Изнанка

      В складках измятой простыни лежит раскрытый дневник; рядом, проронив немного пепла на белое одеяло, стоит пепельница, до краёв наполненная окурками, которые до сих пор слабо пускали струйки дыма к потолку. Исписанные страницы тихо шуршат, когда листы переворачиваются сами собой, без стыда сдавая все мысли и тайны его обладателя любому – как же это наивно переносить тревоги на бумажный носитель, при этом стараясь остаться предельно честной в каждом слове, каждой точке и запятой. Как же это очаровательно до умилительных притворных слёз – кто-то имеет надежду на то, что эта слабость не перейдёт, не попадёт в руки злоумышленника и хохотуна с жестоким юмором и жадностью к чужим секретам.       О, похоже, что не только блокнот с измятыми страницами хочет нам что-то поведать! Над омутом воспоминаний, переданными почерком скорой руки склонилось задумчивое лицо; над пустой строчкой занесена рука с ручкой и всего минута промедления; всего минута и вырисовываются буквы, что кричат о своей, почти вульгарной, открытости. Чей-то ворох нескончаемых мыслей выливается чёрными чернилами и замирают там, оставаясь и застывая навсегда тем, что беспокоит и не отпускает; проблемы, одна за другой, очередной день подряд выписываются, выводятся тонкой рукой, пальцы которой чуть подрагивают от эмоций – поскорее бы их выплеснуть хоть куда-то, поскорее выговорится, но не кому-то – они не поймут, а дневнику, который выслушает без насмешки или лживого сострадания, но промолчит, впитая слёзы. И это, вроде как, «экологичное проживание эмоций», да? это же, вроде как, правильно и важно, поощряется обществом, но почему же есть такое чувство, что если увидят, то засмеют и отберут? Страшно и боязно, но делать нечего, потому что высказаться хочется и кажется необходимой мерой в борьбе с потоком того, что может по правде свести с ума.       Дневник – как единственный оплот спасения от сумасшествия. Дневник – как капсула времени, чтобы отследить своё становление и взросление. Дневник – вынужденная дума и мысль, которой суждено родится, и которой суждено быть осознанной, а не припрятанной. Дневник – как способ отследить подсознательное и неочевидное, хотя хотелось бы забыться в вечном сне – это до сих пор не отпускает, но сказать хочется. Это всё – смесь надежд и воспоминаний, это планы на прошлое и нежелание его отпускать; путь к пониманию стремления и попытка дать определение собственному «Я», которое кажется новым лишь из-за непривычного лица и тела – желания остаются прежними даже за чертой жизни и смерти.       Дора вздохнула, бросила тлеющую сигарету в пепельницу и взяла в руки блокнот, вчитываясь в прошлые записи, пытаясь вспомнить о том, что было всего пару дней назад; перелистала назад пару страниц, ещё немного и чуть-чуть, возвращаясь в самое начало. Уставилась на первые написанные слова, пробежалась глазами и не нашла чего-то нового – самые первые дни до сих пор стоят в памяти явью. Но чем дальше листала, тем незнакомее становилось то, что писала в полубреде, в мании задокументировать произошедшее без присмотра за тем, что льётся из головы неосознанным движением руки.       Она перестала бояться возвращаться в начало, в самые истоки, чтобы разобраться и понять – чего уж бояться, если теперь самый главный страх не повторить ошибки прошлой жизни?              15 января       Сегодня я вернулась в отель. Заполучила чужую Душу и вместе с тем необходимые мне знания. На удивление, в холле пусто и я сегодня ещё никого не встретила – похоже, что все сидят у себя по комнатам, что довольно странно, ведь сегодня должны были быть разговоры о тайном и секретном (перешло бы всё в детскую игру как из лагерей для неразумных). Даже расстроилась, но совсем чуть-чуть – за этим забавно наблюдать со стороны. А расстроилась я из-за того, что вся эта суматоха даёт какое-то чувство причастности и моё хихиканье издалека никого не волновало, ведь Энджел как обычно начал бы или цирк, или возмущаться о потраченном времени. Да и это, на удивление, расслабляет... а может я просто деградирую, слушая бредни, которые сказаны наобум – чтобы сказать и чтобы Чарли отстала с расспросами.       Насчёт Души Сэнди (Маргариты) (имя владелицы этой самой Души) – она мне не нравится. Не знаю, так ли должно быть, когда совмещаешь в своём теле сразу несколько Душ, но мне очень непривычно и как будто бы тесно? Несколько дней подряд я вижу чужие сны и чужие воспоминания, знаю, что это принадлежит Сэнди и есть какая-то даже неловкость в это влезать, смотреть и чувствовать. Я была не собой, а была ею и поэтому каждую эмоцию и событие проживала также, как и она. А она не с самыми крепкими нервами и с очень яркими эмоциями, что прям будоражат и выражаются физически. Это были не самые приятные события, не самые лучшие чувства и порой становилось тошно от увиденного – я различаю своё и чужое восприятие.       Если её Душа противится моей, то мне нужно как-то подавить её волю или что там у них? Но как? Я понимаю суть этого места, но когда дело доходит до подобных ситуаций, то я чувствую себя бессильной – магия, сверхспособности и возможности, которые ещё изучать и изучать. Я наблюдала за Аластором – он непреклонный, он спокойный и уверенный. Но я знаю, я слышала – он владеет множеством Душ и за его спиной сотни сделок. И Души, которыми он владеет, имеют силы, которые куда могущественнее сил этой девочки. Так, как? Как он это делает? Я не хочу подходить к нему и спрашивать: «Как совладать с чужой Душой?» Он ведь начнёт расспрашивать – я почти что уверенна; а потом ещё (вот здесь я на все сто процентов уверенна) засмеёт. Легче спросить у Чарли – она хотя бы безобидная.       Отвратительно. Я перечитала и поняла, что я выгляжу так, словно боюсь Аластору и слово сказать. Ну бляха, я просто понимаю, что ему не нужно говорить такие подробности и может, если спросит, скажу, что была на своих территориях, у себя дома и искала информацию об искуплении. Скажу, что вот, так и так, узнала, что в православии искупление невозможно, но ведь православная церковь не равно реальность и поэтому нужно искать ещё. Возможно даже скажу Чарли, чтобы она у своего папы попросила книги, гримуары и какие-нибудь записи. Что угодно, лишь бы там была хоть крупица нужной информации.              19 января       Я до сих пор помню этот день. Со стороны океана дул прохладный ветер и заглушал все звуки, доносившиеся снизу, с улиц. Голоса людей, музыка, шум проезжих машин, казалось, вовсе потерялись, пропадали из мира вон, оставляя только меня и Кэтрин. Помню тот апрельский вечер, проведённый на крыше здания, куда мы сбежали от безделья. Сбежали, чтобы продолжать его не в душной комнате отдыха с кожаными диванами, а на крыше штаб-квартиры; не под натяжными потолками с холодным освещением, а под розовым закатным небом. Помню, как было захватывающе сидеть на краю крыши, свесив ноги и наклоняясь чуть вперёд, чтобы посмотреть вниз, на улицы. Все ещё помню и могу представить то приятное чувство внутри, когда все сжимается и, кажется, вовсе перестаёшь дышать – очень приятный адреналин.       Я все ещё помню все свои шутки над Кэтти, когда она буквально всем своим видом показывала, что боится повторять за мной. Помню все её колкие и саркастические фразы, которыми она всегда защищалась от моих подшучиваний. Все ещё храню в памяти тот момент, когда я всё также сидела на краю, обернувшись к ней через плечо, а она стояла позади меня в паре шагах и сказала: «Я тебя сейчас столкну».       И я посмеялась с неё, ответив что-то вроде:       – Босс тогда отправит тебя собирать кусочки моего бедного, разлетевшегося в стороны, черепа и склеивать, - я улыбалась ей, а она хмурилась, – он любит мою голову, ты знаешь.       – Никто так не говорит. Сказала бы, что любит твои мозги – звучало бы лучше.       – О, так значит ты теперь у нас знаток-филолог, да?       И тогда она как-то слишком быстро подошла ко мне, преодолела эти пару несчастных метров и оказалась прямо сзади меня. Вот тогда у меня, без шуток, внутри всё сжалось в комок такой, маленький и неприятный.       И я, по правде, на мгновение подумала, что она меня сейчас столкнёт, что я вот-вот и полечу вниз. И я даже успела подумать, что жаль будет умирать шестнадцатилетней.       А Кэтрин подошла и остановилась, но я замерла так, будто если хотя бы на миллиметр двинусь, то точно сбросит. Это был даже не страх перед ней. Хотя может совсем чуть-чуть. Я знала Кэтти всего полгода, всего лишь полгода с того момента, когда она пришла в организацию. Сначала такая покорная была, даже сломленная, а потом как начала мне перечить, угрожать, крыть матом и иногда даже устраивала мне сцены борьбы, чтобы что-то там и себе, и мне доказать. Поэтому и были опасения, что сейчас подойдёт и решит глупость совершить. Но потом я выдохнула – Кэтти села рядом. Всё-таки села на край крыши и точно также свесила ноги! Тогда я сидела и улыбалась ей во все зубы – правда была очень рада этому. И в тот момент я была благодарна ей так, будто она спасла мне жизнь, а не была причиной моего мимолётного страха.       Я часто возвращаюсь мыслями именно к этому периоду, потому что в тот год жизнь казалась ярче и красочнее, я запомнила очень многое и каждое из этих воспоминаний кажется таким ярким! Мне нравится вспоминать, потому что я и правда становлюсь счастливее тогда, когда ностальгирую – плохое я почти не помню, хотя его точно было много. А ещё я вспоминаю Кэтрин почти каждый день, потому что, признаюсь, скучаю. Мне не то чтобы стыдно это признать, мне больше стыдно за то, что я стараюсь зацепиться за прошлое и окунутся в него, забывшись, хотя понимаю, что должна заниматься не этим. Я не чувствую себя в безопасности ни в этой комнате в отеле, ни в доме на своих собственных территориях. Мне спокойно только в воспоминаниях, даже не во снах – мне часто мерещится, что кто-то рядом, кто-то наблюдает или тянет руки к моей шее, чтобы задушить, убить или что-то в этом роде.       Я люблю и ненавижу свою память. Возможно, было бы лучше, если бы я не помнила ни себя, ни Кэтрин, ни кого-либо ещё из своей прошлой жизни. Может, было бы лучше, если бы я растеряла каждое воспоминание в связи с глубоким эмоциональным потрясением, получила бы амнезию от сильного удара по голове... Но без памяти не знаю кем бы я стала, не знаю как бы изменилась моя жизнь и как бы поменялась участь. Я хочу помнить, поэтому записываю всё сюда, но точно также мечтаю о конце терзаний, вызванных невозможностью вернутся к былому. Я хочу снова сидеть на крыше и курить украденные у секретаря сигареты и смеяться с глупостей, замечая как голову начинает кружить от никотина, но я не хочу страдать о быстротечности жизни. Я ведь тоже виновата в том, что отняла у себя возможность повторить это вновь.              23 января       Последние дни я не нахожу себе места и ничего не могу с собой поделать – все вспоминаю и вспоминаю дни при жизни, а это плохо, ведь это уже не светлая грусть или ностальгия – это невозможность мириться со своим новым положением. Потому что я не могу мириться с действительность – меня раздражают лица и голоса окружающих, меня бесит их поведение и их смех, их существо и их существование. Я знаю, что это слабовольно, что это жалко мне необходимо уметь адаптироваться, справляться со сложностями, но как вообще можно мириться с этой вечностью среди идиотов с низкими моральными принципами? Прямо сейчас это кажется невозможным.       Единственное, что я делаю, так это сплю, в надежде увидеть сны, состоящие из воспоминаний. Я просто убегаю от реальности и я ничем не лучше всех тех, кто забывается с помощью наркотиков и алкоголя – делаю ровно то же самое, только с помощью этого дневника и грёзами наяву. Так что было бы лучше? Я в положении, которое ещё хуже, чем у других – на меня, ко всему этому, взвалена ответственность за земли и статус Повелителя. И я бы могла отбросить все это, если бы не одно – я хочу жить, но даже не так – мне НУЖНО жить. Не ради себя, а ради оправдания своего перерождения, потому что тешу себя надеждой на то, что это неслучайно, а начертано Судьбой; потому что только за гранью жизни я смогу понять то, что было мне закрыто при жизни. Только это может меня утешить и спасти от неминуемого уныния, которое волнами накатывается и старается захлестнуть, утащив в океан горести.       Я убила себя не для того, чтобы существовать после смерти – я мечтала о вечной тьме, но я оказалась здесь и выхода другого нет. Остаётся лишь один вариант – жить, даже если это будет назло другим и даже если это будет назло мне.       В чём будет смысл моих, уже пережитых, страданий, если я так быстро опущу руки и сдамся? Чего будет стоить моя смерть, если я, вместо того, чтобы бороться ради желаемого, снова сдамся и позорно уйду в небытие? В чем будет смысл Души Сэнди? Ведь порой, задумываясь о содеянном, мне становится тошно от своего поступка и своих оправданий, которыми я защищаюсь от собственного осуждения – мне жаль, что так вышло, но другого варианта я не знала. Но даже эта грусть о чужой смерти не сможет вернуть её к жизни, а значит придётся жить с новой ношей, которая, надеюсь, потом станет легче.       Я наказала себе быть хладнокровной и внимательной, обладать ясным умом и потушенным сердцем; обязала себя заткнуть Совесть и не слышать чужого осуждения, но порой мне становится плохо от своих поступков, которые были почти что вынужденными. И я снова ловлю себя на собственном оправдании и не знаю что я должна поделать с тем, что после смерти, живя в Аду, любая моя мысль и поступок чистый Грех.              25 января       Сегодня ничего нового в отеле не происходило. Может что-то и происходило, но не со мной. Я весь день сидела в кабинете и разбирала все те бумаги и книги, которые для меня достала Чарли. Я, конечно, сказала ей «спасибо», но какого чёрта она нашла так много? Особенно рукописи. Я искренне ненавижу того, кто писал это все: ужасный почерк, отвратительное построение предложений, строки заходят одну на другую, некоторые фразы вообще не закончены и множество клякс по всему листу, из-за чего вообще ничего не понятно.       Чувство, словно я читаю бред сумасшедшего, который он решил заботливо записать на этом листе, и который, кажется, вот-вот и в пыль рассыплется.       Целый день потратила на то, чтобы вычленить хоть что-то нужное и важное, но все оказалось тщетно – вообще ничего, ни слова об искуплении. Только про грехопадение (это было хоть чуть-чуть интересно), но потом пошли записи вообще в другом направлении: география Ада, население и его плотность, инфраструктура и отрасли производства. И всему этому были посвящены около семи огромных свитков, на которые ушло много сил и нервов.       Целый день откровенно скучала. Общалась только с Чарли, потому что она приходила, чтоб узнать нашла ли я что-то нужное. Сегодня у меня был лишь один ответ: «нет». Она расстроилась, а с ней и я, если честно. Когда она очередной раз зашла, я спросила её, не знает ли она где Аластор.       – Нет, - она пожала плечами, - он, наверное, в своей радио будке.       И жаль. Мне, порой, становилось дурно в одиночестве и гробовой тишине и никого, что очевидно, со мной не было. Это, наверное, было бы даже как-то странно и двояко – ко мне пришли, чтоб побыть со мной наедине, при этом оправдавшись желанием помочь с работой. Кто в своём уме придёт ко мне и сядет за стол, что разделить молчание? Только идиот или же влюбленный идиот...       Я не имею ввиду то, что кто-то во всем отеле, да даже во всём Аду в меня влюблён, я не настолько самовлюблённая и самоуверенная! Это важная пометка! Я не считаю, что кому-то здесь дорога или важна и именно поэтому кто-то да придёт, чтобы даже помолчать со мной в тишине!!       Это идиотизм какой-то, а не запись.       Мне тяжело даётся одиночество в работе из-за банальной привычки быть везде и всегда с Кэтрин, что заполнит тишину своим голосом или возней. Одиночество как-то странно давит, хотя я, если уже начистоту, об этом мечтала в те дни, когда остальные меня раздражали одним лишь молчаливым присутствием. Я не ценила свою компанию тогда, а сейчас не ценю и спокойствие. Но спокойствия нет! Мне некомфортно и часто кажется, что я не одна (отсылаю к записи выше) и это, порой, вынуждает выходить из кабинета прочь – это чувство становится почти осязаемым. Я прямо-таки чувствую, как тревога сжимает горло и становится тяжело дышать, ворот рубашки словно передавливает горло, а сердце колотиться, дрожат руки. Меня это и пугает, и раздражает, поэтому необходимо отвлечение. И поэтому я бы хотела, чтобы пришёл Аластор. Это не значит, что это Я хочу быть в положении влюблённой дурочки (да, оправдываюсь), которая хочет побыть наедине, а потому что только Аластор может мне напомнить о Кэтти своим болтливым языком. Я скучаю по ней и хочу найти хоть какую-то отдушину в другом человеке за неимением возможности быть рядом с ней как в былые времена.       Но даже такого веселья не было сегодня. День был долгий и скучный, под конец голова так и вовсе стала тяжёлой и началась мигрень (от этого в Аду, похоже, никто не защищён). Но спать мне совсем не хочется, поэтому я решила, что не будет лишним написать что-то в дневнике. Так, на память.       Только тут, уже умерев, я понимаю, что речь Кэтти была, на удивление, интересной и увлекательной, а шутки были и правда смешными. Раньше я считала это лишь привязанностью, вызванной из-за того, что нам приходилось каждый день быть вместе. Но прямо сейчас я даже согласна слушать её длинные пересказы каких-то замудрённых книг, пока буду пытаться написать отчёт или приготовить ужин.       Вот почему именно сейчас я стала такой сентиментальной и чувствительной?       Я помню, как мы с Кэтти быстро справились с отчётами – там нужно было написать совсем чуть-чуть, поэтому после небольшого спора, кто будет писать (решали в игре камень-ножницы-бумага), кто-то из нас сидел и заполнял документы. А потом мы сошлись во мнении, что нужно срочно покурить. Но вся наша проблема состояла в том, что нам никогда не продавали. Ну, вот никогда. Может, мы и работаем (а ведь у нас нет разрешения родителей (вот это ты пошутила, Дора) и мы были не эмансипированы!), но лица у нас больно юные были тогда, а в особенности у меня. Кэтрин то хоть чуть-чуть старше выглядела, но все равно не дотягивала.       Поэтому у нас было два выбора: проскользнуть на склад и тихонько выкрасть блок из доставленной партии табака и тихонько сделать самокрутки, закрывшись в туалете. Причём табак был настолько отменным и качественным, что сигареты из магазина поблизости с ним и рядом не стояли. И когда мы крали один такой блок, мы понимали, что у нас в руках сумма, соизмеримая со слитком золота, которого хватит ну уж точно надолго. Ну, по крайней мере, тогда нам так казалось – скуривали за пару месяцев и по новой. Но, как бы то ни было, это превосходное чувство победы, когда мы уносили настоящее сокровище, не могло сравниться ни с чем другим.        Ни с чем другим, кроме как когда ты, наконец, закуриваешь сигарету, которую украла у невнимательного секретаря из ящика – это тоже было нашей с Кэтти победой. Обычно крала я (Кэтрин говорила, что мне и с рук это сойдёт, если вдруг поймают и она была права), а она стояла в дверном проёме и следила за тем, чтобы никто не шёл.       А потом мы убегали на облюбованную нами крышу, чтобы подставлять лицо ветру и дышать полной грудью. Дни, проведённые таким образом, были самыми тёплыми и лучшими – никогда ещё я не была настолько свободной, как в то время, когда, казалось, все забыли о нас.              26 января       Сегодня я продолжала разбираться с записями. Это просто ужас наяву, честное слово. Глаза болят, желания работать никакого, всё раздражает и кажется бесполезным. Как мне можно выполнять свою задачу, если никто во всём Аду не может сказать хоть чего-то внятного на тему искупления? Хочу уже найти то, что мне нужно и, наконец, избавиться от всей этой волокиты. Но зато сегодня я была не одна – присоединился Аластор. Он зашёл в кабинет, наверное, чтоб узнать, как продвигаются дела с искуплением (похоже этот вопрос стал его любимым, потому что каждый раз его спрашивает, как только видит меня в поле зрения). Он увидел весь тот бардак, что был у меня на столе (и на полу тоже) и решил помочь мне. Ну, прям снизошел. Он сказал это ещё с такой интонацией, будто делает мне одолжение, хотя я не просила его ни о чем. Но это хоть чуть-чуть меня даже порадовало – пусть помогает, а то скоро я все эти папирусы в мусорник выкину.       Потом мы сидели в тишине. Я читала, записывала важные пункты и полностью погрузилась в работу. Надеялась, что с помощью Аластора мы разберёмся во всем быстрее – зря.       Он сказал, что у меня ужасный почерк; сказал, что я зря трачу время и что я не найду ничего нужного. Сказал, что лучше пойти пить кофе, на что я ответила, что пусть идёт и пьёт свой кофе, но не мешает мне. Он остался. И материализовал на столе кружку с этим самым дымящимся кофе, пахло очень вкусно.       Я не поднимала голову, но видела, что он состроил лицо (не знаю как это можно описать, но его выражение говорило: «Ну и ладно»). Сделал глоток и назло поставил кружку на книгу, которую я собиралась взять следующей. Я сказала ему убрать кружку. Он потянулся за ней и вот нарочно! Нарочно! Я знаю! У него была эта грёбанная издевательская улыбка на лице!       Он опрокинул кружку.       Прямо на стол, на всё, что было на нём. Будто эта кружка специально упала, покатилась вдоль поверхности и пролила этот чёртов кофе на абосолютно ВСЁ – даже на меня попало. Я его выгнала из кабинета и принялась спасать бумаги, пытаться высушить магией, но из-за того, что сам кофе был создан магией, то они не сохли. Как же он меня сегодня взбесил! Забудьте всё то, что я писала в прошлых записях о нём – в этом олене нет ничего от Кэтти! Я уже хотела сказать ему, чтобы сам все убирал и приводил в порядок, но когда я вернулась к двери и открыла её, то там никого не было. Чертов Аластор специально сделал так, чтобы именно я его выгнала.       Я была очень зла и поэтому я подошла к окну, открыла его и выкинула его кружку туда. Я видела, как она разбилась об землю, и на Душе стало чуть-чуть легче.       По итогу за весь день я не узнала ничего нужного. Всё то, что принесла мне Чарли, просто бесполезно и иногда я думаю о том, что она дала мне все это просто, чтобы дать. Единственное, что я нашла, так это выписанные на отдельный листок, вложенный будто бы специально в книгу, отдельные цитаты из священных писаний:       «Просите, и дано будет вам; ищите и найдёте; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят»       «Терпением вашим спасайте души ваши»       «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить»       «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные»       «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит её; а кто погубит её, тот оживит её»       «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом»       «Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел»       «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне»       «Блаженны плачущие, ибо они утешатся»       «Всякий делающий грех, есть раб греха»       «Поэтому не заботьтесь о завтрашнем дне, завтрашний день сам позаботится о себе. Для каждого дня достаточно своих тревог»       «Бог же надежды да исполнит вас всякой радости и мира в вере, дабы вы, силою Духа Святаго, обогатились надеждою»       «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»       «Люби ближнего твоего, как самого себя»       «Прости их, Боже, ибо не ведают, что творят»       «Претерпевший же до конца спасется»       Что это значит я не знаю, но я оставлю это здесь, в дневнике, ведь может уже потом, в самом конце, мне станет понятно, что значило это всё.              27 января       Сегодня с утра Аластор искал свою кружку.       Я спустилась в холл, чтобы попасть на кухню и быстро приготовить себе завтрак без лишних людей, но как назло встретила там его. Он выглядел так, будто от скуки открывает шкафчик за шкафчиком, в надежде, что он найдёт там что-то интересное, по крайней мере, он выглядел именно так. Ещё и напевал себе под нос какую-то мелодию и весь язык его тела был расслабленным, даже скучающим. Пока он занимался своими делами, а я своими, мы молчали. Только когда я залила себе в кружку с растворимым кофе кипяток, он повернулся в мою сторону и бросил словно невзначай:       – Ты не видела моей кружки?       Я посмотрела на него. Он даже не повернул в мою сторону голову, продолжая высматривать среди посуды свою потерю, а я чуть помедлила – сначала даже не поняла о чем речь. И причём была я, но потом до меня дошло – он ищет кружку, которую я вчера разбила.       – А ты везде смотрел? – спросила я, поднимая крышку со сковородки и смотря, до какой степени зажарился желток у моей яичницы.       Я не поднимала на него глаз, но знала, что он посмотрел в мою сторону. И я уверенна, что взгляд его был отнюдь не дружелюбным.       Он сказал, что смотрел везде.       – И на улице тоже? – я не сдержалась и моя интонация меня выдала.       А он в ответ промолчал, потом бросил колкое замечание по поводу моей яичницы (завидует моему завтраку) и ушёл, а я осталась одна на кухне и спокойно позавтракала в полном одиночестве.       Я помню дни, когда я только-только попала в отель, да и в Ад в целом. Помню, как я искала общения с Аластором, видя в нем что-то вроде идеала. Идеала поведения. Я тихо восхищалась его манерой держаться в обществе, его речью, его статусом и репутацией. Возможно, в тот момент я стала на место Кэтрин, ведь однажды она мне сказала, что восхищалась мной и перечислила все то, что я написала здесь. И теперь я понимаю, почему она именно «восхищалась» – она узнала меня поближе и увидела обратную сторону, вот так у меня случилось с Аластором. Моё первое впечатление, которое сложилось в первые дни, состояло из слов: таинственный, сильный и хитрый, но сейчас он начинает меня раздражать. Но он, как будто бы специально делает всё так, чтобы вывести меня на открытый конфликт и я чувствую себя его развлечением. Я слишком отчётливо чувствую это – его недовольство мной. В первые дни, проведённые в отеле, он активно шёл со мной на разговор, пытался узнать о моей жизни до смерти, проверял различными способами и вспоминая то, что было, оказывается, совсем недавно, я понимаю, что тогда я подходила под его критерии. Я развлекала его своим поведением, своими действиями и словами, своими мыслями в том числе.       Нет, я не была открыта и не говорила прямым текстом. Я соблюдаю субординацию и никогда не перехожу границы, и я была собой настолько, насколько это было возможно, но период моего шока по поводу своей же смерти, сделали меня невнимательной.        Но я могу себя за это простить, потому что я все равно сохраняла разум, хоть он и был чуть помутнён.       Повторюсь – я была собой. И установки, привитые мне во время жизни, тоже часть меня. Я дала ему самое ничтожное количество информации, которое ничего не может ему дать и я знаю, что людям нельзя доверять – тут уж и подавно. Это было бы слишком глупо доверять Аластору. Он очень хитрый и умный, так что ему не составит труда перевернуть все мои слова таким образом, чтобы создать убедительную ложь, где останется ничтожно мало правды. Но сделает это так, что это будет очень-очень-очень сложно опровергнуть.       Он меня раздражает. Не потому что я ему завидую или ещё что, нет, совсем нет. Он меня раздражает тем, что демонстративно ведёт себя так, словно я грязь под ногтями, словно он выше, хотя мы имеем одинаковый социальный статус, но, да, разную репутацию.       Я не жалею, что разбила его кружку.       Пусть он будет думать, что читает меня как открытую книгу – пусть, но тогда я буду для него книгой с пустыми страницами.       Я не могу открыться здесь никому, кроме своего дневника и это даже грустно.       Единственный человек, который знал обо мне почти все, был Кэтрин, но и её теперь нет – нет со мной. Теперь она будет с другими людьми, с другими напарниками, с другими друзьями, но зато я не увижу этого. Я буду знать это, но не увижу своими глазами и так даже лучше, намного лучше.       Потому что ревность – самое ужасное чувство. Теперь я могу признать это – никто больше не узнает и я признаюсь в первую очередь себе. Когда у Кэтти появились другие друзья, я ревновала. Но это детское чувство можно перерасти – ревность волнует только того, кто ревнует, если другой даже не подозревает сокрытого переживания.       Я смогу отпустить человека, если буду знать, что я ему не нужна и ему живётся без меня куда лучше. Я бы, может, и отпустила бы Кэтти, если бы кожей не ощущала её горечь, а может это просто моя надежда на то, что ей было не плевать на меня. Ведь если бы ей было всё равно, то я бы свою идею воспринимала последней данью и благодарностью о прошлом. Но порой мне кажется, словно она меня любит также, как и я её (да, теперь я могу спокойно сказать, что люблю её), потому что она молится обо мне, а мне больно и жарко. Но никто этого не знает – всё вновь и вновь происходит по ночам, когда я метаюсь на кровати и спешу в ванную под холодный душ – только это хоть немного снимает боль и остужает. Никто кроме неё не молился бы так усердно и так долго, почти что убивая своими чистыми намерениями мою суть и моё греховное тело.       Или она и вовсе заказала сорокоуст, потому что я уже сбилась со счёта... если это правда, то Кэтрин прибить бы надо за такие издевательства, знает ведь, что мне только в Ад и суждено было попасть.       Не дописала, меня позвала Чарли. И снова вопросы об этой работе с искуплением, кажется у меня скоро глаз начнёт дёргаться от этого вопроса.              3 февраля       Головные боли становятся сильнее и невыносимее. Чувствуется это так, словно мою голову опоясывает кольцо, состоящее только из спазмов. Назвала бы ореолом боли, да звучало бы это так, словно придаю возвышенное значение тому, что испытывает это тело. Бренное, безвольное и такое жалкое. Оно вечно требует еды, воды и утешения в беспамятстве — хочет забыться и я чувствую то, как гниёт мой мозг, мои внутренности и то, что осталось от Души.       В тишине я слышу плачь, стараюсь заснуть поскорее, но спазмы не позволяют — мечусь из стороны в сторону в поиске прохлады, но становится только жарче, душнее. Это и правда Адское пекло.       Я не могу нормально спать и только урывками окунаюсь в тревожный сон. Неясные образы и мелькающие лица — не ухватиться, не поймать. В этом нет смысла и я просто смотрю. Каждую ночь я наблюдаю за тёмными мазками на таком же тёмном фоне и молчу. Не бегу, не кричу, не тяну к ним рук, пытаясь остановить неизбежно ускользающее.       Потом, утром, когда я открываю глаза, я чувствую какое-то облегчение. Хотя с чего бы? Очередной день, в котором не найду я радости или удовольствия, но я правда чему-то смутно рада. Не тому, что жива; не тому, что может случится что-то, что изменит мою жизнь — этого не произойдёт. Может я радуюсь тому, что хотя бы во время бодрствования я смогу контролировать свою боль? Я буду хотя бы регулировать те источники негативных эмоций и всяческих раздражителей, которые нарушают желанную пустоту в моей голове. Тишина в сознании до тех пор, пока в нем не поселятся мольбы о том, чтобы боль прекратилась. Ничего не помогает. Совсем ничего не затупляет эту чёртову боль в пустой голове. Источник? Без понятия. Я даже начала следить за тем, что я ем, думая, что это и есть причина. Оказалось, что нет. Это тоже не помогает.       Чувство такое, что ничто не сможет мне помочь. Я одна наедине с тем, что мучает, но это к лучшему. Не нужно кому-то знать о моих проблемах — начнут приставать со своей непрошеной помощью, а потом обижаться на отказы. Но это даже забавно. Им (Чарли в особенности) так хочется найти хоть одну причину, чтобы меньше ненавидеть себя? Мол, такая добросердечная и эмпатичная, всегда поможет ближнему и выразит своё сочувствие. Да, ты очень хорошая, но, Чарли, загляни внутрь себя и признай, что на большее тебя просто не хватит.       

***

      Иногда я задумываюсь о том, какой урок я должна усвоить? Какая идея, какая мысль была заложена во всех тех событиях, что происходили и происходят со мной? Какова их суть?       Честно, я не понимаю. Да, знаю, что потом это знание придёт позже, после того, как я оглянусь назад и приложу хоть немного усилий на раздумья. Но сейчас… мне нужно понять то, что порой наша жизнь неуправляема? Что как бы ни старался, определённые события произойдут? Или мне стоит наконец понять и признать, что я сама довела себя до всего? Все это… осознать и принять своё былое заблуждение о том, что искупление возможно? Я до сих пор, наверное, какой-то частичкой себя верю в это. Честно и искренне — я до сих пор сохраняю веру в то, что это возможно. Что может Душа быть вольна даже после смерти, что имеет силы вершить свою судьбу, изменить свою участь, отменить приговор. И хочу я этого не для себя, не для Чарли или ещё кого. Хочу я это для Кэтрин. Хочу я, закрывая глаза в самый последний раз, знать, что однажды она поцелует крест и взлетит над облаками в белоснежных одеждах. Будет она такая вся светлая, искристая и непорочная. Она хочет этого и я тоже этого хочу. Она не верит, а я буду — она заслужила.       Не могу я представить её здесь. Просто не в моих силах это. Её голубые глазки, её глупые улыбки — не место этому в Аду. Она зачахнет, станет как я — не хочу. Ей это не к лицу. Мной не движет светлая мысль стать благодетелем, которому вовек будут благодарны; Кэтти может даже не знать того, что я искала и пыталась ради неё — мне не жаль. Мне вовсе не будет жаль, если моё имя пропадёт в минуту радости открытия — главное, чтоб это самое открытие сохранилось и осталось для неё.       Ну вот, перечитала начало записи и поняла, что так и не ответила на свой вопрос. Все Кэтти, да Кэтти. Даже после смерти не отстанет она от меня, не отпустит моё сознание, продолжая вновь и вновь являться в любом возможном виде. И плевать мне на этот сокрытый, тайный смысл моих страданий. Это не что-то сакральное, возвышенное. Ага, ещё к великомученикам причислите меня, лол.       Вон, взгляните на Аластора — тот ещё добродетель. Ввязался тоже во всю эту неразбериху и теперь сидит смирно, не уходит. Наблюдает и улыбается, довольный гад. Заглядывает порой ко мне, смотрит и спрашивает над чем именно работаю; иногда, но совсем-совсем редко, разъясняет что-то. А может прийти, спросить глупость, посмеяться и откланяться. Хорошо ему, наверное. У него не так уж и много забот — главное, чтобы под боком был. Такой вот спаситель, который не особо спешит спасать.       Опять сбиваюсь с основной мысли и идеи. Не получается нормально выразить, вроде как, желаемое — одна каша из всего того, что вдруг резко хочется написать. Написала. Вроде довольна.              5 февраля       Мне и до этого дня снились сны, они были моей отдушиной и моим минутным покоем в нескончаемой борьбе прожить хоть день с привычным для всех видом. Я любила свои сны, мне нравилось спать и я не могла дождаться минуты, когда я лягу в кровать и закрою, наконец, глаза, забыв обо всём, что меня волновало. Получалось не всегда – не всегда засыпала за пару минут. Но я точно знала, надеялась по крайней мере, что мне приснится Кэтти, я увижу её лицо в каком-то новом глупом сюжете, который покажется абсурдным. Меня довольно быстро перестало волновать то, что я не могу увидеть во сне дни моей жизни до попадания сюда – главным было присутствие Кэтрин, которая не делала сны кошмарами – меня успокаивает одно лишь мнимое её присутствие, ведь я знаю, что она бы в любом случае прикрыла мою спину. Она это делала до, она же это сделает позже – знаю.       Мне и до этого дня снились сны. Каждый день, каждую ночь я их видела и хоть как-то радовалась минутой блаженства и покоя не только тела, но и Души моей. Но мой мозг решил сыграть надо мной злую шутку, подкинул мерзкую издёвку, которую сложно выкинуть из головы прочь – образы встают перед глазами ярким событием, которое, кажется, было явью без прикрас подсознательного.       Как я и писала ранее – я чувствую опасность извне, что чувствую угрозу и надзор за моим существованием. И если до этого мне казалось, что это мои выдумки и заточенные жизнью привычки с рефлексами, то теперь я боюсь допустить мысль, что это стало моей реальностью. Мне снился сон о моей смерти, которую я так давно желала получить – это могло бы быть неоправданной, но исполнившейся мечтой, если бы не тот факт, что моим убийцей была не я, а Аластор.       Прямо сейчас я могу закрыть глаза и увидеть всё произошедшее... Я лежу в кровати под тяжёлым одеялом, глаза закрыты и я слышу шорох одежды, слышу тихую поступь и вялый скрип паркета под чужим весом. Я открываю глаза и вижу его лицо, вижу его длинные пальцы и довольную, нет, даже счастливую улыбку. Если раньше я не могла представить по-настоящему радостное лицо Аластора, то сегодня я наблюдала за ним в неприемлемой близости. Он смотрел в мои глаза, склонялся ниже и ниже, отчего его дыхание чувствовалось на щеках, на носу и губах; его руки сомкнулись на моем горле с бережливой невесомостью – но это поначалу. Он давил, вдавливал меня в подушки и смотрел с весёлым прищуром на мой приоткрывшийся рот, втягивающий воздух, смотрел на то, как я, будто нехотя, поднимаю руку и пытаюсь оттолкнуть его от себя, но схватившись за плечо и просто сжав ткань сюртука.       И мне нравилось это, мне понравилась моя беспомощность, но пугало лишь то, что моя судьба в чужих руках, сжимается чужими пальцами, перекрывающими дыхание. Он не убивал меня быстро и я знаю, что он бы – наверняка – мечтал отнять чужую жизнь с ужасающей медлительностью, с растянутым удовольствием. Он не хочет сжалиться или помиловать, свернув шею; он бы не хотел лишить грешника заслуженного наказания. Он не Бог, но тогда он предстал предо мной именно Им. И я, как самая преданная слуга своему божеству, пыталась его лишить этой возможности – не он. Не ему принадлежит право вершить мою судьбу, но именно перед ним я оказалась в беспомощном состоянии, которое я бы хотела, чтобы закончилось – хотела, чтобы он поскорее закончил начатое. Хоть и нутром знала, что поступаю неправильно. Я слышала чужой плач и мне самой захотелось плакать от безысходности перед обстоятельствами, от жалости к себе и своему отнятому будущему. Плакала Сэнди, забившись в угол и подтянув к себе ноги; она боялась поднять голову и если не увидеть, то услышать чужую смерть и последний вдох. Краем глаза я видела, как она зажимает уши и льёт искренние слезы, хотя я знаю, что не заслужила её жалости. Мне было стыдно, но мне было и страшно – Аластор представился моим кошмаром и проклятьем, он будто бы показался мне мною, которая с ужасом на лице лишает себя же жизни, добивает свою Душу без возможности вновь ожить. Тяжёлые капли падали на моё лицо, я чувствовала соль на губах и мне хотелось закричать, чтобы кто-то мне помог, но знала, что никто не придёт на помощь – вдалеке я слышала рыдания Кэтрин – такие, как когда она впервые попыталась меня убить в порыве злости. Она кричала и плакала, но не добила, бросив меня на произвол моей же судьбы – она бы сжалилась и сейчас, спасла быть может, но не имела шанса спасти от себя же.       Как это, наверное, умилительно. Все плачут и не хотят моей смерти, но никто не помогает, позволяя себе занять место простого наблюдателя, беспомощного зрителя. Никто не хочет видеть мой окончательный уход, а Аластор вожделеет. Смыкает пальцы на тонкой шее и улыбается с неприкрытым ярким огоньком в глазах, который говорит больше слов; возносит над головой нимб из черноты и облачается передо мной не Иудой, а римским палачом, который не желает видеть Чуда и Спасения. Может он просто не хочет, чтобы я нашла способ Искупления? Или же я невыносима для него? Может он осознаёт свои мысли и находит один и единственный выход – избавится от их источника? Потому что иначе я не знаю, почему в этот момент он так сильно меня ненавидел...       Я не ненавижу Аластора, я не обожаю его натуру, но мне было и правда обидно осознавать, что единственный человек во всем этом цирке не хочет разделить со мной шутки и редкое веселье от происходящего. Я бы не хотела, чтобы он меня убивал и поэтому я проснулась, вытерла с лица капли слез и сама же заплакала. Порой мне кажется, словно я не выдержу и дня в этом мире. На мгновение я подумала, что зря проснулась и было бы куда лучше уйти тихо, без агоний и предсмертных мук – что страшного в удушении? Что страшного в том, чтобы уйти из-за ненавидящих, но аккуратных рук, которые вкладывают невероятную бережливость в каждое усилие? Может это и неправда – он бы наверное выпустил мои кишки или размазал мои мозги по полу, но любой из вариантов довольно быстрый и со своим шармом – есть в них этот почерк, который присущ только Аластору и в этом нет даже ничего ужасающего и пугающего до дрожи.       Но я жива и лью слезы, до сих пор слышу тихие всхлипы и не знаю – мои ли они вообще?       7 февраля       Из-за произошедшего я не могу найти себе места и чувствую себя очень плохо – меня мучает озноб и тремор от мысли о том, что я могла умереть, но точно также сильно я скорблю об ушедшем шансе. Это две противоположные мысли и каждая из них меня и привлекает, и отталкивает, заставляя вновь и вновь обращаться к образу Аластора, который склоняется надо мной, а себя я вижу распятой и изнеможённой, измученной на кресте Грехов своего прошлого. Иисус умер на благо человечества, а я уничтожила себя на благо тех, кто мне близок – я не хочу их заставлять проживать новый день с мыслями о том, что произойдёт что-то плохое – это уже настало, а значит можно выдохнуть спокойно. Я каждый день вижу себя с гримасой ужаса и крайней степени отчаяния от осознаваемого и совершаемого, но мне, если честно, приятнее увидеть радость на лице Аластора, чем свою же боль. Мне бы больше хотелось кого-то обрадовать, чем разочаровать, а удовлетворённость моей же смертью была бы куда больше, чем скорбь Чарли по мне – она бы быстро забыла о том, что я когда-то жила в этих стенах. Но и Аластор, наверное, тоже быстро успокоил своё счастье – что ему от очередного убийства?       Я слишком часто думаю о нём после произошедшего. Меня не так сильно волнует его кружка и какое-то остаточное чувство стыда за порыв злости. Может он убил бы меня именно из-за этого? Хотя нет, это бред уже какой-то.       У меня нет никаких сил взять себя в руки и вернутся в кабинет, вернутся к работе, потому что думаю совершенно о другом. Я стараюсь отвлечься тем, что меня когда-то радовало – о днях с Кэтрин, но и это не помогает – могу представить только её слёзы. Она ведь очень добрая и сострадательная ко всему живому, хоть и научилась прятать это всё подальше от других, но я то знаю. Ей часто становится жалко всё на свете, ей кажется, что она должна всем помочь и успеть прийти ко всем на помощь, но если этого не выходит, то очень сильно расстраивается и грустит. Может я этого не замечала или не хотела замечать, но сейчас почему-то уверенна, что она скорбит по моей судьбе и винит себя в произошедшем. Я бы очень сильно хотела её образумить, донести, что она сделала всё возможное и только из-за неё я прожила столько, сколько вышло – так бы ушла намного раньше ибо зачем так долго терпеть?       Кэтти всегда реагировала бурно и громко на мои высказывания, которые разнились с её мнением, но я только сейчас позволила себе осознать, что она и меня всеми силами желала уберечь от рук Смерти. И мне жаль, что я старалась в это не верить, пытаясь разозлить её сильнее...я была законченной эгоисткой и только теперь, не имея возможности обернуть время вспять, обо всём сожалею. Ад делает своё дело и успешно меня мучает не только видениями и снами, но и моей безвольностью перед обстоятельствами.       Я бы хотела напиться и заснуть, но чтобы не увидеть снов – больше не хочу ничего знать, но при этом не хочу проснуться с похмельем и мучиться от головной боли оставшийся день; не хочу затмевать своё сознание чем-либо, но и очистить его своими силами не могу – думаю, думаю, думаю; пишу, пишу, пишу.       Смелый шаг навстречу смерти, самоубийство и всё ради того, чтобы оказаться здесь. Несмешно. В самом конце моих страданий я вновь открыла глаза и начала новый путь, в котором страдаю ещё больше. Я не обрела свободы, я не получила покоя и не оказалась в небытие, о котором грезила. Вся моя жизнь одна нескончаемая пытка, в которой просто меняются палачи, за что? Неужели мне были предписаны страдания? Почему люди из прошлого, от которых я хотела отделаться, приходят в мою жизнь новыми образами, но с такими же характерами? Почему Аластор напоминает мне себя же и какой урок я должна вынести из всего того, что происходит и окружает?       Я не могу выйти с круга Гордости и навечно заточена с идиотами и мудаками, которым есть какое-то дело до меня. И даже статус Повелителя мне не приносит удовольствия – одна головная боль с этими территориями, а деньги, что я имею, не приносят мне никакого удовлетворения. Во мне чужая Душа, о моей смерти мечтаю не только я и у меня нет никаких сил встать с кровати и выйти из комнаты. Да, это настоящий Ад, который я заслужила, но лучше бы меня задушили и оставили, я бы хотя бы не чувствовала стыд перед Кэтти за моё бездействие.       10 февраля       Starman – David Bowie       Маленькая южная ночь - ЩЕНКИ       Далёкий горизонт в ответ на взгляд ударяет порывом ветра в лицо и вызывает звонкий смех. Горячий песок греет зарывшиеся в него ноги, а прохладные волны, набегающие на берег, холодят ступни. Брызги летят во все стороны и громкий всплеск разлетается солёными каплями в стороны; льняная рубашка намокает и липнет к телу, покрывая кожу мурашками. На её лице россыпь ярких веснушек, что так неожиданно окропили порозовевшие щеки. Глаза — весёлые щёлочки с короткими выгоревшими на солнце ресницами, а забавная улыбка до ушей заставляет глаза наполняться давно утерянным блеском. Я, чуть помедлив, улыбаюсь ей в ответ и не могу сдержать смеха от того, что любимые очки с ананасами, упав во время бега по пляжу, сломались пополам от наступившей, прямо на оправу, ноги. Не спешу убирать с лица промокшие чёрные пряди — пусть будут столько, сколько нужно Кэтти для того, чтобы насмеяться вдоволь.       Счастье на две недели. Радость и беззаботность как вдох океанского бриза и сладкого арбузного сока, что течёт по губам и подбородку вниз. Громкая музыка и нарушаемый ночную тишину хохот перед тем, как вновь замолкнуть в тесном для нас офисе. Я живу всего четырнадцать дней. Мне правда нравится лепить песочные замки и лежать на мелководье, подставляя лицо жарким лучам, ковыряясь пальцами в песке и доставая из него ракушки, чтобы получше разглядеть.       В вышине плывут такие же ленивые облака как и я, где-то далеко кричат чайки и болтовня Кэтти смешивается с ними, становясь настоящей усладой для ушей. Меня клонит в сон, но я держу глаза открытыми подольше — если усну, то меня окунут с головой в воду. И пусть я уже итак мокрая до нитки и чувствую соль во рту.       Я хочу чувствовать это чувство дольше, больше. Хочу быть той, кем я являюсь на самом деле, а не держать лицо, подбирая каждое слово и тщательно выбирая нужную, уместную эмоцию. Не хочу пытаться удержать эту маску на своём лице и точно также пытаюсь её содрать с Аластора. Пытаюсь ухватиться хоть за что-то и оторвать — пусть и с кожей, с мясом. Мне не хватает той искренности, что я видела в голубых глазах, которые отражали всю молчаливую суть. Для чего я это делаю? По какой причине? Почему хочу отыскать, найти реальность испытываемых эмоций в этих будто бы мёртвых красных как кровь глазах? Разве смогу я добраться до настоящего Аластора тем, что буду продолжать играть с ним в эти глупые игры? Будет ли хоть что-то для меня полезное в том, что мы переглядываемся и редко говорим?       Моя одежда измята, а на своей коже я чувствую неприятную липкость и будто бы слышу исходящий от меня запах, с которым я не могу свыкнуться. Эти глаза не мои, это лицо не принадлежит мне, но он смотрит так, словно именно в них и заключена моя суть. Может он и прав. Может то, как я выгляжу и есть отражение того, какова на самом деле моя Душа.       Я не светла, не свята, но я будто бы чувствую то, как он потаёнными фибрами своей Души тянется ко мне так, словно я ему помогу. Никогда и ни за что он не отыщет во мне искомое — помощь нужна и мне. Прекрасно знаю и понимаю то, что во второй раз гублю себя и собственными руками лишаю себя шанса иметь другую жизнь: беспечную, простую и свободную. То, чего я так давно желала и о чем мечтала разбивается об его улыбку, рушится от одного его прихода и беспечного слова. Я вижу то, что ему тоже не нравится это — все его помыслы превращаются в прах при одном моем безучастном взгляде, что я с таким трудом держу.       Право, я готова это признать: я хочу, чтобы он был рядом. Я не хочу его Душу, не хочу против его воли копаться в сердце и сознании. То, чего я хочу куда проще — я вожделею его доверия. Безоговорочного, истинного и искреннего. Такого, чтобы он сам позволил стереть с лица улыбку. Мне не нужна любовь, мне не нужна симпатия — я хочу стать той единственной, кто смог познать его суть.              11 февраля       Нет лучшего способа справиться с апатией как работа и загруженный график, и именно по этой причине я собралась с силами и вновь села за рабочий стол. На удивление, этот день оказался куда благотворнее, чем предыдущие – может из-за того, что вернулась с более-менее чистой головой и ясным взглядом.       Сегодня нашла вторую часть короткой рукописной записи с отдельными фразами, у которых, как и у прошлых, нет никакого контекста – только суть, что меняется от одного предложения к другому. Но даже эта малость может меня утешить, ведь, как говорится, краткость – сестра таланта и неизвестный мне автор сумел вложить необходимый смысл всего в паре слов.       Есть в этом что-то воодушевляющее, что-то мотивационное, так как сама находка способна заставить уверить в то, что что-то свыше хочет мне помочь в моих поисках. Знаю, что это самовнушение, но оно здорово приободряет – хочется работать усерднее и кропотливее, а не так, как я делала это раньше – лишь бы не указывали на неприкрытое безделье.       «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом»       «Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел»       «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне»       «Блаженны плачущие, ибо они утешатся»       «Всякий делающий грех, есть раб греха»       «Поэтому не заботьтесь о завтрашнем дне, завтрашний день сам позаботится о себе. Для каждого дня достаточно своих тревог»       «Бог же надежды да исполнит вас всякой радости и мира в вере, дабы вы, силою Духа Святаго, обогатились надеждою»       «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»       «Люби ближнего твоего, как самого себя»       «Прости их, Боже, ибо не ведают, что творят»       «Претерпевший же до конца спасется»       Некоторые из фраз напоминают мне мою жизнь, отсылают к прошлым дням до и после смерти. Хотя нет в этом чего-то удивительного, да? Этим словам тысячи лет, этой мудростью могли описать почти что любого человека, ведь каждому из них не чужд Грех; не все могут похвастаться святостью, иначе в Аду не было так много заблудших Душ.       Иногда складывается впечатление, что всё самое необходимое находится передо мной, перед моим носом, но из-за своего личного неведения я не замечаю сути, которую до этого мне старалась донести Кэтти. Мне порой не хватает её знаний и тяги к религиозным открытиям, которые она откапывает в своём сознании, ведь что-то мне подсказывает, что она бы быстро догадалась в каком направлении нужно двигаться. Я и сама знаю – нужно искупить свои Грехи. Нужно их знать, нужно их ведать и осознавать в той полноте, которая необходима для покаяния и, уже потом, отпущения, после которого последует то самое искупление, но вся проблема заключается в отпущении. Я знаю свои Пороки, но то, как мне отмолить всё самое тяжкое из возможного, я не знаю – как мне молиться, если моё тело не способно произнести святые слова? Вот в этом и заключается вся беда, а Чарли всё дальше и дальше проводит сеансы терапии детских травм, думая, что ложное примерное поведение и отказ от зависимостей образуют нимб над головой. И я не стараюсь донести до неё суть – какой толк? Она из тех типов людей, которые свято верят в то, что их мнение исконно правильное и все остальные глупцы, ничего не знающие в этой жизни. И самое смешное в том, что жили именно грешники, в то время как она была зачата, выношена и рождена под пентаграммой в небе. У Чарли нет Души, но она верит в её существование так сильно, что переубедить невозможно – виноватым будешь ты, ибо позарился на неприкосновенное – на надежду. Даже не знаю как Вэгги находится в этих отношениях, ведь Чарли эгоистка, кажется, похуже меня. И вообще, может она хочет это самое Искупление ради себя же? Ради доказательства самой себе, что у неё есть хоть какой-то выбор, а не предписанная Преисподняя, которая ей ещё и в наследство потом достанется? В общем, думать об этом можно сколько угодно, но куда важнее справится с насущной проблемой – как найти правильный ответ?       Было бы логично обратиться к первоисточнику создания Ада, к исходной причине его сотворения – к Люциферу, который, каково счастье! является отцом Чарли. Но и тут тупик – Чарли не удосужилась узнать все тонкости этого дела у своего же папы, и теперь просто пожимает плечами и говорит, что не спрашивала о таком. Ну, спасибо огромное. Для меня остаётся загадкой тот факт, что перед открытием целого отеля, его затейница и хозяйка решила не узнавать ответов на вопросы, которые первыми же приходят на ум.       Кстати, стоит сказать пару слов о человеке, который интересует меня также сильно как и работа. Важная пометка: интересует не в романтическом плане! Аластор очень непостоянен, из-за чего сложно понять его суть и настоящие намерения – мы разговариваем точно также, как и раньше, но, да, с меньшим энтузиазмом с его стороны, да и с моей тоже. Но есть какая-то странность в его взгляде на меня, ведь я совсем не понимаю природу этого подозрительного блеска в глазах. Сон снился мне, переваривала его несколько дней именно я и, вроде как, смогла забыть яркие детали произошедшего, которые смогли бы стать причиной моей опасливости и настороженности, никак не его. По итогу именно я снова думаю о первопричинах и пытаюсь найти в памяти объяснения такому взгляду, который меня уж очень сильно напрягает – замечает ли он, что и энергия вокруг него усиливается из-за выброса каких-то сильных эмоций, которые не написаны на его лице? Складывается такое впечатление, что он ждёт от меня какого-то броска или выпада, но ведь до этого не было никаких казусов и не может быть такая неосознанная защита прецедентом, вытекшим из происшествия... Я совсем не понимаю и не знаю что у него на уме, но посчитала важным записать это сюда – может потом и пойму.              13 февраля       Сегодня, наконец, побывала снова на своих территориях и пришлось вновь всех собирать на площади, чтобы сделать объявление о сборе ежемесячного налога. Наблюдала за этими переглядываниями и перешёптываниями с трибуны, но осталась довольна – скоро даже не потребуется извещать каждый раз об этой процедуре – этими бездумными массами очень легко управлять, просто продемонстрировав силу, ведь нет ничего удобнее, чем беспрерывный надзор за своей безопасностью третьим лицом. Найти общий язык было нетрудно – многие стали очевидцами произошедшего в день моей смерти и по этой причине им было куда проще подчиниться, чем возражать. Да и условия очень уж выгодные – на этих землях нет смерти и крови, дома и инфрастуктура целы; на безопасность почти никто не посягает, а личные права уважаются – почти что Рай, только деньги заплатите.       Эти районы никому не были особо и нужны, а сам народ, что там обитает, довольно тихий и спокойный (насколько это возможно), а значит и бунтов не предвидится – кому нужна нарушенная идиллия и порядок? Да, может им это не нравится и есть противники моего «правления», но я никого насильно не держу – наоборот, пришло ещё больше людей. Эх, Макс Вебер гордился бы мной и моим подходом; был бы рад, наверное, тому, что «Хозяйство и общество» не позабылись и не канули в лету, а всё также актуальны – поразительно. Около века назад он вывел систематизированный анализ государственной бюрократии, а теперь я здесь, на трибуне, проповедую почти то же самое, что и он старался донести до масс. А эти самые массы даже ничего не подозревают. Я, конечно, не государственный служащий с сословной честью, гарантирующей безупречность и уж точно не специалист духовного труда, но тоже довольно неплохо справляюсь с задачей и возложенной на меня ответственностью.       Также стоит сказать, что я закончила свою работу над фолиантами, что были мне предоставлены и каков вывод? Ничего я не нашла. Те заповеди и Божьи наставления оказались единственными крупицами полезной информации, но насколько она, на самом деле, необходима, неизвестно.       Пришлось сказать об этом Чарли, но что-то энтузиазма я в её словах не услышала – потухла и заметно расстроилась, а я всё не пойму из-за чего больше: из-за моих слов или потому что искупления с таким халатным отношением и вправду не видать? Потом что-то она вдруг вспомнила и сказала:        – Ничего страшного, сегодня здесь будет мой папа и ты сможешь лично у него всё узнать и спросить что угодно!       Так она и ушла, а я осталась на месте, обрабатывая и переваривая информацию, даже сюда решила это знаменательное событие записать. Люцифер, первый падший ангел, абсолютно противоположное Богу существо будет здесь и я смогу пожать ему руку. В голове такое не укладывается, а в особенности я не понимаю, почему все так спокойно относятся к этой информации – им плевать вот и всё, а я впервые за долгое время чувствую мандраж и предвкушение от встречи.       Да, я верю в Бога, верю в историю семи дней сотворения мира, в события Ветхого и Нового Завета, но не из-за мысли об идее отыскать главную суть жизни в повествовании, а в то, что это и вправду было – было бы иначе и тогда я бы не мучилась в Аду, порой грустно поглядывая на Рай. Я была бы дурой, если бы отрицала Его существование и господство над всеми, но само знание не обозначает веру в Великое Спасение, а значит никто не запретит мне и дальше заниматься богохульством и Грехом. Бог отвернулся от меня, но разве я имею цель развернуть Его к себе и заставить заглянуть в мою Душу? Не-а, мне чужд Рай и стерильная чистота Души – уж лучше во мне останется тот Грех, что делает меня мною.       

***

      Если честно, то я больше разочарована, чем удивлена тем, что увидела. Перед приходом Люцифера я даже привела себя в порядок, умылась и расчесала волосы, погладила (!) одежду, спустилась вниз и вместе со всеми ждала чужого визита на диване в холле. Поначалу наблюдала за встречей дочери и отца, за их любезностями, пару раз поймала за хвост дурные мысли в голове и отмела их в сторону, подальше от происходящего. Сделала вывод об актуальности проблемы поколений отцов и детей, а потом пыталась выловить хоть одну свободную минутку, чтобы спросить, наконец, что меня интересует, но Аластор словно назло отбирал у меня любую возможность приблизится к желаемому. Он, наверное, увидел какими глазами я смотрела на Люцифера и вдруг начал того задирать, а получая колкие ответы, распалялся всё сильнее, из-за чего мне приходилось за всем наблюдать лишь со стороны.       Очень быстро меня стало это раздражать и в один момент, когда наступила пауза всего на мгновение, я выпалила свой вопрос прямо королю Ада в лицо. Наверное переборщила с энтузиазмом, а может он был удивлён моему вопросу, потому что пару секунд он смотрел на меня непонимающе, вопросительно – так, словно я умалишённая какая-то. Улыбнулся мне с какой-то неловкостью, что-то пробормотал и вдруг сказал, что всё это невозможно, что моя работа не имеет смысла и это просто нереально – добраться до Небес своими силами. И что мне нужно боле? Иногда одно слово ставит крест над всем, что когда-то казалось желанным, вот и у меня так вышло – чуть-чуть побыла со всеми и ушла к себе наверх, в комнату, чтобы подумать обо всём.       Не знаю, говорил ли он своей дочери об этом или нет? Считал ли он правильным образумить своего ребёнка и избавить того от неминуемого поражения в заранее проигранной битве за спасение Души? Или он слишком сильно боится того, что это развернёт Чарли от него ещё сильнее? Ведь слова его, всего на мгновение, показались такими озлобленными, жестокими и слишком уж прямыми, хотя чего я хотела? Я ведь не шла за сладкой ложью, но меня даже как-то задела такая прямота, которая бьёт по живому, по Надежде. Я разделяю с Чарли идею Искупления, ведь иначе бы меня тут не было, но разве может быть она так слепа? Быть может, она знает что-то ещё, что придаёт ей сил не сдаваться. Но почему тогда я остаюсь в неведении? У меня слишком много вопросов, но ответов никаких или же эти самые ответы звучат так, как я бы не хотела слышать. Да, мне грустно что не существует Искупление, но разве это может остановить меня или заставить бросить начатое? У меня нет сил – это правда, но человек существо приспосабливаемое, а значит откопать энергию и надежды возможно в любом состоянии – главное верить. Да, самое главное это вера в то, что всё получится и желаемое будет достигнуто; даже если придётся показаться в чьих-то глазах наивной девчонкой.       У меня есть надежда на то, что Люцифер не Всеведающий и есть то, чего он знать не мог по праву, ведь тема Души доступна только Богу, которым он мечтал стать.       20 февраля       Работать было не над чем, поэтому сегодня я позволила себе прогуляться, ведь не выходила из отеля уже неделю. Идей никаких не было, поэтому решила просто побродить по улицам, посмотреть на то, что предлагает мне Пентаграмм Сити, который, если честно, видами не богат. Поэтому я решила развеяться за барной стойкой в каком-то слишком уж пустом баре, где играла ненавязчивая музыка; выпила пару стаканов виски и вдруг потеплело на Душе, стало намного спокойнее – до момента, когда я по привычке не повернулась в сторону, чтобы что-то сказать Кэтти. Я уже открыла рот, уже придумала то, чем хочу с ней поделиться, но стул рядом был пуст, и только бармен с какой-то жалостью посмотрел на меня и без слов повторил заказ. Стало тошно и отвратительно, я на мгновение расслабилась и слишком быстро опьянела. Голова закружилась, барный стул показался слишком высоким и я уронила голову на стойку, отрезвляюще ударившись лбом о поверхность.       Я позволила себе почувствовать себя жалкой и попыталась избавить свои слёзы от чувства стыда – никто меня тут, надеюсь, не знает, а если кто-то и узнал, то в алкоголе при грусти нет ничего зазорного – все мы, в конце концов, люди.       Мне было слишком одиноко и только в этот момент я осознала то, насколько я чужда в этом месте, насколько мне плохо без человека рядом. И в тот момент я бы хотела, чтобы там был хоть кто-то, не обязательно она, потому что в молчании и тишине я схожу с ума. Я заперла себя в стенах кабинета и спальни, подписав своё заключение без права на глоток свежего воздуха, и только спустя время осознала все последствия своего же решения. Я стараюсь себя оправдать и защитить перед собой же, но отражение в зеркале говорит куда громче – моё тело будто бы умирает, но при этом отказываясь испустить последний дух. Нет того, кто ответит советом или похлопыванием по плечу, нет доверенного лица, потому что им стала я – дала обещание той, кто ещё ходит по земле, приняв на себя все риски такого решения, благодушно позаботившись о чужой улыбке.       Никому нет дела до того, что чувствую я; мне нет дела до того, как я себя чувствую и поэтому я напиваюсь до беспамятства. Я добираюсь до отеля по темноте и никто не звонит, сказав, что ему интересны мои дела; я лью пустые слёзы, чтобы голова точно болела сильнее – мне хочется наказать свою слабость и свою беспомощность перед обстоятельствами, которые куда выше меня. Всё было предрешено до моего рождения, всё решилось с моей смертью и мне не было дано права голоса, чтобы защитить себя перед неизбежным, чтобы хотя бы оправдать себя.       Я хочу найти объяснение своей тяге к Аластору, которая раздражает меня и губит попытками докопаться до истины вместо сна; мне хочется понять природу хода своих мыслей и попытаться избавить себя от наивных выводов, которые смешат даже меня. Он не даст мне желаемого, но я всё равно хочу верить в то, что он хоть как-то облегчит мою ношу и лишит терзаний, которые вызывают страх и ужас.       Иногда я сама себе кажусь настолько слабой, что хочется закричать и начать молить о помощи; хочется падать в ноги и утирать слёзы чужими руками, чтобы на мгновение позволить себе думать, что кому-то нужна – до отдергивания руки, сопровождающимся презрением и отвращением. Но я сама выстроила тот образ, что не разрешает мне позволить эмоции при других, оставляя горечь только внутри, в самых интимных моментах, которые я проживаю в одиночестве. И мне так жаль! Мне так жаль себя за то, что больше не могу позволить себе открыться другому существу без зазрения совести или страха быть отверженной.       Только Кэтрин могла бы меня утешить, но я слишком рада тому, что она жива и дышит океанским бризом, а не чахнет со мной в обнимку. Мне остаётся лишь надеяться на то, что с моим уходом её жизнь наладилась и прежние волнения исчезли в тот день, когда моё тело похоронили, а она помолилась за мой Покой. И мне так проще, мне так легче, потому что обременять её вновь у меня нет ни единого желания, ни одна мысль не была полна злобы или зависти к тому, что она там, а я здесь. Я заслужила и пошла на этот шаг осознанно, но мне остаётся лишь мечтать о том, что однажды она пошлёт мне весточку, где скажет, что она счастлива с Богом и желает мне того же. А я в ответ улыбнусь, но не напишу ничего в ответ – моё молчание станет доказательством того, что мне большего и не надо. А мне ведь и правда ничего и не нужно – лишь бы единственный в мире дорогой человек обрёл счастье, даже если без меня.