Вадя | Вадим Жёлтый

Мужские ботинки касаются входного коврика и тут же марают его успевшей растаять слякотью. Девчонка, одетая так по-домашнему (какая-то странная ночнушка, висящая в лямках на худых плечах, домашние тапочки и пучок), стоит за кухонным гарнитуром и будто нарочно не оборачивается на звук с коридора. Вадя.  Снова поздно пришел. Снова выбрал «пацанов», а не ее. Брюнетка так и не думает обращать внимание или, – прости господи, –здороваться – она так занятно нарезает помидоры, что ей будто некогда встречать гостя. «А чего? Раз ему на меня времени нет, значит и я тоже занятая буду», – звучит в голове и тонкие брови невольно хмурятся. А Вадим с порога чувствует, что виноват. Точнее, нет, не с порога, а еще с того момента, как пошел на собрание Домбытовских: весь день Желтый выглядел так замороченно, что почти каждый пацан его хлопал по плечу и спрашивал, чего у него случилось. А у него она случилась. Она, которая стоит на кухне в позе цапли, подпирая одну ногу другой, стругает помидоры и упорно делает вид, что радио играет гораздо громче звуков с коридора. Улыбается. Она всегда была такой. Может быть, Вадим за это ее и полюбил. А может за то, что она нарочно включила это радио, которое Желтухин просто терпеть не может – он любит тишину.  Лера любит его выводить, и чаще всего делает это нарочно, – Вадим это знает, как любое правило улицы. Как аксиому. Он молча снимает головной убор – завязанную меховую ушанку, – что следом кладется на самую верхнюю полку шкафа, до которой в этом доме достает только один человек, и поправляет челку спереди. Сыроватые ботинки остаются в пороге, а пальто, которое Вадим никогда не застегивает, даже в 30-градусный мороз, – теперь висит на крючке.  Хозяин двушки шагает на кухню и под его стопами слегка хрустит пол: линолеум стал отходить из-за холода.  Она его чует, чувствует. Кажется, что ей можно глаза завязать и засунуть в уши беруши, но она все равно будет его чувствовать.  Она часто думала, почему знает его наизусть: вот, сейчас, например, он коснется ее со спины и поцелует в щеку, тепло и нежно так, но отдавая уличным холодком. И так и происходит. Дева, такая вся каменная сердцем, содрогает от внезапного морозца мужской крупной руки, которая едва касается талии. Она предугадывает этот ход, но все равно не может себя контролировать. Вздыхает. Упорно в доску тычется взглядом и продолжает жалкую помидорину нарезать, а затем в тарелку скидывать. А он продолжает. Робко, тихо и несмело – вовсе не так, как он ведет себя с пацанами – он примыкает губами к ее шее. Она теплая, согретая домом и электрическим камином, что хочется до нее дотронуться, ощутить, прижаться. Вадим скучает. И она точно так же, правда вести себя по другому не может. Желтый кончиком носа ведет по ее шее к уху и касается ее виска своим, правда в шее очень сильно согнуться приходится из-за разницы в росте. — Прости, – ни больше, ни меньше. Оба знают за что, поэтому объяснять не надо. Она упорно молчит и в этот момент он даже успевает подумать, насколько же она упертая. Будь она в плену, и она бы не вымолвила ни одной тайны. Лучше сгореть, лучше умереть, чем предать. И Желтухину до чертиков нравится ее верность своим желаниям. А девчонка не робеет от чужих касаний: стоит точно так же, даже не двинется, и Вадим достает козырь – бумажный большой кулек. Господи, он успел прочитать все молитвы, чтобы тот магазин с белыми розами оказался круглосуточным. Она, конечно, видит букет и только сейчас едва отвлекается.  — Дурак, – грозит нежным шепотом, все-таки сдавшимся в плен. Пленитель облизывает губы и улыбается, когда девушка все же откладывает нож, поворачивается к нему лицом, однако не смеет касаться. — Ты обещал не задерживаться.  — Там Колик..– неоднозначно произносит Желтый и замолкает. Понимает, что вряд ли ей захочется слушать эту историю. Молчит партизанка, на него глядит так остро, что ему вдруг стыдно становится и хочется куда-то спрятаться. Выгибает бровь, мол, «ну, и?», и Желтый вздыхает, опускается и падает к шее губами, сладостно зацеловывая манящую горячую кожу. — Прости, маленькая моя, – смело повторяется мужчина, желанно чмокая пространство около ключиц, — это было в последний раз. Слово пацана. А она прощает. Ничего не остается.  Когда та выдыхает так осторожно, словно выпустив все обиды и смирившись, Вадим снова находит ее глазами и встречает милосердный взгляд. Прощает. Женская рука, привыкшая к тому морозцу, который словно аурой Желтухин излучает, касается остывших русых волос, пропуская пальцы через мужской загривок с задней стороны шеи и проглаживая затылок.  Мужчина осторожно наклоняется к ней, целует, замирает, ищет какой-то ответ на мнимый вопрос в ее глазах и подхватывает на руки, усадив на пустое место кухонной столешницы: теперь разница в росте небольшая. — Больше жизни тебя люблю, больше всего на свете, – сознается он, да тихо и скромно так, что вызывает у нее улыбку, и она притягивает его ближе к себе. — Вадь, иди сюда, – ухмыляется кошка и цепляет его к себе за воротник шерстяной кофты.