Благодать

      Дора бы никогда не назвала себя «человек слова». Не в том смысле, что она бросала слова на ветер, игнорировала свои же обещания или же обманом заполучала надежду и доверие других – нет, вовсе нет. Дело было в том, что она просто и по самому простому обыкновению никогда никому ничего не обещает – да, порой случается так, что она ведёт себя таким образом, что окружающие сами додумывают себе то, что они, якобы, могут от неё что-либо получить. Никогда Дора не скажет кому-то заветные слова обещания, что станут грузом на плечах и совести любого. Ответственность за свои слова всегда настигнет – даже если покажется, что от неё можно легко отмахнуться, забыв, или сказав, что такого не было и не могло вообще быть – совесть напомнит. Когда именно – зависит от каждого, но однажды ты вспомнишь своё обещание и по-настоящему пожалеешь о вранье и собственной наивности, проявившейся мыслью о том, что ничьи чувства для тебя не важны. Порою врать и обманывать тяжко, но ещё тяжелее оправдывать чужие ожидания самовольным затворничеством, когда желаешь иного.       В попытке исполнения своего желания в виде свободы мысли и избавления от хорошо скрытого безделья за дверью своего кабинета, Дора, быстро сообразив, решила, что будет неплохо и даже полезно уйти из отеля на денёк-другой и поискать то, что может пригодиться ей в будущем оправданной жертвой рабочего дня.       Спустилась по лестнице, прошла холл и без внимания лишних глаз покинула ветхое здание, которое держалось на ржавых гвоздях. Улыбнулась и ртом втянула воздух – по привычке, ибо тут же зашлась сдавленным кашлем – стоило бы быстрее забыть о безвозвратности свежего ветра. Теперь она вновь сама по себе: не является частью отеля, чьей-то работницей, чьей-то напарницей. Приятный вдох, после того, как немного ослабили тиски на горле, перекрывавшие весь кислород. Глоток свободы, чтобы не сойти с ума от придавившей к полу ноши, что давит сверху, ломает кости и раздавливает органы.       После тишины за витражными дверями отеля, город казался слишком оживлённым. Туда-сюда сновали всевозможные грешники всех мастей и любой наружности, ревели автомобили и умалишённые, криком знаменуя начало пьяной драки; за витринами красовались самые странные, самые противные вещи, которые только можно было продавать, а из окон домов доносились крики, вопли и стоны – так и хотелось закрыть уши, чтобы не оглохнуть от мерзости бесстыдства. Дора шла по тротуару, задумчиво разглядывая всё вокруг себя, смотрела под ноги, чтобы не наступить ни на что, морщилась и кусала внутреннюю сторону щёк. Она смотрела прохожим в глаза, пробуя что-то в них увидеть, хоть ей и давалось на это всего пару секунд – пока не пройдут мимо друг друга. Остановилась посреди дороги, подняла голову и посмотрела поверх крыш, сияющих огней вывесок, чтобы вдруг увидеть башню, что возвышалась над всем, что было в городе – на Часовую башню, которая хранила в себе частичку Рая и, одновременно с этим, была молчаливым предвестником смерти.       Если есть возможный способ узнать больше об искуплении, о законах Рая и предполагаемых условиях попадания туда, то это можно найти лишь там, где находится единственный источник Святого. Да, очевидно, что это глупо и наивно идти и стучать в двери, прося поделиться знаниями и дать совет как направить грешников на путь истинный – это больше в духе Чарли, но и вероятность того, что там может кто-то сидеть и ждать посетителей тоже сомнительна. Дора ускорила шаг, перепрыгнула большую лужу и, не сбавляя темп довольно быстро приблизилась к нужному ей зданию. Огляделась по сторонам – словно опасаясь, что кто-то её окликнет и посмеётся над её глупой призрачной надеждой – так она думала и ждала, хоть и не хотела вновь оказаться отчитанной.       Демоны и грешники проходили мимо, сплёвывали на землю, бормотали проклятья, видя сияющую белизной и золотом постройку, возвышающуюся и будто бы устремляющуюся обратно в Рай своей конической крышей – лишь бы не быть здесь, в грязи и вони Греха. Было слишком уж очевидно, что все в Аду ненавидят Бога и всё, что с Ним связано. Ну, а как может быть иначе? Подавляющее большинство не верили в Него при жизни, смеялись в лица верующим и требовали доказательств, но уже тут, посмертно оказавшись в столь отвратительном месте, они и вовсе растеряли все крупицы чистоты своей Души и искренности Надежды на спасение, которая вдруг зародилась во многих на смертном одру – а вдруг Он всё же спасёт? Все они отвернулись от Господа, возненавидев Его всем своим существом, желая проклясть Того одним своим существованием – нужно ведь хоть как-то потешить своё самолюбие и убедить себя же в том, что Богу доставляет неудобство сам факт ещё одной потерянной Души. Все самые негативные эмоции были здесь самыми искренними. Ведь можно ли кого-то ненавидеть без дела? Можно ли винить кого-то за испытываемое?       Дора смотрела на этих прохожих, стоя перед чистой сияющей лестницей и знала, что если бы они попали после смерти в Рай, то они в миг бы, все как один, уверовали бы. Только вот по-настоящему ли, всем своим существом ли? Она так не думала – вряд ли. Все эти существа совершили нечто такое, что проложило им верную дорогу сюда и лишило всякой возможности вернуться назад и начать всё сначала. Но стали бы все эти люди бояться своих желаний, пугались бы они тех ошибок, что были напрямую связаны с Грехом? Опять же нет. Люди повторяют свои действия из раза в раз, надеясь на то, что будет другой исход, но вся жалость в том, что его не будет. У них был всего один, всего один и единственный шанс спастись и попасть туда, на Небо, но, быть может, она сейчас найдёт что-то такое, что заставит их всех, всех этих мерзких существ, населяющих Ад, заполоняющий его своими грязными Душами, оказаться в Раю? Сомнительно, сама знает, но попробовать стоит.       Дора подняла глаза и посмотрела на белое пятнышко в вышине, окружённое пушистыми облаками, силуэтом напоминающие крылья ангелов. Рай такой маленький... Тот же Плутон, которого убрали из списка планет, казался в десятки раз больше этого островка Покоя. И этот чистый и непорочный Рай каждый год (теперь каждые полгода) приносил смерть, страх и тревогу, которыми итак был полон до краёв Ад – не забавно ли это? Ведь даже если подумать, то и войск у Ада должно быть в тысячи раз больше, но нет – дрожат всё дальше и растят в себе ненависть, которая будет с ними до последнего вдоха.       Дора перевела взгляд на башню, которая стояла перед ней и неуловимый свет, что исходил от этого здания не находил отклика в её сердце и в её грешной Душе. Если бы Бог был милостив, разве Он бы позволил Своим детям убивать друг друга? Неужели Он разделяет их на добрых и злых, чёрное и белое? Было тошно от того, что «Всемилостивый» – Его очередное имя собственное.       Господь не мучает Своими руками, Он никогда не испачкается в чужой крови. Все эти Души сами калечат себя, сами рвут себя на части и с каждой минутой всё дальше и глубже падают в пучину своих собственных Грехов. И Дора, до смешного по-абсурдному стояла в самом центре города, кишащем грешниками и демонами, как паразитами в гниющей ране, и думала о том, что никто из них не желает спасения, хотя сама же, себе же признаваясь, несла в себе груз страшных поступков, от которых точно также не желала избавиться искренним раскаянием – кому исповедоваться? Они все хотят, чтобы эффект действовал подольше, хотят, чтобы алкоголь и дальше кружил их голову, чтобы беспамятство не прекращалось. Никто из них не хочет думать о последствиях, но если и задумываются, то видят ли они смысл прекращения бесконечной гонки за удовольствием? Задумывались ли они о возможном исходе, о переменах в жизни, которые наступили бы если они прекратят мучить тело и сознание мнимым кайфом? Или, быть может, они и вовсе растратили способность разумно мыслить, давно окунувшись в круговорот пьяного хохота через боль уставшего тела.       Дора сделала круг вокруг Часовой башни. Зачем? Она сама не знала – может в надежде на то, что ей на глаза попадётся то, что осенит её, подбодрит и заставит Дух воспрянуть. Интересно, что чувствуют те, кто, занимаясь сексом в комнатах этих борделей, видя из окна это ангельское строение? Падает ли у них член? Пересыхает ли у девушек между ног? Или они, наоборот, ещё больше уподобляются Греху, прыгают с головой в животное желание, чувствуя какое-то извращённое удовлетворение, зная, что совершают это, в каком-то даже смысле, в присутствии Бога? Дора усмехнулась своим мыслям – видела бы это всё Кэтрин. Ох, Кэтрин...       Она вновь остановилась перед ступеньками. Со стороны могло показаться, будто она нервничает и боится зайти, но это было не так. Она знала, что даже если захочет, то никого не найдёт внутри.       Дора услышала чей-то сдавленный кашель и заглянула за угол тут же замирая. Там, на голой земле, подпирая стену, сидел ребенок. Головка была склонена к худым ногам, коленные чашечки болезненно выпирали, а руки, казалось, состояли из одних лишь костей и сухожилий, обтянутых коричневато-серой кожей. Ладони были обвязаны грязными тряпками и прижаты к тельцу – так, словно дитя пыталось их спрятать. Дора смотрела на него пару секунд, пока кашель вновь не повторился: сухой, режущий и раздирающий горло, не позволяющий откашляться. Она подошла поближе и подумала, что это даже символично – бездомный, ничейный ребёнок мучился около единственного святого места во всем Аду. Какой же Ты, Бог, «Всемилостивый».       – Эй, - Дора встала перед ребёнком и тот поднял голову на её голос, чуть приоткрывая рот. Оказалось, что это была девочка. Дора с интересом смотрела на её юное лицо и, прикинув, могла дать ей лет двенадцать от силы. А может даже и одиннадцать. Излишняя худоба делала её ещё более несчастной и измученной, а одежда, которая затвердела из-за грязи, давно уж потеряла свой цвет, превратившись в лохмотья.       – Кто вы? - тихий голосок девочки был неуверенным и напуганным. На лбу, помимо пары глаз, был ещё один и при этом все они были закрыты. Запутавшись в тёмных всклоченных волосах, что-то блестело, будто бы смущённо пытаясь привлечь внимание заинтересованных. Рассмотрев, Дора узнала это украшение – золотая фероньерка, которая на голове ребёнка казалась чем-то вроде нимба и залогом внутренней доброты – было что-то такое, что заставляло так неосознанно думать. Эта девочка казалась чем-то вроде брошенного, всеми забытого маленького ангела, которой по воле судьбы остался здесь, внизу. Херувимчик такой эдакий, но без крыльев и румяных пухлых щёк.       – Я Дора, - она присела на корточки рядом с ребёнком и заглянула ему в лицо, - а ты кто?       – Меня зовут Сэнди, - девочка смотрела немного не в том направлении, в котором была Дора и она сразу поняла, что та слепая. Несчастное создание, заключённое в тело неокрепшей девочки, одним своим проявлением было способно вызвать жалость у неравнодушных своим тихим голосом, к которому нужно было прислушиваться, чтобы разобрать слова. Дора даже почувствовала какое-то желание смилостивиться и помочь, но стоило для начала всё узнать, прежде чем спешить на помощь к кому-либо – нет смысла спасать того, кто этого даже не просит.       – Сэнди, что ты тут делаешь? - она говорила тихо, боясь спугнуть её с этого насиженного места, в котором, кажется, провела несчётное количество дней. Сэнди, должно быть, сидела, прячась в этом углу от всего, что происходило вокруг, надеясь лишь на то, что никто не обратит внимания на этот тёмный ворох одежд – это легко можно было понять по тому, как та вздрагивает и ёжится от каждого звука.       На вопрос девочка не ответила – зашлась в ещё одном приступе кашля.       – Хочешь пойти со мной? – Дора выпрямилась и посмотрела на неё сверху вниз, дожидаясь ответа. Внутри появилось желание сделать что-то хорошее для этого ребёнка, выполнить его любую просьбу – она умрёт здесь же, если ничего не сделать. Да, несомненно, погибнет Душою от руки какого-то извращённого педофила, для которого станет лишь временным, но таким большим удовольствием – та, конечно же, будет кричать и рыдать, умоляя прекратить. И даже если этой девочке предписано умереть тут в ближайшее время, то Дора скрасит хоть один её день, позаботившись о ней как следует. Почему? Да потому что дети не заслуживают боли и страха. Дора никогда не навредит ребёнку, потому что, в отличие от взрослых, они гораздо человечнее и светлее; беспомощней и безобиднее.       – Вы меня не обидите? - это было так наивно и по-детски, что Дора не смогла сдержать улыбку. Сэнди уже была достаточно запугана окружающими, но всё равно с надеждой и простой искренностью спрашивала об их намерениях, думая, что услышит честный ответ.       – Нет, не бойся, я не буду тебя обижать. – Дора ответила честно. Так, как надеялась на это Сэнди.       Чуть помолчав, девочка поднялась с земли и поправила спавшую с худого плеча подтяжку, которая держала на ней потрепанные бриджи такого же коричневого оттенка, что и её спутанные волосы, в которых застряли кусочки чёрной грязи. То, как этот ребёнок доверял ей, было почти умилительно, отчего хотелось проявить такую же простоту и прозрачность в намерениях. Дора взяла девочку за руку, но при этом с предельной нежностью и аккуратностью – она не знала, что было скрыто под этими бинтами, а навредить ей не хотелось.       По улицам они шли медленно, размеренно – так, чтобы Сэнди не запыхалась от быстрой ходьбы, с которой обычно ходила Дора; она придерживала её за плечи, чтобы обходить людей, идущих им навстречу. Вела её с той стороны тротуара, которая была ближе к зданиям, а не проезжей части; легко поднимала тоненькое тело девочки, чтобы та не наступила на вонючую лужу или на чье-то бессознательное тело, распластавшееся по всей дороге. Им нужно было пройти всего пару кварталов, перед тем как шагнуть на территорию Доры, но даже этот небольшой и довольно короткий путь они преодолели за слишком долгие двадцать минут, которые показались вечными. Только в тот момент, когда они преодолели рубеж между районами, девочка заговорила:       – Куда мы идем? - её тон был нерешительным, даже напуганным – говорила с той интонацией, с которой дети обращаются к взрослым, которые куда-то их ведут и которых они совсем не знают. Она закашлялась после этих слов и поэтому им снова пришлось остановиться, чтобы она отдышалась после приступа.       – Ой, не переживай, - голос какой-то слишком слащавый, но Дора продолжила, - мы почти пришли к моему дому.       Им оставалось совсем немного пройти – всего пару поворотов. Они подошли к небольшому простому двухэтажному домику, посмотрев на который никто бы и не сказал, что он принадлежит одному из Повелителей – выглядит как самый обычных коттедж из «американской мечты». Впустила внутрь, провела Сэнди чуть вперёд и закрыла за собой дверь, включая свет в прихожей. Дора может она и жила в отеле, но сразу же, приобретя территорию, она не могла не обзавестись постоянным местом жительства, куда могла бы уходить в любое время – по статусу ли это ночевать в номере, за который даже плату не берут? Недвижимость как само собой разумеющееся, ибо жизнь в окружении посторонних порой давила и лишала какой-то вольности и свободы в действиях, которую Дора особенно сильно ценила. Порой хотелось просыпаться не от звонкой болтовни Ниффти, что пришла делать каждодневную уборку номера, а в тишине и спокойствии.       Внутри дома было темно и прохладно, на полу, в некоторых углах, клубилась неубранная пыль, которая не так уж сильно выдавала то, что этот дом долго пустовал; сквозняк гулял по коридору и завывал в щелях между полом и дверьми. Нельзя было даже предположить, взглянув на скромное здание с улицы, что сами комнаты окажутся настолько просторными и большими. Этот дом пустовал и, наверняка, уже забыл, что предназначен для жизни, но, завидев его, Дора не могла пройти мимо – что-то так и звало её сюда, приглашало внутрь и просило остаться... было это извне или же изнутри? – она не знала, но точно понимала, что остановится стоит именно здесь. Именно здесь, в здании, что отзывалось в ней чем-то знакомым и привычным, она и поселилась, обставив комнаты мебелью и воссоздав с самого нуля тот интерьер, что окружал её ещё до попадания сюда. Прикладная магия не оказалась лишней и помогла справится с задачей в самые короткие сроки – теперь это место обрело уют и было способно отразить всю суть своего хозяина – бардак и неопрятность слишком хорошо гармонировали с дорогой мебелью и акцентным декором. Дора любила думать о том, что сюда можно было бы докупить или как можно было бы обыграть то или иное её личное дизайнерское решение, а из-за редких визитов в свой собственный дом не успевала замылить взгляд на вещи и каждый раз придумывала новое, совсем забыв о прошлых идеях. Сейчас, мимолётно оглядывая гостиную, мимо которой она вела девочку по коридору, она поняла, что на тумбу под картиной неплохо было бы поставить вазу с белыми лилиями, что стали бы белесым пятном в вечно тёмной комнате – плотные шторы, что не пропускают свет, были самой первой покупкой в новый дом.        – Сэнди, а что ты делала на улице? - Дора провела девочку через весь дом, помогла ей войти в дверной проем, чтобы та не стукнулась лбом об дверной косяк и остановилась, чтобы по привычке за собой закрыть дверь. Та вздрогнула от громкого хлопка и, услышав вопрос, ссутулилась и стыдливо опустила голову, почти положив её на иссохшую от голода грудь. Она все ещё боялась и ожидала каких-то резких выпадов со стороны своей благодетельницы, хотя та старалась сделать всё так, чтобы ей доверяли.       – Я… у меня нет дома, - пролепетала она еле слышным голосом, при этом стараясь спрятать покрасневшие от стыда уши за волосами. Она была маленькой, была беспомощной и совершенно нищей, неизвестно как добывающей пропитание, но всё продолжала стыдиться того, что является бездомной, что изредка пытается вымолить хотя бы монету у прохожего.       Сэнди говорила тихо и сдавленно, хрипит осипшим голоском, но в этой звенящей тишине было бы сложно её не услышать – Дора итак знала ответ на этот, по-глупому бесполезный вопрос, но проявлять участливость и уважение нужно – даже если это существо, несущее своё жалкое существование. Девочка не сделала ей ничего дурного, так почему бы не ответить ей уже давно забытой добротой на слабый писк о помощи? Дора не бессердечная, не назовётся бездушной скотиной, погрязшей в эгоизме – не такая она и плохая, ладно? Погоня за вынужденной выгодой ради сохранения смысла жизни и самой жизни не делает меня худшим человеком.       Дора вздохнула и включила свет – больше для себя, а не для девочки – Сэнди ведь всё равно стояла с закрытыми глазами.       – Снимай одежду, - забывшись и всего на секунду задумавшись, вдруг отчеканила холодным голосом, из-за которого Сэнди, поколебавшись лишь на миг, тут же послушно начала исполнять, не смея задавать лишних вопросов; и хоть слова вертелись у неё на языке, спросить было страшно и будто бы неуместно. Заметив напряжённые брови и сжатые губки, видя немой от смущения вопрос, Дора , улыбнувшись, сказала:       – Сейчас я буду тебя купать.       Пока девочка медленно снимала с себя одежду, она была под присмотром внимательных глаз, что следили за каждым действием и любым движением. Чувствовала ли это Сэнди, знала ли она, что хоть её и одаривают безгранично возможной нежностью, внутренний голос благодетеля шепчет, напоминает быть осторожной, предусмотрительной; обдаёт ухо горячим воздухом и говорит-говорит-говорит, не собираясь замолкать. А на лице всё та же застывшая вежливая улыбка, которую не видит та, кому её дарят.       – Зачем вы это делаете? Почему вы так добры ко мне? – грязная, некогда, должно быть, белая футболка, которая была слишком уж велика для Сэнди, лежала на полу; вслед за ней упали на пол, присоединяясь к скромной кучке одежды, шорты и обляпанные грязью ботиночки с неприятно пахнувшими носками.       Но вместо ответа ей сказали:       – Зачем ты оставила эти тряпки на руках? – Дора хотела было сделать шаг и протянуть руку, чтобы помочь снять их, но девочка, будто почувствовав её приближение, спрятала руки за спину и сделала шаг назад. Не хочет говорить сейчас – скажет потом, подумала Дора, и молча помогла ей сесть в большую ванную, начиная настраивать комфортную температуру воды.       Сэнди молчала всё это время; сидела, вновь подтянув колени к груди и обхватив их руками, чтобы чувствовать себя хоть немного защищённой от опасности, которая, – она все ещё боялась, – будет исходить от Доры, хоть та ничего такого уж страшного и не делала.       Они молчали какое-то время, погрузившись каждый в свои мысли. Сэнди иногда кашляла, что уже начинало потихоньку раздражать Дору, но та продолжала молчать и не задавать вопросов – всё равно получает такой ответ, в котором, кажется, сомневается даже отвечающая.       – Я думала, что никто во всём Аду не бывает добрым. Но вы.. вы хотите мне помочь? –Сэнди подняла голову, будто хочет заглянуть в лицо Доры, но все её три глаза всё также оставались закрытыми. На щеках Сэнди были тёмные пятнышки, которые были похожи на россыпь веснушек, хоть они и теряли весь свой цвет и красоту под слоем пыли и засохшей грязи, которая успела потрескаться на её впалых щеках.       – Ты думаешь, что я добрая? – Дора намочила мочалку водой и вспенила вкусно пахнущий гель для душа, начиная усердно тереть худую костлявую спину девочки, на которой отчётливо проступали позвонки и ребра. Костлявые острые плечи вздрагивали от нового прикосновения, а ресницы дрожали, словно вот-вот и должны были открыться глаза – Дора ждала, заглядывала время от времени в чужое лицо, но ничего не менялось, что даже немного расстраивало её.       Ванна начала наполнятся душистым запахом мыльных средств, которые Дора щедро выливала и вспенивала, пытаясь вымыть все то, что успело, кажется, въесться в кожу ребёнка.       – Я думаю, что да, - Сэнди млела в тёплой воде и на её губах постепенно появлялась слабая улыбка, которую она смущённо прятала, опуская голову, казалось, ещё ниже возможного.       Дора тихо усмехнулась, и, направив струю воды, начала мыть и, одновременно с этим, распутывать волосы девочки, которая совсем не сопротивлялась. Она лишь иногда ойкала, когда ей, распутывая колтуны, выдирали часть волос. Не специально, конечно, но по-другому это было невозможно, потому что всё пришло в такое состояние, что казалось, будто Сэнди не касалась расчёски годами. Хотя может, так и было.       – Понимаете, Дора, меня часто тут обижали. Кидали в меня камнями, куда-то тащили и иногда даже били. Я ничего не вижу, поэтому не могу убегать, когда ко мне начинает кто-то идти. Я знаю, что я в Аду, знаю, что тут все вокруг злые… но я, наверное, всё это заслужила, раз я тут.       – Сколько тебе лет?       – Тринадцать.       – И ты считаешь, что ты заслужила быть здесь в таком юном возрасте? Что же ты натворила такого при жизни, что заставляет тебя так думать? – Дора смывала с её волос шампунь, чтобы нанести ещё раз – чужие волосы почти не пенились – настолько грязными они были. Вода, утекавшая в слив, была мутной и коричневой, но запах пота и засаленного тела уже пропал, уйдя в водосточные трубы.       – Не знаю… я не исповедовалась и была скверной девчонкой, которая отказалась от Бога, - Сэнди вздохнула, её плечи понуро опустились и она сгорбилась. – Может, если бы я любила Бога, Он бы любил меня тоже. Как и всех Своих детей.       – И только поэтому ты тут? – Дора помогла ей вылезти из ванной, смыла оставшуюся грязную пену со стенок и начала повторно набирать воду, чтобы девочка ещё чуть-чуть понежилась в ней и отдохнула от той безнадёги и грязи, что преследовали её до этого мгновения. Сэнди стояла босиком на белоснежном кафеле и с неё капала вода; под ней уже образовалась целая лужица, но она, кажется, совсем не стеснялась своей наготы – она даже улыбалась, повернувшись в сторону Доры. Ну конечно, чего ей стесняться? Угловатый, костлявый ребёнок, у которого ещё ничего не успело сформироваться – ей нечего было стесняться и, вроде как, даже в голову не приходило прикрыть себя руками.       – Может и не только поэтому… - Сэнди говорила неуверенно, будто сомневалась в каждом своём слове, будто думала, что её ответы недостаточно полные, недостаточно исчерпывающие.       – Не хочешь потом рассказать мне свою историю? - Дора усадила её в тёплую ванную и вытерла руки полотенцем.       Девочка кивнула и опустила голову к воде, чуть ли не касаясь её носом – задумалась. А может настолько рада, что о ней так заботятся, что и позабыла обо всех правилах приличия.       – Позовёшь меня потом, ладно? Посиди, отдохни, погрейся, а потом, как позовёшь, я принесу тебе чистую одежду, - Дора сгребла в охапку все грязные вещи и унесла из ванной, закрывая за собой дверь.       Сэнди просидела в ванной около часа, а её одежда, уже постиранная и высушенная с помощью самой бытовой магии, ждала своего хозяина. На кухне пахло свежезаваренным кофе, а Дора, облокотившись о стол, держала в руках дымящуюся кружку и невидящим взглядом смотрела в пространство, глубоко задумавшись. Сознание – потёмки, ибо блуждать в нём можно нескончаемое количество времени, а Дора – любительница рефлексии – могла пребывать в таком состоянии подолгу. Очнётся ли с попыткой скрыть широкую улыбку или с потухшими глазами – неизвестно, но она бы и дальше продолжила неспешно потягивать кофе и греть руки об горячие стенки кружки, пока её мысли не прервал голос девочки:       – Дора!       Она оставила кофе на столе, по пути взяла одежду, большое чистое полотенце и зашла в ванную. Вытащила девочку из воды, закутала в полотенце и усадила на небольшую табуретку – кажется, словно она ещё не здесь – движения до странного машинальные, а молчание тягостное. Вытащила из шкафа фен и расчёску и позволила паре минут пройти в объяснимой тишине, нарушаемой лишь жужжащим шумом фена. Дора пыталась расчесать волосы, пробовала всё, лишь бы не рвать их – ломкие и сухие волосы, ставшие такими из-за явного недостатка еды и витаминов в организме, оставались в руках безжизненными прядями. Но, в конце концов, справившись со своей задачей и уложив высушенные волосы в милую причёску, она поверх надела украшение, в котором Сэнди была изначально; помогла ей одеться и провела на кухню, где с сожалением нашла уже остывший кофе.       – Может, всё-таки поменяем повязки?       Девочка помялась, стушевалась и подумала, после чего неуверенно кивнула. Дора усадила её за стол и достала бинты и средства, чтобы продезинфицировать раны. С предельной аккуратностью размотала эти мокрые и грязные тряпки и со странным чувством осознания поняла, что понадобятся лишь бинты – на детских маленьких ладошках были два бугорка с тёмными длинными и пушистыми ресницами, которые бывают лишь у детей. Она подняла голову и посмотрела на Сэнди – её три глаза были всё также закрыты.       – Почему ты их прятала? – она продолжала держать доверенные ей руки в своих.       – Потому что они сводят меня с ума, - девочка убрала руки с ладоней Доры и сжала их в кулачки; опустила голову. – Я не могу нормально пользоваться руками, и, если я открываю эти глаза, то я вижу то, чего не хотела бы видеть... - сделала паузу, сглотнула вязкую слюну и прошептала, - я вижу все Грехи людей.       Губки дрожат, а брови горестно и жалобно ползут по лбу наверх; голосок подрагивает и из-под чёлки выкатывается маленькая капелька пота. Она, должно быть, вспоминала всё то, что когда-либо видела и поэтому Дора не перебивала – молча наблюдала и ждала. Чужие глаза обронили чистые слезы.       – Я вижу это так чётко, будто сама проживаю все эти моменты, о которых я бы пожелала никогда не знать.       Дора перевела взгляд с лица на руки и уставилась на них, гипнотизируя задумчивым взглядом; думала о том, что это самый удобный инструмент для того, чтобы помогать Чарли и как же ей, всё-таки, повезло. Успела представить как вся её работа облегчится в разы, если, только посмотрев, Сэнди увидит все чужие Грехи, продиктовав по списку их чуть позже – стоит ведь дать ей пережить увиденное? И, что самое прекрасное, так никто не сможет скрыть их, не сможет соврать о сути. Она улыбнулась – это облегчит её работу в сотни раз и избавит от предполагаемых нудных и долгих бесед с уговорами сознаться в содеянном. И вдобавок, прикинув, поняла, что если она ещё и приведёт в отель новую грешную Душу, то Чарли так и вовсе будет на седьмом небе от счастья! Всё-таки не зря она пошла к той Часовой башне – она и правда нашла одно из средств для дальнейшего искупления грешников!       – Не хочешь посмотреть на меня? – Дора постаралась говорить как можно мягче, стараясь уговорить ее, убедить нежностью. Ей нужно было знать насколько точно Сэнди могла видеть чужие Грехи, а позволить той увидеть что-то личное было не так уж и страшно – что с того?       Но та лишь отрицательно помотала головой в ответ.       Дора промолчала, недовольно прищурилась, а потом, задержав взгляд, поймала мелькнувшую мысль за хвост – поняла, что в разговоре с ребёнком это обязанность быть терпеливой и отзывчивой; должна сохранить доброжелательность несмотря на желание принудить. Да, было тяжело не применить уговоры, объяснения или же даже силу – что мешает ей вынудить ту взглянуть одним глазком? Бесконечным терпением Дора никогда не отличалась. Заткнула себя, прикусила язык и промолчала, тихо выдохнула, после чего выпрямилась и приторно весёлым голосом спросила:       – Хочешь кушать? – нужно было перевести тему и оставить её до поры до времени.       Сэнди радостно заулыбалась и закивала – похоже ванна её взбодрила и, как-никак, но дала ей повод для маленького счастья – вон как щеки краснеют от радости. Разговаривать с хмурым и голодным ребёнком намного сложнее, чем с тем, кто сыт и доволен, а значит стоит сделать так, чтобы та чувствовала долг за всё то, что для неё сделали. И всё не потому что Дора человек эгоистичный, тот, кто пойдёт по головам ради цели (вообще-то да), но точно та, кто не может упустить возможность из-за беспредельной гуманности и жалости к чужой судьбе.       Через пару минут перед девочкой уже стояла тарелка с вкусно пахнущей едой, из-за чего в животе у девочки заурчало; она предвкушающе облизнулась, обхватывая пальцами вложенную в руку вилку. Не особо и задумываясь о рамках приличия она тут же бросилась на еду и с жадностью запихивала её в рот, отчего что-то да выпадало обратно на тарелку; громко жевала, постукивая челюстями, но искренне наслаждаясь вкусом – Дора даже улыбнулась, наблюдая за ней.       Вся эта картина могла показаться идиллистической, если б не было осквернение мирной обстановкой мыслями, что не желали уходить из головы, навязчиво крутясь вокруг сознания неуловимыми тенями каких-то призрачных воспоминаний, о которых она не могла вспомнить – что-то вроде дежавю, что кружит голову. Дора сидела рядом с Сэнди и смотрела на её руки. Почему ей досталась такая способность? Для чего ей надо было знать Грехи других? Было ли это, в каком-то смысле, её наказание, или наоборот – её бесконечно ценный Дар?       – Ты пробовала смотреть свои Грехи? – она задала вопрос самым беспечным голосом, которым задают банальные будничные вопросы и Сэнди купилась на него. Она осторожно отодвинула от себя пустую тарелку и положила на стол приборы, с плохо скрытым удовольствием откинулась на спинку стула и качнула головой, словно совсем позабыла об улыбке на своём лице.       – Да, но на мне это не работает. Я просто вижу своё лицо и все. - Она даже не стушевалась от вновь начатой неприятной для неё темы, что уже показалось маленьким успехом – вдруг полностью доверится?       Дора задумчиво смотрела на неё, а потом улыбнулась и спросила невзначай:       – Сэнди – это твоё настоящее имя?       Девочка смущённо улыбнулась и коротко помотала головой, отвечая, что имя, данное при рождении, было иным; призналась, что она взяла себе это имя в честь белочки из мультика «Спанч Боб», которая при жизни ей очень нравилась. Дора тихо посмеялась – это было так по-детски и наивно взять имя своего любимого персонажа и окрестить себя им после своей же смерти. Прямо так же, как дети, которые представляют себя героями мультиков и фильмов, примеряя на себя их роль, но только вот это было чуть более масштабно – здесь никто не прервёт твою игру словами «Пора домой».       – И как же тебя зовут на самом деле?       – Маргарита, - как же шло это имя девочке перед ней. В ней и правда было что-то нежное, невинное, как у маргариток, что растут на солнечных лужайках – в ней была неприкосновенная чистота, которая в последний момент, должно быть, осквернилась Грехом – иначе отчего бы ей быть в Аду? На ней есть пятна, что не отмыть.       А потом, чуть помолчав, Сэнди подняла голову и сказала:       – Я хочу исповедоваться.       

История Сэнди

      

Mitski – Crack Baby

      Мне было восемь, когда я осталась одна. Это было не потому, что случилась какая-то трагедия, вроде автокатастрофы или пожара в доме, когда погибают родители и их ребёнок остаётся совсем один. Нет, не думайте так, пожалуйста. Я очень не люблю такие истории, потому что каждый раз когда я приходила в нашу уютную небольшую гостиную и садилась рядом с мамой, то попадала на момент, когда она смотрела фильмы с таким сюжетом. И не потому, что она любила драму, а потому что только такое показывали по нашему телевизору, где было очень мало работающих каналов: новостной, детский и парочка с мелодрамами. И моя мама – я все ещё помню – она всегда успокаивала меня, плачущую, ведь я приходила именно перед моментом гибели всей семьи.       Моя мама… она любила меня.       И мой папа тоже любил меня, ведь я была его единственной дочкой. Он всегда улыбался мне и у него в уголках глаз уже давно залегли морщинки – он всегда был добрым и весёлым человеком, который обожал смеяться. Он был большим и сильным, потому что я видела, с какой лёгкостью он поднимал маму на руки и кружился с ней на нашей небольшой кухоньке – он был нашей крепостью и нашим сильным плечом в любые невзгоды.       И я знала, что они любили меня так, как любят, по правде желанного и долгожданного ребёнка. Они часто проводили со мной своё свободное время, читали мне книги и сказки на ночь, мама пела для меня самые красивые колыбельные, а папа целовал меня, ещё спящую, в лоб перед уходом на работу.       Я была самым счастливым ребёнком, когда засыпала под тихий, приглушённый из-за дверей, смех моих родителей, доносящийся из их спальни.       Мои родители смогли показать мне всю красоту этого мира, всю прелесть жизни. Они обращали моё внимание на детали, восхищались мелочами и старались всегда иметь позитивный настрой, приговаривая, что всё будет хорошо. Они находили прекрасное в том, что их окружает и советовали искать чудесное и неповторимое в себе – так, чтобы «даже в самом ужасном мире была частичка светлого». А ещё они показами мне как красивы храмы и иконы; как красиво поют певчие и как завораживающе чтецы во время служб. Они позволили мне узнать вкус просфор и запивок, запах свечей и ладана, дали возможность услышать покой в Душе и почувствовать тепло в сердце. Мои родители показали мне всё это чудо, которое казалось таким великим и возвышенным из-за моего детского восприятия мира. Они повесили крестик мне на грудь, который я никогда не думала снимать, а моя мама всегда аккуратно поправляла мне платок на голове, заправляя выбившиеся из-под него русые волосы – такие же, как и у неё. А ещё папа всегда забирал и держал наши курточки, когда мы ходили на исповедь, и весело подмигивал мне, когда я оборачивалась на него через плечо.       Первый раз я молилась одна в семь лет. Обычно я это делала с мамой: мы открывали маленький молитвенник, зажигали свечу (мне нравились свечки и то, как они горят в темноте) и начинали тихонечко читать вечернюю молитву, но в тот день я молилась о здравии мамы, которая заболела – она лежала в кровати и тяжело дышала. Я тогда я очень сильно испугалась, хотя не знала почему – мама часто была слаба здоровьем и поэтому всегда оберегала себя от всех недугов, которыми могла заболеть. И поэтому, слушая её дыхание, тихонечко став у приоткрытой двери в комнату родителей, я начала о ней переживать. Я, не зажигая свечу, не доставая молитвенник, встала на колени напротив красного угла, что был в нашей гостиной, сложила руки перед грудью, закрыла глаза и стала тихо, с запинками, молиться. Я не знала нужных молитв, я не знала много сложных слов, но я заложила всю суть в свою самую искреннюю просьбу: пусть мама никогда не болеет.       Ей не становилось лучше, а только, как мне казалось, хуже. И я каждый день вставала перед иконами на колени и молилась, молилась, молилась. Я плакала, захлёбывалась своими же слезами, но не проронила ни звука – не хотелось беспокоить маму. Я молила Господа о том, чтобы мама выздоровела и чтобы она никогда не болела.       Я умоляла, чтобы МАМА НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БОЛЕЛА. Целую неделю я не видела её улыбки, не слышала папиного смеха. Всю неделю в доме была тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хрипящим дыханием моей мамы, к которой я боялась зайти – заплачу ведь, а ей, наверное, итак тяжело.       Но одной ночью я проснулась из-за какого-то странного шума – казалось, будто кто-то вошёл в наш дом. Я села на кровати и стала прислушиваться. Услышала чьи-то голоса, обладателей которых я не знала и не могла знать, но я помню, как они о чем-то говорили, ходили туда-сюда, но потом входная дверь захлопнулась и в доме стало тихо. А я боялась выйти из комнаты. Потом услышала сирену машины, проезжающей где-то рядом и через пару секунд, через окно, я увидела яркие огни скорой помощи. Утром папа пришёл домой и под его всегда сияющими тёмными глазами залегли тени, цвет кожи был каким-то нездоровым и он больше не улыбался. Он просто молча вошёл в дом и завалился на диван в гостиной, после чего тут же уснул. Я понимала его – мне тоже не хотелось заходить в их спальню, где больше не было мамочки.       И потом он изо дня в день возвращался один. Услышав звук ключей, открывающих входную дверь, я надеялась, что он сейчас зайдёт с мамой под руку, что они будут весёлые и счастливые, как всегда. Но он из раза в раз приходил всё позже и всё мрачнее. Он совсем перестал общаться со мной и лишь иногда пытался выдавить хоть какую-то улыбку на мои слова, что я быстрее всех читаю в классе и что получила за это отметку «отлично».       Я знала, что мама умерла. Когда я стояла на похоронах и смотрела на её мёртвое белое лицо я рыдала. У меня даже свечку тогда забрали, чтобы я её не потушила своими слезами, которые стекали по моим щекам и падали с подбородка; а может боялись, что я её оброню и подожгу сухую траву. Я смотрела через окно увозившей меня машины на мелькающие деревья и тихо плакала, напоследок увидев, что папа упал на колени перед свежей могилой и остался там.       Я не знаю, что стало причиной или же что именно случилось с папой, но в мой новый «дом» меня привезла моя тётя, которую я видела всего пару раз за всю жизнь. Когда она помогала мне выйти из машины и вытаскивала из багажника мой чемодан, она пыталась не смотреть на меня и старательно отводила глаза в сторону, поджимая ярко накрашенную розовую губу.       Я спросила её тогда, стоя перед высокой кирпичной стеной и воротами, где мы, но не получила хоть какого-то вразумительного ответа. Мне помогли занести вещи, и когда я обернулась к тёте, чтобы попрощаться с ней, никого не было. За мной стоял только мужчина, который вскоре оказался охранником этого места. Он молчал, когда помогал донести мой чемодан до окрашенного белой краской трёхэтажного здания, в окнах которого – я видела – стояли девочки и с интересом смотрели на меня через тюлевые занавески. Они были такого же возраста, как и я – может чуть старше, а может даже младше. Вокруг был красивый густой лес, верхушки елей и сосен которого мерно покачивались где-то там, в вышине. Я почти что была уверенна, что папа отправил меня в оздоровительный лагерь, чтобы я укрепила своё здоровье (я помню как родители обсуждали это между собой, сидя на кухне в один из вечеров). И я была совсем не против найти себе новых подружек.       И мне даже понравился храм, что стоял в центре довольно большой территории, окружённой стенами из деревьев.       Я познакомилась со своими соседками по комнате, с воспитателями нашей группы и начала раскладывать вещи, которые взяла с собой. В основном это были мои любимые игрушки, без которых я никуда не могла поехать – как же я их оставлю? Я была радостной и общительной, но это, к моему удивлению, лишь вызывало странную, непонятную мне реакцию у моих сожительниц. Я спрашивала как долго они здесь, что в этом месте есть интересного и сколько мы будем здесь жить. Они начали рассказывать за кружки и за школу (я даже не знала, что бывают лагеря с учёбой), за детей из разных групп и их воспитателей. Я решила спросить за храм, что был виден из нашего окна, но они, как мне показалось, ответили очень неопределённо.       Я подружилась со многими девочками. Они были очень хорошими подругами: мы болтали, смотрели вместе мультики и играли в мои игрушки, потому что у них не было своих, а у меня как раз было их очень много, так что я с радостью делилась ими. Здесь были и девочки постарше – семнадцатилетние и даже парочка восемнадцатилетних, на которых я смотрела с восторгом и разговоры которых казались мне интереснее всего на свете. Но подойти я к ним боялась – я ведь ещё совсем маленькая – всего лишь недавно исполнилось девять лет.       Свой день рождения я отпраздновала здесь, в частном православном центре. В тот день у нас была утренняя служба в храме и я, исповедовавшись и причастившись, съела целую просфору. Кушая её на голодный желудок, она казалось лучше всякого торта с кремовыми розочками, о котором мечтают все девочки на свой день рождения – и мне даже не было грустно, что такого у меня не было. Я всё ждала, когда ко мне подойдёт наша воспитательница и скажет, что ко мне приехал папа и что он заберёт меня с собой на пару дней, чтобы отпраздновать. Но никто ко мне не подошёл и ничего мне не сказал.       Наша первая воспитательница мне совсем не нравилась – она часто где-то пропадала и её сложно было найти, если вдруг что-то понадобилось; она постоянно ругала меня и моих соседок по комнате за малейший промах и любила как-то наказывать: вымыть весь этаж в одиночку, убрать территорию вокруг корпуса или же лишала возможности смотреть мультики. Но вот вторая воспитательница была нашей общей любимицей – кто-то даже называл её мамой, но только между своими друзьями. Она и правда была как мама: добрая, отзывчивая и заботливая – к ней всегда можно было прийти с любой проблемой, и ты знала, что будешь услышанной. Она была как мама, но не являлась ею. Я помню как когда я плакала вечером после своего дня рождения, а она подошла, села рядом со мной на кровати и сказала:       – Мне жаль, милая, но твой папа не приедет.       – Но почему? – я правда не понимала – я не могла даже думать о том, что ему стало на меня всё равно, что он больше меня не любит и что он бросил меня. Я задала этот, волнующий меня вопрос, но как же я боялась услышать ответ на него.       – Потому что он там, - она подняла голову и посмотрела на наш плохо прокрашенный потолок, - на Небесах.       Моё сердце рухнуло. Значит, папа теперь был с мамой.       Я подняла голову и тоже посмотрела на потолок. Слезы стояли в глазах, сопли текли из носа, а губы дрожали. Потом она приобняла меня и сказала, что пора спать. И я легла, устроилась по-удобнее и обняла игрушку, но вот уснуть мне совершенно не удалось – впервые за все это время, что прошло с того момента, как мама только-только заболела, я захотела, чтобы мне спели колыбельную, чтобы меня поцеловали в лоб и получше укрыли одеялом, чтобы я не замёрзла. Той ночью я не спала – я лишь плакала, а девочки молчали, ни слова не проронили, хотя я знала, что они тоже не спали.       И в свой девятый день рождения я поняла, что я останусь тут и что никто меня не заберёт. Потому что это был центр для сирот.       Я возненавидела это место. Мне стыдно это говорить, но я ненавидела даже ту воспитательницу, которая была как мама. Каждое слово, каждый звук и каждый вдох выводил меня из себя – я хотела закрыть уши руками, зажмуриться и чтобы все и всё, что было вокруг меня, исчезло без следа. Даже мои былые подруги и соседки раздражали меня, я больше не хотела делиться игрушками, не хотела общаться с ними и вообще их видеть. Но самой настоящей детской ненавистью я ненавидела ту самую воспитательницу, которая вечно придиралась ко мне. Я росла и вместе с этим росли её претензии ко мне: кровать не так заправлена, выглядишь неаккуратно, оценки ужасные, так ещё и препираешься. В свои десять лет за закрытыми дверями я сквернословила, желала людям смерти и всех ненавидела – стыда я не знала.       Моя ненависть начала распространяться даже на вещи и места – я искренне возненавидела храм, что возвышался в центре территории в десять гектар; я сняла крестик и куда-то его дела, а куда – не помню. Я перестала исповедоваться, причащаться, ставить свечи и молиться. На общей молитве перед едой я молчала. На благодарственной молитве я молчала. Я перестала креститься и кланяться священнику, но быстро перестала – девочки постарше это заметили и в один из дней позвали меня в их комнату. Я же, десятилетняя девочка, которую позвали в комнату к пятнадцатилетним, разволновалась, но пришла. Для меня это было что-то вроде привилегии, на которую девочки моего возраста даже не могли бы и рассчитывать. Я вошла и с их стороны меня встретило лишь молчание и непонятный взгляд. Я стояла перед ними, не зная, куда деть глаза и руки.       – Почему ты не крестишься в храме? - заговорила одна из девушек. Её голос был спокойный, но то, с каким лицом она это сказала, заставило меня немедленно ответить, не смея заставлять ждать ни её, ни её подруг, которые сидели вместе с ней.       – Я не хочу. - Голос был каким-то сиплым и тихим, а мой лоб покрылся испариной; я откашлялась и сглотнула.       – А батюшке почему не кланяешься? - спросила другая и уже более требовательно. И я начала нервничать сильнее.       – Я не хочу. - Ладошки вспотели, и мне стало очень-очень жарко, но голос стал чуть увереннее и громче.       Выходя из их комнаты, я думала, что меня изнасиловали. Через уши.       – Если это заметят воспитатели, директор или же сам батюшка, то тебя ждут неприятности.       Если батюшке скажут, говорили они, что ты ему не кланяешься, не слушаешь его с благоговением, то он попросит, чтобы тебя привели к нему на разговор, но уже там, в его комнате, тебя не будут учить морали, не будут говорить о важности Бога в твоей жизни, не скажут, что ты попадёшь в Ад. Вместо этого он, с твоим приходом, подойдет к красному углу, возьмет все стоящие там иконы и положит их лицом вниз. А после этого тебя заставят делать столько земных поклонов, пока у тебя не сотрутся колени до крови и не начнёт саднить лоб; заставят стоять перед ним на коленях и целовать его грубые руки, которые пахнут маслом и чем-то ещё, чем-то неприятным. И потом он расстегнет свою ширинку и заставит тебя целовать и вылизывать то, что вывалится прямо перед твоим лицом, ударяя тем самым неприятным запахом в нос, потому что «Священник – Брат во Христе. Тот, кто всецело предался служению Богу и его слово для тебя должно быть законом».       Я стояла и молчала. В моем понимании батюшка априори не мог совершить намеренный грех. Тогда что за глупости они мне рассказывают?        И может, продолжали они, ты испугаешься, заплачешь или начнёшь противиться, то тебя заставят делать это насильно. И ты будешь продолжать, пока он не заставит тебя снять юбку, блузку и оставить лишь беленький платок на голове. Тебе скажут повернуться спиной, опустить голову и закрыть рот. И потом он сделает то, о чем тебе нельзя говорить своим воспитателям, администрации и даже своим подругам, потому что тебе не поверят и скажут, чтобы ты пошла на Исповедь и чтобы просила прощения за ложь. И там, стоя под епитрахилью, тот самый священник, который осквернил тебя и твоё девственное тело, заглянет в твоё лицо и с отвратительно приторной улыбкой и прочтёт молитву о прощении твоих грехов. И тебе придётся лишь надеяться на то, что он, посмотрев в твои глаза, увидел искреннее раскаяние, и что это не повториться вновь.       И на твой вопрос, почему всё в храме выглядит таким неестественным, почему все кланяются настолько низко, что чуть ли не бьются головой о низкие лавки, почему все сидят с такими непроницаемыми лицами и не смеют слова проронить за те часы, что идёт служба, будет слишком простой ответ: они боятся. Все эти дети, все эти девочки и мальчики боятся того, что посмотрят именно на них и им придётся идти на «разговор».       Я молча смотрела на них, даже после того как они закончили говорить.       – Не веришь?       Я тогда отрицательно мотнула головой. Но, наверное, слишком неуверенно, потому что уже сама не знала что из их рассказа правда, а что просто страшилка, которой взрослые ребята всегда пугали младших.       – Покажи ей, - повернулась одна из девушек к рядом сидящей.        И та закатила штанину, показывая эти стёртые до крови колени, которые покрылись тёмной тонкой корочкой крови; она подняла футболку и на её бледных боках с проступающими рёбрами, были видны синяки, принимающие очертания рук и пальцев. Я подняла на них большие от ужаса глаза.       – Поэтому не рискуй, ладно? – одна из них улыбнулась мне, - ты девочка симпатичная, а если будешь непослушной в храме, то это лишь вопрос времени, когда он позовёт тебя к себе.       На прощание они дали мне конфету и выпроводили из комнаты. Я чувствовала себя отвратительно. Так, словно это я оказалась на месте той девушки, коленки которой ещё не успели как следует зажить.       С тех пор церковь вызывала во мне лишь страх, а не благоговение. Когда дверцы алтаря были открыты, я стояла словно каменное изваяние, не смея шелохнуться без надобности. Когда мы сидели, я почти что не моргая смотрела на горящие свечки и в моей голове было пусто. Это место больше не казалось обителью Бога, а наоборот – напоминало лишь о промыслах Дьявола. В моих глазах позолота потускнела и потрескалась, выбеленные стены и потолок казались серыми, а подтеки на них казались слишком тёмными, будто там не разводы от воды, а плесень. Запах ладана вызывал рвотный рефлекс, а вкусная запивка оказалась всего лишь джемом, разведённым в кипячёной воде из-под крана. Святилище не было свято, поэтому Бог во мне умер и не воскрес.       Я стала чахнуть в этом месте. Я исходила каждый дюйм этой территории, в надежде на то, что ко мне придёт какое-нибудь озарение и оно вдохнёт в меня жизнь; я подходила к забору и смотрела на высокие деревья, подпирающие небосвод. И я плакала, плакала, плакала. Оплакивала своих родителей, жизнь, что осталась там, в моем родном уютном доме, оплакивала свою судьбу. А мне всего лишь недавно исполнилось одиннадцать – я ведь ещё даже не начала жить.       И вместе с этим я слабела: стала болеть, хандрить и очень много спать. На уроках я спала, в корпусе я спала. Иногда я быстро уставала из-за спокойной ходьбы и мне приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Я просыпалась лишь для того, чтобы поесть, сходить в школу и на общее чтение Евангелие, после которого я выслушивала упрёки от воспитателей и отбывала наказания – изо дня в день одно и то же, но разорвать порочный круг не в силах – их не хватает. У меня совсем не было энергии, и дни, проведённые в лазарете, казались райскими, ведь никто меня не трогал и никто со мной не говорил. Иногда я чувствовала, что мне тяжело дышать и что мой выдох сопровождался слабым свистом или хрипом, но обращать на это внимания не было возможности – врачи в этом месте могли только пшикать горло спреем и недолечивать детей, отчего часто бывали эпидемии болезней, а ехать куда-то... ехать куда-то не хотелось – хотелось лишний раз отдохнуть. Итог всего – я стала много читать, потому что это можно было делать лежа на кровати или же сидя, и это, на удивление, было совсем не скучно, а даже наоборот.       В какой-то момент меня вдруг начали возить к разным врачам, чтобы узнать, что со мной, потому что каждым днём мне было всё тяжелее дышать и поэтому мне однажды пришлось вызвать скорую. Не знаю, о чем говорили воспитатели и врачи, но после этого меня повезли к одному доктору, потом к другому и вот, спустя множество поездок, сдач анализов и осмотров, мне поставили диагноз – бронхиальная астма. Меня спрашивали: «страдал ли кто-то из моих родственников этой же болезнью?» и вот тогда я поняла, от чего умерла моя мама – она задохнулась. И мне стало страшно.       «Я умру?»       Моя болезнь оказалась запущенной и мне выписали необходимые таблетки, препараты и посоветовали приобрести ингалятор. И мне правда все это купили – конечно, директор ведь не хочет, чтобы на его территории умер ребёнок, поэтому с того момента, когда мне дали в руки ингалятор и объяснили как им пользоваться, я не расставалась с ним ни на секунду, потому что боялась приступов удушья.       Я всегда жадно хватала воздух ртом, стараясь не думать, что этот вдох может оказаться последним в моей короткой жизни, но как бы я ни пыталась, эти мысли постоянно лезли мне в голову. Я прожила в обнимку с ингалятором около двух лет – мне уже тринадцать и моя жизнь, кажется, стала лучше.       Мне тринадцать и я в шестом классе, мне нравится один мальчик и я подстригла себя сама, стоя в ванной с канцелярскими ножницами – у меня теперь чёлка. Мне всё ещё не нравятся храмы и службы, но теперь я научилась абстрагироваться от всего вокруг и просто думать о своём, о том, что приносит мне радость.        Я стояла, смотрела расфокусированным взглядом перед собой и сжимала руками свой ингалятор. Я стояла и надеялась, что тот самый мальчик, который мне нравился, смотрел на меня, на мой профиль с вздёрнутым носом, на мою чуть округлившуюся грудь, которая, как я думала, будет казаться больше, если я буду стоять с идеально ровной спиной. И пусть если у меня ужасно болели из-за этого поясница и плечи. Мне казалось, что если я повыше вздёрну подбородок и брошу в его сторону мимолётный взгляд, то он обязательно позовёт меня прогуляться вечером. Только вот через какое-то время он гулял с другой девочкой. Он даже пересел к ней и теперь они сидели вместе на всех уроках сзади меня и о чем-то шептались.       Я хотела вырвать все её длинные блондинистые локоны и запихать в её рот, который на моих глазах поцеловал его в щеку. И мне не было стыдно, потому что стыда я больше не испытывала – я смела рисовать в своём сознании ещё более ужасные и постыдные картины и даже получать от них удовольствие.       Я смотрела на их красные щёки и просто крепче сжимала лямку рюкзака, опустив голову вниз и сгорбившись. Я хотела, чтобы она умерла и мне не было стыдно признаваться в этом – я хотела её убить лично и на глазах мальчика, что мне больше не нравился – я его ненавидела. Но, даже учитывая это, в ту ночь я плохо спала – моё подсознание рисовало иные неприятные картины, порождало миллионы мыслей, которые не давали мне покоя и из-за которых я постоянно просыпалась. В тот день я проспала общий подъём, поэтому мне пришлось проснуться из-за криков той самой воспитательницы, которую я никогда не любила:       – У нас построение, а ты все ещё спишь?! Быстро вставай и, не дай Бог, мы из-за тебя опоздаем! - Она рывком стянула с меня одеяло и моё тело покрылось мурашками – окно в нашей комнате сильно продувало.       Я быстро вскочила с кровати и стала натягивать тёплые колготы, юбку в пол и блузку под крики той женщины, у которой всегда неприятно пахло изо рта с жёлтыми зубами. И, как назло, я не могла найти свой платок.       – Ты можешь быстрее или нет? - из-за её злобного тона мои глаза наполнились слезами и у меня все поплыло и смазалось.       Но, к счастью, я нашла его, завязала и воспитательница, схватив меня за плечо, вытолкнула из комнаты и буквально начала тащить меня к выходу из корпуса, где стоял строй из девочек. И все они были одинаковые: я – как они и они – как я. Я стала в конце и потупила взгляд, боялась, что мы опоздаем, боялась, что она, на вопрос батюшки «почему вы опоздали?», покажет на меня и что меня непременно позовут на «разговор». Я чуть ли не плакала от страха, от усталости и от такого отношения к себе.       Но мы не опоздали. Служба началась в привычное всем время и я начала отчитывать часы до её конца. Врата были открыты, все стояли и я чувствовала как меня шатает из стороны в сторону – казалось, что если я сейчас закрою глаза, то усну прямо так – стоя. Я щёлкала пальцами, потому что руки было нечем занять и тогда я поняла – в этой спешке я забыла свой ингалятор. Я смотрела на свои пустые руки и не знала, что мне делать.       Вдох. Спокойный выдох, но нутро дрожит.       Мимо прошёл батюшка с кадило.       В кадило ладан..       Нам рассказывали о полезных свойствах ладана: он успокаивает, укрепляет иммунитет. Замедляет дыхание.       Шумный вдох. Держу воздух в себе, боюсь выдыхать.       Я огляделась в поиске воспитательницы – пусть она и поведёт меня потом к батюшке, пусть я сотру колени в кровь, пусть я разобью свой лоб об пол – главное не задохнуться. Главное – не умереть. Не сейчас.       Но я не вижу её. Паника подступает и я чувствую как сдавливает горло не только паника, но и начинающийся приступ. Я развязываю узел платка и делаю еще один вдох. Девочки, что стоят рядом, мельком смотрят на меня. Я сажусь на лавку, хотя знаю, что когда алтарь открыт, все обязаны стоять, но я больше не могу – у меня кружится голова.       Я знаю, что корпус закрыт. Воспитательница всегда закрывает его, чтобы мы не сбегали со служб.       Судорожный выдох с хрипами. Я начинаю кашлять.       Мой вдох и выдох становится все короче.       В нижней части груди ужасно заболело и я обхватила себя руками, думая, что это хоть как-то поможет облегчить боль.       Многие дети оборачиваются на мои хрипы. Певчие заглушают их тихий шепот.       Ко мне подходит одна из воспитательниц другой группы и спрашивает что со мной, а я не могу ничего ответить.       Меня спрашивают, где мой воспитатель, я мотаю головой в ответ – не знаю.       Мне было страшно, ужасно страшно, ведь понимала, что сейчас умру. И единственное, что я хотела, так чтобы это быстрее закончилось, потому что надежды на спасение у меня уже не было.       Никто не знал, как можно мне помочь. Я легла на лавку, уже готовая встретиться со смертью и закрыла глаза.       – Может её надо вывести на свежий воздух? - обеспокоенный голос той самой девочки, которой я желала смерти.       Но уже поздно, я не могу сделать вдох. Слезы полились по щекам, а солёная лужа под щекой стремительно росла. Перед глазами начали мелькать вспышки всевозможных цветов – организму не хватало воздуха. В ушах я слышала лишь шум крови и свой пульс.       И всё резко закончилось. Я умерла, хотя ещё даже не успела начать жить.       

***

             Дора сидела всё за тем же столом и смотрела на девочку.       После своей истории Сэнди замолкла. Дора всё это время наблюдала за ней, за её мимикой и поняла – та рассказывала свою историю с таким лицом, которого не может быть у ребёнка – с пустым и равнодушным, будто всё произошедшее происходило не с ней, а с кем-то другим. Она говорила так, словно была лишь наблюдателем, смотревшим на смерть со стороны – так, как те самые воспитатели, наблюдающие за уходом жизни из тела. Сэнди не заслуживала Ада, не заслуживала такой жизни ни здесь, ни там, но распоряжение Судьбы было иным, а её Бог, как она и сказала, умер, не имея возможности спасти. Она не заслужила сидеть днями напролёт на улице, умирая от голода и боясь каждого прохожего; не заслужила вечность, наполненную лишь страхом и болью. Теперь Дора понимала – ее слепота – вот он, её настоящий Дар. Но и он никак не компенсировал все её прошлые и будущие страдания.       – Вы единственная, кто дослушал меня до конца, - Сэнди грустно улыбнулась.       Дора молчала, а девочка продолжила:       – Многие спрашивали у меня причины попадания сюда, но когда я начинала рассказывать они уходили, а я продолжала говорить в пустоту, не зная, что осталась одна. И вот однажды я услышала как под их подошвой затрещала галька и тогда я дала себе обещание, что больше никому не расскажу свою историю, – а какой смысл? Я всё равно никогда не получаю ответа.       И Дора ничего не ответила.       – Почему вы молчите, Дора?       – Ты хочешь услышать в ответ утешения? - Сэнди поджала свои искусанные губки и опустила голову – наверное посчитала ответ слишком грубым, - но ты обратилась не к той, - Дора знала, что ей даже не нужно выдавливать фальшивую извиняющуюся улыбку – всё равно никто не увидит.       И вот тогда девочка не сдержалась и заплакала. Молча, тихо и без всхлипов – так, как привыкла плакать ещё при жизни. И она даже не просила сочувствия – давно поняла, что тут она вряд-ли его от кого-то получит. А Дора всё сидела и смотрела на неё, не выразив поддержки даже в похлопывании по плечу – она итак много для неё сделала и Сэнди это знала. Никто не обязан её жалеть, но как же хочется, чтобы все было иначе.       – Давай я перевяжу твои руки, - она взяла чистый эластичный бинт и ладонь с закрытым глазом, уже даже начала отмерять нужную длину и тянутся к ножницам.       – Подождите, - Сэнди всхлипнула и повернула лицо в её сторону, – можно я посмотрю на вас?       Дора широко улыбнулась – добилась своего.       Ладонь раскрылась и на неё уставился большой глаз: голубой, чистый как ясное небо, Дора даже заглянула в него, чтоб рассмотреть поближе. Только вот через мгновение девочка вскрикнула и одёрнула руку, прижимая её к себе; даже с закрытыми глазами на её лице был виден непритворный страх.       – Что ты увидела? – Дора с интересом смотрела на перепуганное лицо Сэнди, которая вжималась в спинку стула.       – П-почему вы так добры и заботливы, если ваши руки по локоть в крови?       Дора вопросительно подняла брови, ожидая объяснений, а только потом поняла, что нужно спрашивать вслух – и она спросила.       – Вы единственный человек, который отнесся ко мне снисходительно, я чувствовала от вас тепло, которое было схожим с маминым… даже около башни, сооруженной ангелами, я не чувствовала столько согревающего света как от вас… тогда как? Как? – она замолчала на пару секунд и тихо произнесла, будто боясь, что её всё-таки услышат, - вы хотите совершить со мной такое же зло, как и с тем мальчиком?       И Сэнди расплакалась, только уже в голос, вытирая тыльной стороной ладони слёзы с щёк.       Дора молчала, а потом тихо посмеялась, почти радостно, словно не слышала последних слов:       – Так значит ты и правда увидела все мои Грехи? Удивительная способность, - она широко улыбалась своим мыслям – значит, думала она, эта девочка будет и правда очень полезной для отеля. И, в первую очередь, полезной для Доры.       Сэнди замолкла и её пробила паническая дрожь, которую не могла скрыть. Она знала с кем сидит и теперь, вместо благоговения перед Дорой и её заботой, она чувствовала ту опасность, которая исходила от неё. Она лишь мельком заглянула в её Душу, но уже увидела пугающую черноту, к которой было страшно прикоснуться. Неужели люди способны совершать все эти Грехи и потом спать спокойно? Как вообще можно ужиться с мыслями о совершенном и быть способным улыбаться другим? Сэнди сидела на стуле и, сжавшись в комок, прислушивалась к своим ощущениям – она ведь до этого момента чувствовала себя в безопасности рядом с Дорой, ощущала на себе то, как она была с ней добра и нежна, и она, кажется, совсем не притворялась. Так может все её поступки, совершенные в прошлом, не являются её прихотью? Не её желанием?       Но перед глазами продолжала стоять картина: пол, залитый кровью, и мёртвый темноволосый мальчик с ранами, не совместимыми с жизнью; его лицо перекошено от ужаса, а глаза остекленели.       Может это была ошибка? Может, это было не то, о чем думала Сэнди? Может за этим всем стоит совершенно другая, не такая кровожадная история? О, как бы она хотела надеяться на это и довериться вновь рукам, аккуратно купающим её в белоснежной ванне и расчёсывающим её волосы; рукам, что поставили перед ней еду и налили чай.       – Сэнди, хочешь мне помочь? – Дора говорила милым голосом, от которого по спине ребёнка стекла холодная капля пота и чуть успокоившееся сердце вновь забилось в учащённом ритме.       И она кивнула, ведь она просто побоялась последствий, которые последуют если откажет. Она знала и понимала, что у неё нет никаких вариантов, кроме как положительного ответа.       – Ты не хочешь работать в одном отеле? Тебе дадут жилье, еду и тепло. – Сэнди почувствовала, как её погладили по волосам, заправляя выбившиеся пряди обратно, - и я буду всегда рядом, - последнее, подумала она, звучало больше как угроза. – Тебе не нужно будет делать слишком много – всего лишь смотреть, кто какие Грехи совершил при жизни.       Если бы не последнее предложение, то может она бы и согласилась и поэтому вместо «Хорошо, Дора», она выкрикнула быстрее, чем подумала:       – Нет!       Дора усмехнулась такой категоричности, но отказ не мог её остановить и заставить отступить, и поэтому она продолжила:       – А в Рай хочешь?       Сэнди замерла и задумалась, предаваясь мимолётным мыслям о возможном Блаженстве на Небесах. Это было её самым заветным желанием – она была уверенна, что её родители именно там, в отличие от их нерадивой дочери.       – Понимаешь ли, милая, я работаю в одном чудесном месте – в отеле «Хазбин», где Принцесса Ада, да-да, самая настоящая Принцесса, решила исправлять грешников и открывать им путь в Рай, - если бы у Сэнди был диабет, то она бы умерла от передоза сахара, что был в голосе Доры. – Но чтобы сделать их настоящими ангелочками, херувимчиками с розовой попкой, нужно досконально изучить каждый их, совершенный при жизни, Грех, а твоя способность, твой Дар – он идеален. Он – это то, что нужно в моей работе, ведь он видит людей насквозь, они ничего не смогут скрыть от тебя, как бы ни пытались.       Она молчала, а Дора всё продолжала. Она говорила, не останавливаясь, чтобы та банально не имела времени на размышления и обдумывание сказанного:       – Тебя будут на руках там носить: ты будешь в полной безопасности, о тебе будут заботиться и всячески лелеять. Тебе всего лишь надо согласиться и я сделаю твою жизнь прекрасной, сытой и тёплой. Хочешь?       Сэнди хотела, но было одно «но», которое вертелось у неё на языке.       – Но ведь… - Дора заговорщически наклонилась к ней поближе, чтобы услышать неуверенный лепет девочки, - искупление ведь невозможно в Аду.       Глаза Доры удивлённо расширились и она уставилась на Сэнди.       – Почему же это? - в голосе не было злости или раздражения – только чистое любопытство.       – Потому что Ад – это единственное место, в котором могут существовать грешники, - девочка тихо говорила себе под нос, из-за чего Дора даже дыхание задержала, чтобы всё услышать и ничего не пропустить. - Для человека, чья Душа искалечена Грехом, будет невыносимо присутствие Бога, именно поэтому он уходит туда, где нет Его света – сюда. Без священнослужителя нельзя снять с себя Грехи, потому что это Таинство, на которое способны лишь они и никакое «исправление» не снимет с вас Грехи, потому что на это способна лишь молитва. Но и её нельзя произнести в Аду, потому что это просто физически не может сделать наше тело – оно по своей природе противится Святому.       Сэнди произнесла это с запинками и тихо, опасаясь, что после этих слов её буквально размажут по стенке, потому что она сказала слово «против» предложения Доры, а та лишь молчала. И только после пары секунд тишины рассмеялась со странной искренностью в хохоте.       – Ух ты, какая ты умная девочка, Сэнди! – Она похлопала её по плечу, посмеиваясь, - похоже, годы в православном центре тебя немалому научили, хоть ты и говоришь, что имела плохие оценки.       – Я… просто у нас были уроки по просвещению в православную культуру и у нас была тема искупления Грехов. Учитель нам прямым текстом сказал, что Церковь отвечает на вопрос об искуплении Грехов в Аду – решительное нет – это невозможно.       Дора пожала плечами и легко ответила:       – Ну, тогда ничего не поделаешь – раз нельзя, значит нельзя.       Лицо Сэнди выражало непонимание такому ответу – неужели для неё было так просто принять такую простую истину? Истину о том, что все её планы невозможны и что выхода отсюда нет?       Они просидели в тишине какое-то время и девочка чувствовала острую необходимость что-то сказать, но слова, будто назло не находились. Молчание давило и придавливало, но добавить что-то к уже сказанному было бы уже не к месту, потому что разговор, вроде как, уже закончен.       – Хочешь пудинг? - девочка слабо улыбнулась – вежливо как-то даже, но очень даже по-настоящему – она давно не ела ничего сладкого.       Закипел чайник, заварился чай и вот на столе появилась наполненная до краёв кружка и невероятно вкусный шоколадный десерт, который был съеден с особым, отдельным удовольствием, которое пробивалось даже сквозь до сих пор испуганный вид.       Когда чай был выпит, Дора встала из-за стола, а Сэнди вслед за ней – словно это было обязательно и необходимо – даже умилительно.       – Я дам тебе денег, - сказала Дора, выводя её из кухни, - и обещай мне, что ты не будешь больше слоняться по улицам без дела, хорошо? – она улыбнулась. Она вновь стала той заботливой Дорой, которая так понравилась Сэнди – никакого давления, никакого принуждения, которые так пугали девочку.       – Мне неловко…       – Хочешь, чтобы всё было по-честному? – они остановились в коридоре, в паре шагах от входной двери. Дора улыбалась и гладила девочку по голове.       – Да.       Дора чуть помедлила, создала видимость раздумий, хотя уже давно придумала одну идею, и только потом она сказала:       – Давай заключим сделку: ты можешь обращаться ко мне за совершенно любой помощью, а я буду тебе помогать, но взамен ты будешь мне кое-что должна. Это совсем чуть-чуть по сравнению с тем, что предлагаю тебе я – ты выполнишь одну мою небольшую просьбу, совсем мелочную – ты поделишься со мной своими знаниями. Согласна?       – Но разве для этого нужна сделка? – Сэнди судорожно сглотнула вязкую слюну с привкусом недавно съеденного пудинга и сцепила пальцы рук перед собой, немного сомневаясь в предложенном.       – Ну конечно! Ты же в Аду живёшь, а тут нет каких-то законов и поэтому никакой письменный договор не имеет юридической силы, но вот сделка, рукопожатие – здесь это имеет вес, - Дора говорила так убедительно, так просто, что было бы трудно спорить с её словами. Тем более её просьба и правда была так мала и не стоила всего того, что она предлагала взамен.       Поэтому Сэнди неуверенно протянула ей руку и вокруг Доры вспыхнул свет, который Сэнди никак, разумеется, не могла видеть, но зато она, конечно, чувствовала ту силу, которая была в грешнице, ладонь которой она пожимала. Эти руки, которые пару часов назад о ней заботились, сейчас мёртвой хваткой вцепились в её ладонь, которая заболела под внезапно появившейся тяжестью. Это рукопожатие – единственное, что спасло её от неминуемого падения на пол из-за внезапной слабости от переизбытка эмоций.       А потом всё резко закончилось и вновь стало спокойно.       – Вот и славно, - Дора улыбнулась и вложила в ладонь девочки толстую пачку денег. – Ты всегда знаешь, где меня искать – Отель «Хазбин» всегда открыт для таких хороших девочек как ты.       А потом она открыла перед ней дверь и вывела наружу, обратно в Ад, который ударил в лицо горячим порывом ветра и тухлым запахом гнили.       – Поминай меня добрым именем, Сэнди, - Дора весело и по-доброму рассмеялась и закрыла за собой дверь. А ребенок, оставшийся один на пороге, с большой суммой денег в руках, не понимал, что ему делать дальше. Наверное было наивно думать, что её оставят в доме и будут за ней ухаживать или же куда-то пристроят, подумала она, и пошла по тротуару.       Дора наблюдала через окно как удаляется тоненькая детская фигурка. Она приподняла уголки губ, когда пьяный водитель в соседнем квартале завалился в свою машину и сел за руль.       Сэнди останавливается и прислушивается к шуму машин, чтобы убедиться, что их нет поблизости. Улыбка растягивается по лицу, когда мужчина завёл двигатель и начал движение.       Сэнди начинает переходить дорогу, а из-за широкой ухмылки виден ряд белых острых зубов. Машина на высокой скорости едет по улице, визжа тормозами на поворотах.       Сэнди испуганно замирает и сжимает купюры в руке, когда в её сторону начинает двигаться автомобиль на той скорости, когда уже невозможно остановиться; она слышит гул мотора.       Дора отворачивается от окна и вдыхает больше воздуха, не в силах справиться с той радостью, когда, наконец получает то, чего хотела; даже в доме слышно как орут на улице трехэтажный мат.       Помилуйте, смерть в храме – это ведь тот ещё Грех, осквернение святого – даже если святости там и не бывало. Эта девочка умерла там и, несомненно, поселила там раздор: полиция, скорая помощь, скандалы и судебные разбирательства; закрытие всего центра для сирот, которым пришлось искать новое место для их последующего проживания. О, уверяю, эта девочка вместо упоминания в молитве об усопших получила проклятия от всех тех, кого коснулась её смерть – тех, кого уволили, лишили престижа, поста; тех, кого настигла уголовная ответственность.       Сэнди, а если быть точнее – её знания – один из ключей в достижении цели Доры. Конечно, это очевидно, что мироустройство этого места не точь-в-точь повторяет всё то, о чем говорят проповедники, но сама суть всё же остаётся – жизнь после смерти, описанная священными книгами. Если какая-то девочка говорит о том, что искупление невозможно, то это ещё не значит, что её слова здесь – чистейшая правда, Истина. Но в то же время их нельзя не учитывать, поэтому стоит сохранить знания, которые имеют прямое отношение к делу Доры.       Всё, что человек держит в своей голове, идёт из его Души. Именно она содержит всё: опыт, знания и силу; именно Душа чувствует и ощущает; только Душа способна нести в себе ценность. Именно поэтому, когда Дора попросила знания Сэнди, она имела ввиду непосредственно её Душу и именно поэтому после смерти девочки к ней перешло всё то, чем та обладала. Девочка продала свою Душу за сто долларов, разменянными по одному и даже не задумалась о том, что неосознанно идёт на совершение Греха – жадность и алчность, желание получить все блага не приложив к этому усилий; Сэнди хотела иметь значимость не ради идеи, а ради денег – какова жалость, что Ад ей предписан не случайно.       Дора бы назвала свою цель благой, а поэтому и средства для её достижения должны стоить её воплощения в реальность – даже если придётся идти по головам, а в данном случае по трупам. По трупам никому не нужных детей, которые, к их несчастью, обладают нужными ей знаниями и мелочными желаниями, взрощенными в среде эгоизма и самобичевания ради собственного оправдания.       И не нужно её винить – Сэнди была старше Доры лет уж на пять точно и по меркам прошедших годов, то размазанное по асфальту тело ребёнка может и выглядело тринадцатилетним, но её Душе уже успело исполнилось тридцать.