Юродство

      Незнакомые стены, неудобный стул и слишком низкий рабочий стол; слишком уж просторный кабинет, который приходится освещать слабой, наспех приделанной лампой, потому что предоставлять помещение в ужасном виде было стыдно даже Принцессе Ада. Немигающие глаза никак не могли прожечь дыру на рабочей поверхности, никаких узоров дерева, которые могли бы хоть как-то отвлечь тоже не было — Дора вздохнула и провела рукой по лицу, думая как бы ей отвлечься. Мысли сбиты в огромную кучу, но идея стоит на вершине, как на пьедестале; висит в рамке как сотрудник месяца, но улыбается почти искренне — не смотрит измученным взглядом, пытаясь выдавить из себя улыбку радости от предстоящей премии, на алтарь которой было положено собственное здоровье и нервы. Идея с ореолом над головой безлика и неопознана, но свет за ней слепит и манит — там-то всё должно стать известно и спокойно; там покой и теплота выполненного обещания, данного самой себе, а значит нужно идти. Нужно ползти, хвататься за любую вещь, что не выскользнет из пальцев, отправляя в болезненное начало карабкающегося, забивая последний гвоздь в крышку гроба похороненной мечты в виде бесполезности выступа, показавшегося надеждой. Гора растёт, а Дора становится всё мельче, всё беспомощней — свет всё дальше и теперь уж он похож не на досягаемое, а на вышину, на гору Олимп, где поселился жестокий бог, смеющийся над её стараниями. Он смеётся даже над мыслью, над взглядом, обращённым туда, где есть ответ и где конец; а Дора только в предгорье.       Смотрит в тёмный угол, где уже скопилась пыль, спустившаяся с воздуха на паркет; спряталась в щели между досок и осталась там покоится до момента крушения здания. Дора зажмурилась и попыталась расслабить глаза, пальцами потёрла веки и опустила голову на столещницу. Было слишком тихо: не было скрипа ручки или стука по клавишам, не было пальцев, старательно набиравших текст, который потом ляжет бумагой с чёрным шрифтом перед ней и который нужно будет перепроверять, перед тем как поставить подпись. Рука сама собой потянулась к ручке и листу и никто останавливать её не стал — перед ней очередной, намеренно корявый рисунок Кэтрин, которая сидит с умным видом за монитором и хмурит брови. Дора улыбается и старается не смотреть по сторонам, зациклившись на том, что видит; ей кажется, что она слышит знакомый раздраженный вздох и поднимает глаза с улыбкой, показывая своё старание. Тишина ей ответ, а одиночество груз на плечах — пусто и безлюдно, никого нет рядом. Молча опускает руки и кладёт всё перед собой, всматриваясь; медленно убирает улыбку с лица и старается придать себе такой вид, будто ничего не произошло. Делает новую попытку и вот перед ней уже знакомые, неискаженные черты, глаза, что глядят внутрь смотрящего с неодобрением и молчаливой руганью увиденного.       Молчание невыносимо, а духота кружит голову; выглядывает в коридор и осматривается — никого и ничего, что могло бы завлечь внимание, которое не к чему обратить. Снова мерещиться чужое присутствие и Дора оглядывается в искренней надежде столкнуться с кем-то взглядом — лампа издевательски подмигивает. В какой-то момент происходящее становится невозможным и с неприкрытой паникой и дрожью в руках из ящика достаются краткие досье на каждого из постояльцев отеля. Их скромные характеристики, написанные яркими фломастерами и обклеенные милыми наклейками лежат на столе и молчат, укорённые недовольным взглядом — смотреть невозможно, а понять так тем более, ведь пункт «Энджел ухаживает за своим поросёнком» не даёт исчерпывающей информации, а тем более подсказки как его искупить и отправить рейсом в Рай без билета обратно. Ведь как заставить человека уверовать в Бога и Его милость после самого жестокого наказания? Как обернуть грешное существо к свету, который ослепит и сожжёт до тла, но убедить в том, что мучения благородны и эта жертва стоит блаженства, которое она не может доказать?       Как поселить в сознании надежду и помочь ей ужиться рядом с грехами, которые губят всё светлое, потому что это — неоправданное старание — душевная близость и стремление к Благодати? Как же ей претворить наивность и мечты Чарли в реальность, если никто кроме неё не верит в успех, а тратить силы и энергию, чтобы стать подопытным образцом никому не в радость? Дора обязана разделять идею Принцессы — это её новый профессиональный долг, хотя она и не пыталась окрестить себя профессионалом своего дела — в своих глазах уж точно. Возможно, на место отчаявшегося самоубийцы стоило бы поставить монаха, который забыл отмолить свою мелькнувшую грязную мысль, но что поделать, если сложить свои полномочия больше нет возможности?       Она слышит шаги за дверью, но старается не обращаться к ним мыслями, пытаясь понять кому они принадлежат; не сравнивает поступь с коллегами минувшей жизни и уж точно не хочет услышать что-то сроднее с Кэтрин — её выдуманного присутствия она не осилит. Не хочется тешить себя надуманным чувством чужого присутствия и лелеять эго тем, что кто-то вдруг захотел побыть с ней рядом в виде олицетворённой мысли «скучаю». Вновь настроилась на текст перед собой и вздрогнула от внезапного шума — неужели она всё-таки пришла?       — Здравствуй, дорогуша! Скучаешься? - Аластор окинул взглядом разочарованное лицо Доры и состроил сострадательное лицо. - Или же печалишься? О, милая, не позволяй своей тоске отвлечь тебя от работы... как работа над нашим искуплением?       Дора опустила глаза на бумаги перед ней и неопределённо пожала плечами, поджала губы и приподняла брови — всё, чтобы он не думал о том, что ей не по себе, чтобы он даже мысль не допустил о её переживаниях и о том, что его походка очень сильно напоминают ей о человеке, которого мечтала сразу же после смерти забыть. Лишь бы он не подумал о том, что она зла на него и на то, что он — не она, а кто-то другой.       — Неужели ничего? Совсем-совсем? - склонился над столом и улыбнулся шире; внутри всё рефлекторно сжалось.       — Почему вы не выполняете в срок ваши прямые обязанности?       Два юных хрупких тела под слоями мнимой защиты — одежды — поёжились и постарались незаметно переглянуться — найти спасение друг в друге; замерли, а пальцы похолодели. Две головки склонились как увядшие бутоны нераскрытых мёртвых цветов, голос пропал, а в противовес ускоренному сердцебиению дыхание словно прекратилось, ведь вдруг их посчитают окоченевшими трупами и не будет того, что предстояло.       — В тех бумагах, что дала Чарли, недостаточно информации, - протянула пёстрые листы Аластору в руки и подпёрла голову рукой, смотря на то, как он изучает их с весёлым блеском в глазах. - С этим ведь и работать бесполезно, сам посуди.       — Неужто вы думали, что все нужные сведения будут вам даны готовыми? Ищите, изучайте или я плачу вам за безделье?       Отрицательно качают головой и молчат, дрожат и сразу после ответа замирают каменными изваяниями — лишь бы не разозлить больше, лишь бы не стало всё куда хуже. Молят его о милости в сознании, а устами и слова вымолвить не могут — богом он возвышается над ними, над их судьбами.       Он прыснул со смеху и покачал головой, улыбаясь будто бы искренне, протягивая ей лист обратно в руки; смотрит, склонив голову вбок, опёрся на трость микрофона и окинул взглядом. Дора подняла на него глаза и позволила себе выдохнуть напряжение — он не он, а значит страха быть больше не должно, не должно быть и вспотевших ладоней и капельки пота под прядями волос, прикрывающих виски и уши.       — А это кто? Я кого-то в нашем отеле не знаю? - бесцеремонно подцепил пальцами и поднес к лицу удачный рисунок. - Или это твоё воспоминание о своем пропавшем облике?       — Кэтрин, - Дора с непроницаемым лицом смотрела на свои старание в чужих руках, хотя и не заметила, как взгляд её ожесточился, а челюсть сжалась — инстинктивное желание спрятать с чужих глаз личное.       Аластор смотрит поверх бумаги на неё и молчит, снова обращая своё внимание на то, что перед ним. Странное дело — по обыкновению никто не спешит так открыто лелеять воспоминания о прошлом, бросаясь при этом в самую пучину в поиске забытья, которое со временем помогает. Он положил рисунок обратно и задержался взглядом на нём — запомнил и отложил на специальную полочку в своей памяти. Дора спрятала всё в нижний ящик стола.       Подняла голову и улыбнулась ему как-то неискренне, тяжко и молчанием всё же предложила остаться — без ответов, без разговора он не уйдёт — точно также ищет отвлечения, хоть какого отвлечения и ненавязчивых пустых слов, которые лишь порадуют. Так она думала, когда наблюдала за вальяжной походкой и удобства в красном кресле, с которым Аластор сливался в тусклом свете. Он сцепил пальцы, закинул ногу на ногу и выжидающе посмотрел на неё — она должна начать, задать тему.       Оглядела стол беглым взглядом и сказала самое очевидное, что только могла сказать:       — Ты веришь в Искупление?       В ответ странное молчание, необъяснимое движение бровей, которые будто бы не знают какое положение им принять, какую бы эмоцию им выразить, но в конце лишь задают немой вопрос и мелькнувшее непонимание рода вопроса, обращённое к нему.       — О? Искупление... нет, не верю, - тело не двигается, но лицо говорит — ему интересно. - С чего такие вопросы? Неужто решила начать с меня, а не с Энджела Даста? - ухмыляется, а глаза блестят.       — Нет, но из-за того, что ты находишься здесь, я и решила узнать твоё мнение, - слышно, что она немного разочарована неоправданным ожиданием, но старается не подать виду, хоть и понимает, что поздно — заметили.       — Я здесь ради развлечения, а не благой цели, дорогуша. У меня и в мыслях не бывало идеи того, что наша Принцесса достигнет желаемого — я просто хочу понаблюдать, удостовериться в своей правоте, - говорит Аластор и видно, что само предположение о чужом провале доставляет ему удовольствие, но точно уж недостаточное — ему нужно настоящее доказательство, взгляд своими собственными глазами на произошедшее. А Дора всё смотрит, сохраняет лицо и не хватается за гипотезы, предположения и выводы на чужой счёт — подождёт, и, быть может, он сам всё скажет.       — А в Бога ты веришь?       Аластор расхохотался и театрально вытер уголки глаз, неторопливо отсмеиваясь.       — Конечно! Мы в Аду, а над нами Рай — скворечник Бога, из которого он всё не высунет носа, чтобы лично покарать и наказать. Он есть, но до ужаса труслив. Вот на твоём Суде Он был?       — Нет, - покачала головой, - были Серафимы и Архангелы.       — Вот и я о том же, - он щёлкнул пальцами и улыбнулся шире, - Бог есть, но уделить и секунды Своего времени Он не сочёл нужным, так что моя «вера» не имеет тот изначальный смысл, который вкладывают в это слово — это констатация факта Его наличия, не более. А ты, - Аластор чуть подался плечами вперёд и с издевательской ноткой в голосе спросил, - веришь?       — Нет, но должна поверить.       — Прямо-таки как слуга Правосудия, похвально. Но только ты не скована какими-то обязательствами, у нас тут, что забавно, товарищество на вере.       — Только вот у нас некоммерческая организация, - Дора улыбнулась. - И я должна полностью разделить идею Чарли, если хочу принести пользу и найти способ искупить Грехи.       — Если в этом есть твоя личная выгода, то конечно, дерзай и старайся, - он хитро прищурил глаза и вдруг мелькнул радостный оскал зубов, - а я посмотрю что из этого выйдет.       Молчание неосязаемой прозрачной вуалью накрывает их, оставляя вместе, не разделяя и не заслоняя взор, но скрывая ото всех; лёгкой тяжестью оседает на макушках, но не рвётся на острых рожках — покров так просто не порвать. Никем не замеченные глаза следят за ними и молчат, не выражая чувств и эмоций — наблюдают и ждут того, что не должно произойти. Они терпеливы и внимательны, бесцветны, но где-то там, вдали от всех припрятаны чувства и невыразимая тоска, которую не ощутит смертный — недосягаемое Греху, что живёт в порочной Душе; безответное, но милостивое к нелюбимому испорченному ребёнку, что ищет помощи и родное тепло, которое было незаметно в минуты радости. Опускается всё ниже ткань — фата, символ невинности и чистоты тела и Духа, которым, всё-таки, не мерзко прикоснутся к грязи и тьме, что обволакивает, шипами обнимает сердце. За ними следят, смотрят в Души и заставляют поморщиться лица тех, кому неуютно, неспокойно, но кто всё продолжает быть здесь, всё продолжая бороться с тем, что мучает.       — Ты когда-то думал о Рае как о своём единственном спасении?       — Ни разу.       — Врёт.       Она всмотрелась в то, что было позади — в свою прошлую жизнь и она вдруг стала ей безобразной; в свою Душу — и она показалась ей чудовищной. И всё же какой-то мягкий свет сиял над этой жизнью и над этой Душой. Доре вдруг показалось, что она видит Сатану в лучах Райского солнца, представшего, пришедшего к ней в образе Аластора — искуситель.       Кэтрин захлопнула книгу и посмотрела на зевающую Дору, лежащую на диване и смотрящую в потолок. Вздохнула и отложила, вновь поворачиваясь к девушке и испытывающе глядя на её медленно закрывающиеся глаза.       — Я тебе говорю такие важные вещи, а ты даже вникнуть в них не собираешься, - она не особо пыталась скрыть в своих словах и в своём голосе обиду и раздражение.       — Кэтти, я так устала сегодня, ты бы знала, - Дора открыла глаза и посмотрела на неё из-под опущенных ресниц. - Зачем мне думать о жизни после смерти, если мне всего шестнадцать? Вот когда я буду истекать кровью на очередном задании, то может и уверую, - она хмыкнула, - на минутку.       — Бог не будет слушать того, кто опомнился в последний миг, хотя было столько времени понять всё то, что я тебе хочу донести, - она взяла со стола кружку и сделала глоток уже остывшего чая. Часы на стене неторопливо, размеренно и раслабляюще отсчитывали секунды, минуты и часы временного спокойствия; щеки быстро краснели от тепла, а тело всё требовательнее просило сна, которого в последнее время особенно не хватало.       — Ты знаешь, что мне чуждо это всё, - неопределённый взмах ладони, акцентирующий внимание на последнем слове и она снова опускается на грудь, - я уж лучше в синицу перерожусь или вообще уйду в небытие — и то логичнее звучит. Душа ведь бессмертна, так чего ж мне в Аду или Раю торчать оставшуюся вечность?       — Потому что жизнь на земле проверка твоей веры и твой выбор последующей участи. Ты хочешь мучиться в Аду?       — Ой, знаешь, я может хоть там отдохну от твоей болтовни, - Дора хохоча увернулась от подушки, брошенной ей в лицо.       — Мне никогда не хотелось отпустить Грех как таковой, - Аластор пожал плечами и с ненароком, с удовлетворённостью своими словами посмотрел в потолок, - у меня нет желания отказаться от своей неотъемлемой части себя и того, что напоминает мне о моем прошлом, - улыбается издевательски, смотрит в глаза и разглядывает.       Дора молчит и отводит взгляд — не в погоне за спасением от контакта, а от мыслей о знакомом, не позабытом. Хочет уйти от навязчивой мысли, от очередного вспоминания, предстающего перед взором ясной и чёткой картинкой — деревянный крест на груди держится на одной тонкой нитке.       — Не всегда будет мрак там, где он огустел, Дора, - Кэтрин приподнимает уголки губ и разглаживает лицо, опускает ресницы и закрывает глаза. На мгновение мерещиться, что вокруг её головы появляется свет, согревающий замёрзшие щеки и потрескавшиеся от холода губы. - Святость приходит через боль, через неудобство и отказ от себя в пользу Бога.       — Отвергнуть себя ради веры в того, чьё существование не доказано? - улыбаться больно, кончик языка слизывает выступившие капельки крови, смакуя вкус перед тем как проглотить вязкую слюну. - Разве это не бездумная жертва, а?       Ветер раздувает чёлку, бросает волосы на лицо, но не заслоняет взгляд — исконно добрый, чистый и ясный — она уже совершила великое, промолчав и простив оскорбившего. Она уже совершила шаг в густой и непроглядный туман, найдя ответ на свои молитвы и больше не взывает, умоляя и плача; она уже чиста, хоть и пойдёт завтра совершать страшный грех, который стал привычной рутиной, но, за который, она до сих пор просит искреннего прощения.       — Просто попробуй хоть раз отказаться от своего эгоизма и помоги ближнему.       — И всё же я хочу попробовать проложить дорогу на Небеса, - Дора говорит тускло, будто бы слишком тихо, но слова доходят до слушателя, - мне просто хочется понять реально ли это, - слегка запинается, - или это всего-навсего чужая неисполнимая мечта и каприз.       И, вроде бы, она это говорила Аластору, смотрела на него, в его глаза, но у него всё же складывалось впечатление, что взгляд направлен куда-то сквозь него; казалось, что она и вовсе не придаёт какого-то значения его присутствию, что, откровенно говоря, раздражало. Он чуть откашлялся, растянул улыбку по лицу и ответил ей, заглянув в отражение её Души, но ничего там не нашёл — Дора не здесь, её внимание и даже мелькавшие мысли не были обращены к нему.       — Не думаю, что это даже теоретически возможно, - Аластор посмеивается, кивает, подтверждая свои же слова и закрывает глаза, разводя руки в стороны, позорно признаваясь себе, что продолжает попытку обратить внимание на его присутствие. - Разве можно обжаловать решение Небес?       Дора улыбнулась ему и опустила глаза, вздохнула и покачала головой. Лицо ожило и обрело какое-то свечение, пробивающееся изнутри.       — Ни один судья никогда не совершал ошибок.       Взяла в руки лист бумаги, снова бегло прочитала написанное и покрутила между пальцев ручку; слегка нахмурила брови, но не лишилась какой-то странной радости, знаменующей озарение и просветление, настигнувшее её вдруг посреди разговора. Странно бывает — люди способны познать Истину даже тогда, когда лишены источника этой самой Истины, они находят путь, который скрыт от чужого взора и только с закрытыми глазами можно его отыскать — на ощупь, через терни и только так они доберутся до звёзд. Никогда не поздно перестать ждать ответа извне, порой стоит заглянуть в себя и отыскать внутренний компас, что отведёт мысль и идею в том направлении, в котором необходимо.       — Как же самоуверенно и хорошо это сказано! Хочешь попрекнуть Бога в Его ошибке? - Аластор довольно и будто бы искренне улыбается ей, позволяя подумать, что он разделил с ней затею, но ему и правда интересно посмотреть на то, куда заведёт молодую Душу такая самоотверженность.       Дора вопросительно поднимает бровь и замолкает на пару мгновений, перед тем как активно замотать головой и тихо посмеяться.       — Нет-нет, Судьбу.       Бог любит грешников. Бог любит и святых. Бог любит чистого младенца, Он же любит и не верящего старика. Он смотрит и направляет, иногда поправляет и прощает, но не осуждает. Суд — обитель Правосудия и Справедливости, и он не нужен Богу — он нужен для тебя. Бог итак знает каждую твою мысль, знает твои причины и оправдания в свою пользу; Он знает почему так произошло и заранее знает вердикт — чего гадать? Богу незачем творить Чудеса.       На тебя смотрят тысячами глаз Серафимы и Архангелы, голос свыше объявляет приговор, но за их спинами всё та же Фемида держит весы и меч, стоит с завязанными глазами и даже на пороге Царствия Небесного вершит правосудие. Ей безразлична предыстория, ей не нужны оправдания, ведь она точно также всё прекрасно знает и осознаёт. Стой там, под прожекторами безразличных взглядов, потому что всем всё равно на твою участь — таков удел судьи — закрой глаза и верши, забыв о милости.       Ангелы не нежны, они не берут твоё будущее в свои мягкие белоснежные ладони, пощекотав лицо перьями и струящимися волосами; они не помогают, пальцем указывая на верный путь, который приведёт к ним в объятия. Ангелы жестоки и холодны, они знают только что такое «правильно» и не спасают падших, согревая их своей безграничной светлой любовью. Они не такие, какими их изображают на фарфоровых фигурках, что ты поставишь около иконы на полочку и будешь изредка вытирать с них пыль; они не такие, какими ты их представляешь, рисуя образ нагого ребёнка с добрыми глазами и пухлыми щеками. В них есть свет, который сожжёт всё тёмное, в их руках орудие, что уничтожит далёкое от их Отца, в их сердцах покорное смирение и кротость, потому что это защитит их от Греха.       Ангелы способны чувствовать любовь — только к тем, кто точно также хранит частичку их святости; часть их сердца, не боясь того, что с ними может сделать чуждое. О, как же они любят храбрых и отчаянных, старательно тянущих руки к Небу, находясь в самом низу и погрязая в грязи. Любят тех, кому остаётся лишь кричать, молясь быть просто услышанными — и всё-таки они жестоки.       Никто не спасает и не протягивает раскрытую ладонь; никто не спешит, спотыкаясь и надеясь успеть вытащить утопающего — лишь наблюдают со своей просторной вышины.       А Судьба вершит. Она является простым прохожим, подобравшего выпавший кошелёк; издевается спешащим водителем, который облил грязной водой из лужи. Она бросает кость и не жалеет о проигрыше, ведь всё — воля случая и её желаний. Она толкает в спину к обрыву, она же и даёт осечку пистолета, приставленного к виску. Смеётся, заливается хохотом и хватается за живот, откидывая голову назад, чтобы потом вновь вернутся и перетасовать карты в колоде. У неё нет правильного и неправильного — всё так, как ей захочется. Уводит человека в Грех, измазав тропу горьким мёдом; вбивает в голову Веру просветлённым наставником, заливающимся проповедями и притчами. Не предугадаешь, не узнаешь, не просчитаешь — ответ ведом только ей, не боящейся Бога и Его Кары — она никогда её не настигнет.       Не вини Судьбу в её смешливости и извечной скуке — это не станет оправданием при вынесении пожизненного приговора, но будет той злобой, которая будет убивать Душу, попавшую в Ад. Станет предметом чистейшей ненависти, проклятий и оскорблений, но до неё всё равно не дойдут твои слова, ведь уже нашла себе новое развлечение — минуту назад родился ребёнок. Судьба жестока, она же и милосердна; она коварна, но забывчива — тоже бывает излишне человечна и снисходительна; тоже может быть неоправданно зла и беспощадна. Так обвини её во всех своих Грехах, к которым она же тебя и подтолкнула.       Но забудь о своей Воле. Ты же не помнишь, да? Человек поставлен над всеми другими созданиями, но после грехопадения стал носителем зла и оказался ниже любой твари. Не верь, потому что именно вера в Бога и божественная благодать снова вернут тебе близость к Богу. Ты и Он — носители свободной воли, а отношения с Богом — отношения веры, надежды и любви, так зачем же тебе это всё? Забудь, забудь это всё и улыбнись Греху — теперь ты с ним навеки, в объятиях, ваши тела сплетаются и срастаются. Не обожгись ярким светом.       Но ты вдруг осознаешь, что не хочешь этого, тебя, вопреки возможному, тянет наверх, на просторы, что развернулись над облаками — почему? Неужто тебя не могут удовлетворить женщины в откровенных нарядах и с очевидным желанием; не привлекает идея каждодневного забытья в бутылке алкоголя и наркотического опьянения? Не желаешь ли ты ощутить тот азарт и адреналин от безнаказанного убийства, чтобы ощутить власть наедине с беспомощной перед тобой жертвой? Но спрячься подальше и задержи дыхание — ангелы спустились, чтобы точно также отнять твою бессмысленную для них жизнь — как же так и за что? «Почему же?» - задаёшься ты вопросом, - «почему они так жестоки к тем, кто не может дать отпор?»       Ха-ха-ха! Как же противоречив наш мир; как же быстро люди отказываются от своих идеалов, но остаются на месте, потому что поменяться и изменится трудно — страшно ведь. До тошноты страшно, до поноса пугающе и как легко они теряют сон, допустив лишь мысль о том, что ужасает.       Рай не страшен, если ты его часть. Но добраться до него представляется чем-то непосильным — лестницы к вратам не существует. Так не легче ли умереть, чтобы попытать удачу снова предстать перед судом? Но для этого понадобятся новые тома твоего дела и уж постарайся, чтобы на столе оказались доказательства твоего честного желания искупления и изменения своей участи. Обыграй Судьбу — сюда она больше не смотрит.       Облака слишком быстро пролетают над головой, а солнце уже садится — секунду назад было в зените; сырость подвала и холод наручников обжигает кожу; поднимается луна и освещает белым светом голые ветки чёрных деревьев — уже зима и падает снег на макушку, хотя минуту назад было жаркое лето и пот капал со лба. Пуля попадает в плечо, вырывая крепкими пальцами изо рта, из горла крик; пальцы скользят по телу и нащупывают старую рану и, будто бы до сих пор, сочившуюся из неё кровь. На пол падает цветной карандаш, но теперь в руках тяжёлый пистолет — годы становятся мгновениями, перелистывается страница. Пред взором Дьявол, а за ним кружит белый голубь, опускаясь на клочок зелёной травы посреди выжженной земли. Тянет руки, а чувствует локоть, ищет глазами, а чувствует взгляд — падает и воздух свистит в ушах. Жмурит глаза и видит всё вокруг себя, видит своё лицо и отворачивается — прочь. Горячая кровавая река омывает ноги и согревает щёки, незаметно смешиваясь с ледяной родниковой водой, что очищает. Предела нет, но конец видно, если прищурится — вдали стоит что-то или некто с крыльями. Сатана ли иль Сама Святость — разглядеть невозможно, определить тоже — являющиеся ангелы не всегда посланники Божьи.       Темно и холодно, тело проваливается в слизь что дурманит ум, моля закрыть глаза и расслабиться — не ведись и не слушай; дна не видно, но и толща над головой непроглядна. Морской чёрт подплыл и осветил испуганное лицо, он улыбнулся и съел, чтобы слиться. Осветил свою дорогу и попросил найти в себе запасы нового света, потому что свой почти закончился. Светлые сухие волосы щекочут нос и вырывается чих, после которого в лёгкие вливается горькая вода, выталкивая весь оставшийся воздух; нутро обожжено до странного приятным жаром и вдруг хочется жить. В последний миг открываются глаза, чтобы осмотреть свою могилу, но в ответ редкая улыбка — тебе радуются, Дора. Чужое тело обволакивает и стискивает в объятиях, слышится тихий искренний смех около уха и все беды проходят — она в сухих одеждах стоит, преграждая путь тёплому ветру. Но всё кажется неправильным и чуждым, хочется поёжиться и прикрыть себя руками, чтобы никто не заметил постыдного.       Резкая боль в виске и Дора смотрит на свои раскрытые ладони, морщиться и поджимает губы — внутри что-то неприятно пульсирует. Вздыхает и протирает глаза, чтобы точно удостовериться — она здесь, в кабинете за своим столом и сидит на неудобном стуле. Всё так, как было, но чужое присутствие за своей спиной не даёт покоя — оборачивается и видит лишь стену с надорванными обоями. С новым удивлением разглядывает свои длинные пряди пепельных волос и ловит себя на мысли, что поседела; вовремя вспоминает, что мертва и сглатывает слюну, чтобы как-то смочить горло. Опускает взгляд и двигает ногами, чтобы убедиться в возможности контролировать своё тело и с каким-то странным удовольствием сжимает пальцы на ногах, чувствуя хруст. Сердце возвращается в своей привычный ритм и размеренно стучит за рёбрами, разгоняя по телу кровь и жжение.       На столе лежит увесистая папка с надписью «Энджел Даст», а внутри подробное досье. Дора раскрывает его и читает, заинтересованно листая страницы и рассматривая прикреплённую фотографию грешника, который, исходя из текста, не особо стремится к искуплению. Улыбается и закрывает, отодвигая подальше и откидываясь на спинку стула.       Аластор ушёл давно, тихо закрыв за собой дверь.