболело ещё сильнее, и эта ноющая пульсирующая боль начала постепенно распространятся по всему телу. Дора подтянула ноги к груди, шумно выдохнула и поджала губы, зажмурилась и свела брови.        Тело, измученное долгими часами бодрствования и получившее ещё и порцию боли, поступило по-своему — пренебрегло неосознанным желанием своей хозяйки к самобичеванию вместо сна и, действуя по-своему, впало в тревожное, но такое необходимое, беспамятство.       Дора дышала тяжело, жадно вдыхая спёртый воздух. Её больше не мучил озноб — кожа вспотела из-за боли, которая вместе с этим наполнила её изнутри жаром, который будто бы сжигал её заживо. Это не было похоже на лихорадку — это было необъяснимое чувство того, что внутрь неё поместили огонь, который с каждой секундой всё разрастался и заполнял всё нутро, старался разрушить плоть, сдерживающую его, и, наконец, вырваться наружу, облизав языками пламени всё вокруг.       Всё же ей ничего не приснилось.       Она открыла глаза, но комната всё также была погружена в мрак. Шурша одеялами и отбрасывая в сторону влажную подушку, она села на кровати, убрав со вспотевшего белого лба прилипшие волосы. Облизала пересохшие потрескавшиеся губы, откашлялась и потёрла уставшие глаза. Тело ломило, руки, ноги потяжелели и онемели; неприятные ощущения никуда не пропали, а, казалось, лишь усилились. Она взмахнула рукой, чтобы материализовать стакан с холодной водой.       Дора расфокусированным взглядом смотрела на тусклые очертания стеклянного дна и ребристых граней; взглядом проходила сквозь стенки перевёрнутого стакана, что лежал на мокром от разлитой холодной воды одеяле, медленно пропитывающим ткань. Она закрыла глаза, выдохнула и постаралась внезапно объявившиеся эмоции и чувства, что желали найти освобождение.       Свесила ноги с кровати, вступила в клок пыли и босиком вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.       Ад никогда не спал — всегда светился тысячами огней, шумел и двигался; бодрствовал, не прекращая ни на секунду — ни на мгновения не сбавлял громкости орущей со всех сторон музыки, заглушавшей истошные крики, пьяный смех, сладостные стоны и надрывные рыдания. Ад жил, не собираясь прекращать свои извечные веселья ни на миг; не желал прекращать гонку мнимого веселья, в которое старался засосать каждого с самого появления в этих землях. Но, не смотря на шум столицы, на вечную грешную жизнь, кишащую в каждом уголке тесного города, в отеле было тихо.       Было настолько тихо, что, казалось, любой скрип половицы оглушит, а мягкая поступь окажется топотом. «Отель Хазбин» казался островком настоящего спокойствия и покоя, который был необходим в этом сумасшедшем мире извечного шума — этот отель был местом тишины. Утром жильцы откроют глаза, зевнут и потянутся, лежа в кровати; они спустятся вниз и будут болтать на бытовые темы, но сейчас, в эту пору сонной тишины, объятые дымкой сна, что делала их лица девственно невинными, в стенах царило умиротворение, которого всем не хватало.       Дора проскользнула мимо дверей, за которыми, как она знала, спали её новые знакомые. Не хотелось привлекать к себе никакого лишнего внимания и отвечать на естественные и логичные вопросы — не имела никаких сил на то, чтобы держать лицо, думать над своими словами и соответствовать своему поведению. Может она бы и наскребла горстку энергии на это всё, но неутихающая боль заставляла неосознанно хмурить брови, что уже не соответствовало её лицу, которое она поклялась показывать другим – непринуждённое, спокойное и открытое; располагающее. Дора не понимала природу своих мучений, не знала источника боли, но стоически продолжала терпеть и проглатывать вязкую слюну, ведь это — как она считала — её предписанная участь — с готовностью и покорным молчание принять все те муки, что подготовил для неё Ад. Ведь это был её собственный выбор – поставить под сомнение доктрину веры, лишить своё существование Провидения и отринуть Бога, не желая встречи с Ним. Что-то внутри неё противилось Вере, но что именно, она не могла объяснить — итак всю жизнь об этом гадала.       Крадясь, едва касаясь пальцами стен, чуть было не упала на лестнице, погрузившись в свои раздумья; забыла о том, что ей предстоит пройти пару лестничных пролётов, прежде чем попасть на кухню, которой, как она заметила, почти никто не пользовался. Зашипела от острой боли, что на мгновение парализовала её из-за резкого движения — схватилась за перила, чтобы не наделать шуму, падая и катясь кубарем по ступенькам. Выдохнула; а ведь её путь из спальни так хорошо начинался: бесшумный, тихий и незаметный.       Кое-как Дора всё же дошла до кухни, нащупала выключатель — она уже поняла, что лучше не повторять попытки использования магии — опрокинутый стакан с водой и мокрая постель тому неприятное доказательство. Зажмурилась от яркого света и постояла так пару секунд, прежде чем наконец найти кружку в настенных шкафах и налить туда воду из-под крана.       Глоток за глотком, кружка наполняется до краёв снова и снова, но жажда не проходит. Вода капает с подбородка, иногда капельки закатываются за ворот, приятно охлаждая разгорячённую кожу и остаются влажными дорожками на теле под футболкой. Дора со стуком ставит кружку на стол и чувствует, что вся эта выпитая вода стоит у неё в горле, принося неприятное чувство лёгкой тошноты; слышит бульканье в полном животе и подавляет отрыжку.       — Выходи уже, хватит там стоять, - она не отводит глаз от пустой кружки, внутрь которой смотрит так, будто бы что-то сможет там найти.       — А я думал, что ты видишь уже десятый сон. - Аластор вошёл со своей привычной широкой улыбкой и без сонливости ни в одном глазу; оглядел её с ног до головы с улыбнулся шире.       Дора невесело хмыкнула, вновь наполняя сосуд водой, находясь под пристальным наблюдением тёмно-красных глаз Радио-Демона.       — В Аду бывают болезни? - она поднесла кружку ко рту и через силу сделала небольшой глоток. Ей нужно было знать наверняка и поэтому намного лучше спросить у того, кто уж точно знает —Аластор, в глазах Доры, представлял собой ценнейший источник информации и настоящий кладезь знаний, что были ей необходимы. Оно и понятно – она ещё не успела узнать хоть кого, кто был бы так умён как он.       — Нет, - он ответил как само собой разумеющееся. Хотя, на деле так и было. - Иначе какой смысл от отведённой нам вечности в Преисподней, если кто-то умрёт от какой-нибудь глупости по типу воспаления лёгких? - он небрежно пожал плечами и продолжал стоять на расстоянии от неё, сложив руки за спиной и выглядя так, будто не знает усталости в четвёртом часу утра.       — Ну да, вполне логично, - вода вся выпита, жажда не удалена, а сердце стучит так гулко и неприятно, что, казалось, сотрясает не только грудь, но и всех тело в придачу. Но, смотря на новоявленного собеседника, Дора не видела на его лице какого-либо злорадствия, которое появляется на лице того, кто видит тихие (ну или явные) муки другого. А от Аластора Дора ожидала именно это — уж постарался он над тем, чтобы составить о себе именно такое впечатление.       Они стояли в тишине и смотрели друг на друга. Казалось, будто даже те радиопомехи, что всегда сопровождали грешника, пропали, уступив место оглушающему безмолвию и звенящей тишине.       — Я спать пойду, - Дора двинулась к выходу из кухни, ступая по ледяному кафелю не чувствуя пальцев ног. Проходя мимо Аластора, она мельком заметила, как его улыбка становится чуть шире, и он останавливает её своей рукой, которую положил ей на плечо — как будто хотел сказать что-то очень важное, осенившее его.        Признаваясь позже, на вопрос "Почему именно в этот момент это произошло?", она бы развела руками, без зазрения признавая собственное непонимание того, что случилось. Возможно, она бы даже признала, что некоторые события, случающиеся в Аду, всё ещё не имели разумного объяснения или же Дора их просто не знала, что, к её стыду, было бы правдой — никто не может знать всё, но от себя она требовала того максимума, на который был способен её мозг.       Но сейчас вернёмся в настоящее, вновь увидим это раннее-раннее утро, которое совсем недавно сменило ночь, окажемся на этой кухне и встретимся с этими двумя грешными Душами, чтобы стать свидетелем того, что случается с теми, кто предался порокам и обрёк себя на мучения, вместо того, чтобы поверить во Всевышнего и прильнуть к Его ногам благодаря за прощение.       Рука Аластора оказывается на её плече и Дора не смогла хоть что-то понять, прежде чем её, как молнией, пронзила поистине адская боль. Она схватилась за сердце, согнулась пополам и думала лишь о том, что её сейчас разорвёт, порвёт в клочья собственное тело; думала о том, что она умрёт. Вот так, прямо здесь, на полу на кухне.       От Аластора она слышала лишь молчание. Его рука исчезла с её плеча, будто бы выполнила своё предназначение — причинила ей боль. Или это было всего лишь удивительное совпадение? Хотя это, если честно, вообще её не волновало в эту секунду.       Вода, выпитая до этого литрами, подступала к горлу и вызывала отвращение из-за её привкуса — холодная, смешанная со вкусом не почищенных зубов и того кислого яблока, что она съела в качестве позднего ужина. Ощущения, впрочем, ужасные.       Дора чувствовала, как взгляд Аластора пронизывает её, опустившуюся на пол, пытавшуюся почувствовать хоть на мгновение то отрезвляющее соприкосновение её пытающей кожи с холодом кухонной плитки.       — Что ты чувствуешь? - голос Радио-Демона заглушает сердцебиение, что грохочет в ушах, проникает сквозь неприятную заложенность и устремляется прямо в сознание, повторяясь заезженной плёнкой «чувства-чувства-чувства».       Как он представляет себе то, что она ответит ему, пока старается всеми силами сдерживать подступающую рвоту? И почему он спрашивает такие абсурдные вопросы, видя то, как её сейчас выворачивает наизнанку, обнажая недолго прятавшийся внутри страх и боль.       «Лучше всех», - хоть в её голове и была сейчас путаница, но одна лишь одна эмоция была сильнее чувств – раздражение, вызванное присутствием второго лица, явно лишнего в данный момент. Но, нет, всё же была ещё беспомощная злость, был стыд за слабость и горечь об упущенном покое, которые с удвоенной силой гремели виной и отвращением к себе.       Перед глазами всё поплыло, смешалось и потеряло очертания; к бессильным чувствам прибавилось ужасное чувство мелочности своего бытия, которое никто бы не захотел испытать на себе.       — Ты поэтому спрашивала, могут ли Души «болеть» здесь, - это было утверждение, с которым нельзя было поспорить. Да, именно поэтому она и спрашивала. - И мой ответ был «нет», потому что в этом нет смысла, - Аластор продолжал стоять на том же месте, что и стоял до этого, но теперь его голос казался более чётким, потому что его слушали. Ну, или пытались слушать, насколько это было возможно в подобном положении — Дора просто хотела узнать ответ на свой вопрос: «Что со мной?»       Ногти заскрипели по плитке и поломались у корней, лицо поморщилось от приступа новой боли, что, как ушат воды, обрушился на итак измученное тело мученицы.       — Но есть объяснение твоему состоянию: одно и единственное, - он склонился над ней и, если бы она подняла на него глаза, помутневшие от боли, покрытые пеленой, то увидела бы насмешливый блеск в его взгляде. - Кто-то, кто ещё жив, обратил к Богу молитву. - Послышался смех, наполненный помехами, - за твой упокой.       Мысли исчезли, рассудок на мгновение очистился и имя вырисовалось перед глазами; Дора не думала долго — речь шла лишь об одном человеке — Кэтрин. И̶д̶и̶ ̶к̶ ̶ч̶е̶р̶т̶у̶.       Мышцы живота неконтролируемо сократились, тело содрогнулось и на пол, с не самым приятным звуком, вышла вся та вода, которую Дора недавно выпила. И как же можно было забыть о кусочках того несчастного зелёного яблока, что также вышли из желудка, по каким-то причинам не успев перевариться за то время, которое было ему отведено. Глаза рефлекторно наполнились слезами, из носа закапали сопли, а за первым порывом последовал второй, который сопровождался надрывным, булькающим кашлем.       Зрелище не самое приятное, поэтому Аластор отошёл назад, чтобы его ноги не оказались заляпаны чужой рвотой.       Он помолчал какое-то время, стоя в ожидании того, что Дора, наконец выдохнет, вытрет мокрые губы рукой и поднимет на него блестящие зелёные глаза.       — Полегчало?       — Немного, - она продолжала лежать на полу перед той лужей, что только что вышла из её желудка. Голос был тихий и немного осипший.       Щелчок пальцев и вся эта грязь пропадает, а Аластор довольно ухмыляется самостоятельно проделанной работе.       — Рада, что у тебя остались те, кто будет помнить о тебе там, на Земле?       Издёвка, которую он не скрывал, так и пропитывала его слова.       Дора промолчала — кружилась голова, клонило в сон.       Служитель храма подошёл к кандило, перекрестился, стоя перед распятием Христа и принялся убирать догоревшие свечи, которые прихожане поставили за упокой покинувших этот мир Душ.              

***

             «Мой четвёртый день в Аду. Счётчики на башне, что показывают прошедшие дни с последней «чистки» гордо демонстрируют число 7. Мне, оказывается, повезло — не попала в период этой бойни. Но, как я понимаю, то через полгода нас снова будут убивать — я видела, как счётчик обновился. Это вообще нонсенс – Чарли сказала, что Ангелы уничтожают грешников, чтобы у нас не было перенаселения. Это очень благосклонно с их стороны, просто не верится. Хочу знать реакцию всех верующих, которые узнают о такой «Милости Господней».       И, да, я всё-таки решила сесть и начать писать дневник. Возможно идея бессмысленная и я заброшу её через пару недель, но пока я хочу — я пишу. Невелика вероятность того, что я буду помнить себя только в начале своей новой жизни — жизни в Аду. Мне, я знаю, предстоит ещё пережить много чего, поэтому все незначительные события могут и вовсе забыться.       Некоторые из прохожих (почти все) на меня странно косятся. Я почти привыкла к такому, когда была ещё нормальным человеком, но не пойму почему это продолжается даже после моей смерти. На самом деле я жалею, что заполучила те территории — они приносят мне деньги, да, но это стало моим бременем. Я вообще не хотела быть ответственной за что-либо после смерти.       А ещё здесь всё такое странное, а особенно то место, куда привёл меня Аластор. Он ещё чуднее. Отель по искуплению грешников звучит как утопия, но Принцесса Ада (!) верит в неё и вкладывает туда всю Душу (если она вообще технически есть). Она сама будто ангел, если честно — наивная, милая и преданная своей идее. Я, право, никогда не встречала подобных ей. Но только вот её друзья это что-то с чём-то — один краше другого.       Но здесь не скучно. Они странные, да, но с ними интересно, хоть иногда они поражают меня своими выходками. Хотя я тоже хороша — меня вчера вырвало прям на пол у ног Аластора. Звучит смешно, но мне было не до смеха — Кэтрин ИДИ К ЧЁРТУ, ПРАВОСЛАШКА похоже решила помолиться за меня. Я чуть не сдохла прям на той кухне; ещё и перед Аластором опозорилась. Я удивлена, как он не расхохотался прям там.       А потом, я не помню как (всё было как в тумане), но я проснулась в кровати у себя в комнате. Не помню, как я дошла, но синяков у меня по телу было куча — похоже добиралась ползком и на ощупь, иначе не знаю, как это всё объяснить.       Ночь выдалась ужасной: я прокляла Кэтти огромное множество раз, не самые приятные мысли лезли в голову и мешали спать. Было то душно, то холодно. Ад справляется со своей задачей.       А ещё я скучаю по Мэри. Надеюсь, Кэтрин позаботится о ней.»       Блокнот положен в ящик стола, ручка там же, стул задвинут, а на столе всё тот же из ниоткуда взявшийся бардак.        Дора стояла перед зеркалом, расчёсывая волосы и подробнее изучая своё отражение в зеркале. Странно было осознавать то, что это — она. Одежда привычна и удобна, знакома, но вот лицо — совсем другое — чужое. Пройдёт ещё достаточное количество времени, прежде чем она привыкнет к длинным светлым прядям, белой коже и рогам на макушке, что цепляются на низко висящие люстры — рост ведь тоже стал куда больше.       Смотря в свои неестественные глаза, Дора с печальным осознанием пришла к выводу, что больше никогда не увидит в холодном отражении настоящую себя; ту, которая имела в себе черты своих родителей, родственников. Даже Кэтрин не узнает её в этом обличии, не увидит в толпе. Эти глаза потеряли всю прелесть естества, кожа выглядит так, будто порвётся от одного неаккуратного прикосновения, а на теле больше не осталось всех тех шрамов, которые несли вместе с собой историю о минувших днях.       Дора была чистым листом, на который только предстояло нанести штрихи и краски, и это настораживало её: Ад был не таким, как она ожидала или представляла, а значит и пребывания здесь она представить себе не может. А неизвестность всегда пугает.       Она свела брови к переносице, отворачиваясь от зеркала с таким видом, будто бы ей вновь тошно. Только вот теперь от осознания того, кем она стала; ей было противно от своего вида, от своего существа, от своей природы. Даже от своего имени, которым она, протащив эти проклятые четыре буквы сквозь границу Жизни и Смерти, окрестила здесь себя. Теперь она будет Дорой всю ближайшую вечность, хоть и клялась себе, что не сможет выдержать и одного лишнего дня под этим именем.       Она шумно выдохнула и покачала головой, поджимая губы.       «Ты в Аду, Дора. И ты мертва.»       Вот что страшно – осознание. Понимание своего нового положение навалилось на неё непосильным грузом; глаз дёрнулся, зубы застучали – терпение и нервы вещи исчерпываемые.       Она огляделась по сторонам, посмотрела на свои белые руки с тонкими пальцами и длинными ногтями, ещё раз потрогала своё лицо, касаясь так, будто страшась того, что оно сейчас превратится во что-то более ужасное или вовсе рассеется в дымку.       «Чего я сейчас касаюсь? Все это – олицетворение моей Души? Моих грехов? Что я?»       Села на незастеленную кровать и сосредоточилась на тишине, прислушалась: нет ли кого поблизости? Закрыла глаза и увидела каждый уголок отеля будто бы своими глазами – её особая способность – видеть всё. Убедившись, что находится в полном одиночестве, Дора позволила себе роскошь – всхлипнула и тихо заплакала. Самыми чистыми, искренними и пропитанными печалью, слезами; слезами того, кто наконец понимает всю свою участь. Все её грехи, все её годы и все её слова имели последствия, которых было невозможно избежать. Как же она жалела обо всём! В эту минуту отчаяния и раскаяния за все свои деяния, она бы хотела попросить прощение только у одного человека — у того, кто заслужил их.        Прошла стадия отрицания, шока, и пришло осознание. Горькая, правдивая истина, не прикрашенная ничем. Голая и жестокая. Божий Суд справедлив — он не гуманен и не имеет обратной силы Божьего Закона — она судилась по совести и даже признание, раскаяние не облегчало её наказания. Нет смысла их ненавидеть — Дора знала куда ведёт её же Судьба.       Вытирая слезы со щёк, она смотрела обстановку спальни, стараясь зацепиться хоть за что-то – за то, что сможет её успокоить. О, как бы хотелось вернуться обратно! Былые дни казались такими желанными, такими пленительными; забылась вся боль, все муки и все сожаления, от которых Дора бежала, мечтая оказаться в объятиях Смерти, которая заботливо приведёт её в вечную тьму, во всеобъемлющее Ничего.       Она пожалела о том, что сделала; о том, что вообще ей приходилось делать. В глубине Души она знала, что не виновата абсолютно во всем, но прямо сейчас она корила себя за всё, начиная со своего рождения.       Дора не помнила когда плакала последний раз и поэтому старалась выжать из себя по-максимуму: корила себя, критиковала каждый шаг, унижала и высмеивала свою же глупость и неосмотрительность. Уж лучше она выплеснет всё это здесь, пока может – в тишине и полном одиночестве, чем будет носить эту ношу в своём сердце.       Но даже стоя за дверью её спальни нельзя было услышать ни звука – неосознанно она воспользовалась магией, которая укрывала её от окружающих надёжным шатром — таким полезным и необходимым сейчас.       Шмыгнув носом, она медленно начала приходить в себя. Дорожки от слез ещё не успели высохнуть на её щеках, но больше не имели значения – Дора больше не собиралась плакать. Она шмыгнула носом. Эта слабость позволила ей выпустить эмоции и с ясными мыслями взглянуть на настоящее и с презрение посмотреть на недалёкое прошлое. Как бы она ни страдала, ни мучилась, она была верна своим нравственным убеждениям, своим суждениям, своим поступкам. И какие-то жалкие слезы не смогут её переубедить. Нравственные начала существуют не для времени, свободного от искушения, они – вот для таких моментов, когда Душа и тело поднимают мятеж против их строгости. Да, они суровы, но они останутся нерушимыми. Да, Дора может пойти и выкрасть у Вэгги её ангельское копьё. Да, может вонзить его себе в горло или сердце, во второй раз совершая непростительный Грех. Но тогда чего будут стоить все её принципы и убеждения, если она может так легко через них переступить, отказавшись бороться? Нет, она не позволит. Не может она так легко сдаться, умерев в позоре, не показав другим того, чего она стоит. Все косятся на неё? Пусть! Все шепчутся за спиной? Плевать! Никто не сможет сломить её Дух, если она решила бороться до конца. Какая её цель? О, прекрасная! Эта цель, это стремление придаёт ей сил, питает её энергией, убеждая в правильности помыслов. Это то, что, как она считает, стоит всего того, что ей предстоит сделать на пути её достижения.       Дора упала на подушки, откинувшись назад на кровати. Опустошения после слез не было – на смену грусти сразу же пришёл эмоциональный подъём, лишая её этих минут отсутствия каких-либо эмоций.       И теперь, впервые за долгое время, она могла дышать легко и спокойно. Улыбка появилась на губах, и она закрыла глаза. Лоб разгладился, и лицо стало умиротворенным.       Каждому человеку нужны цели и мечты, к которым они стремятся. Именно они придают смысл их существованию. Цель – то, без чего жизнь неполноценна, бледна и пуста и именно отсутствие понимания своего предназначения вводит человека в состояние апатии, наполняя его чувством собственной ненужности и бесполезности в этом мире. Хотя, если судить объективно, то на деле так и есть – человек, который не приносит в мир ничего – бесполезен. Он ничего не стоит и для других он пустое место, с исчезновением которого ничего не изменится.       Но теперь все иначе. Теперь цель есть, и, Дора верила – она достойна быть, имеет все права на существование. Она сможет сделать её существование не бессмысленной чередой дней, сменяющих друг друга, а чем-то, что можно было бы назвать жизнью. Её ясный разум и осознанность смогут поменять нутро и мысль, изменить и придать смысл каждой минуте, даже если это теперь всего лишь существование испорченной и очернённой грехами, Души.       Дора смотрела в потолок и улыбалась с тем тихим счастьем, что зародилось в её сердце. Понимание себя заставляло радоваться, а осознание своей нужности подкрепляло эти светлые чувства. Неужели ей нужно было умереть, чтобы найти своё предназначение? Неужели ей нужно было убить себя, чтобы стать нужной? Неужели именно в Аду она стала жить и дышать полной грудью? Даже если это и так, то это стоит того. Смерть – это не конец. Смерть – это новое начало для тех Душ, которые могут найти в себе силы для того, чтобы не погрязнуть в самобичевании и самоистязании итак избитой жизнью Души.       Но, как думает Дора, она больше не вернётся к этому жалкому состоянию — она будет бороться изо всех сил, до тех пор, пока Правда не свяжет ей руки и ноги, пока не отсечёт голову. До тех пор она может стоять горой за свои принципы, смело смотря в глаза страхам.       Смерть для Доры стала перерождением. Смерть – это неизбежная, но необходимая трансформация, отказ от устаревшего, и переход в новое, ещё неизвестное состояние.       Преддверие изменений могло настораживать, но будучи в таком воодушевлённом состоянии, Дора могла лишь думать о том, как она сможет исполнить свою задумку в реальность и, наконец, успокоит свою Душу окончательно.       В эту минуту Ад не казался чем-то неприятным – он дарил надежду. Да, он представлялся другим, но все ли разрушенные ожидания горьки? Вовсе нет! Как можно быть разочарованным своей свободой (если не считать ответственность за свои территории и обещание Чарли), магией, которой она оказалась наделена? Дора посмеялась. Разве не забавно, что она, будучи грешницей, наделена способностью творить Чудо, которое, как ей говорили, может быть подвластно лишь светлым существам на Небесах? Она, имеющая свои собственные, уникальные способности способна направить их в абсолютно любое русло: разрушать и вызывать страх или же созидать. Это просто потрясающе! Понимание своих возможностей капля за каплей наполняли итак переполненную чашу радости.       Как же всё-таки неплохо, что после слез мозг получает такую дозу дофамина – имеешь хотя бы какое-то время на то, чтобы примерить розовые очки, забыв о суровой реальности.