Часть 34. Папа

      Иногда жизнь кажется такой сложной, все вокруг стремится в разные стороны, а человек — маленький и слабый — едва ли может удержать что-то под своим контролем. Лишь все тянется и цепляется пальцами за бесконечные потоки событий, что-то хнычет равнодушной Судьбе, но в итоге остается все там же: посреди потока, где единственное, что он может удержать — он сам. Но может так правильно, так и должно быть. Зачем пытаться удержать ветер в руках, если тебя самого сдувает с обрыва? Иногда стоит просто сесть на землю задницей и позволить жизни самой смыть лишнее и принести нужное.       Вне контроля и вне желаний, это “нужное” может быть как ужасным, так и прекрасным, но опять же, что именно может сделать этот маленький человек? Лишь смириться и попытаться удержаться там, где он есть, ища новые пути и выходы. Или, если переменчивая Фортуна взъерошит волосы покровительственной рукой — с благодарностью принять хорошее.       Это оставляло маленького человечка простым зрителем своей жизни. Сетовать на суровую жизнь и радоваться удаче. Вверх и вниз, вверх и вниз.       Эни не могла точно сказать, какие ветра дуют сейчас в паруса ее корабля, но могла поклясться, что видела проблеск улыбки Госпожи Удачи среди снастей. А как иначе, ведь вернувшись после практики домой, девушка в первое мгновение подумала, что ошиблась коттеджем. Вышла на крыльцо, осмотрелась снаружи, снова зашла внутрь. А после почти шлепнулась на пол в кучу чужой обуви разных размеров и форм, когда ей в живот врезался маленький посол.       Подняв голову от многократно атакованного пресса брюнетки, Фриск посмотрели ей в лицо и улыбнулись так широко и счастливо, что девушка внезапно обнаружила смешную дырку на месте одного из маляров ребенка. Сказать и спросить что-то она не успела, ребенок потащил ее, едва разувшуюся, в сторону гостиной, откуда слышалась куча голосов.       Там, занимая почти все доступные места, обложившись бумагами и планшетами и окружив находящуюся в условном центре Ториэль, расположилась дюжина мужчин и женщин разных рас и национальностей. После секунды шока Эни поймала взгляд Итана Сторса, сидящего рядом с отцом, и тот сверкнул своей ослепительной белой улыбкой. И глаза его были такими теплыми и радостными, что она тут же поняла, кто все эти люди. Помощь. Это была их подмога, подкрепление в борьбе с несправедливостью, пером и законом собирающееся сражаться за свободу монстров.       Мужчины и женщины, такие разные — она видела острые европейские черты, слышала азиатский акцент и странный сленг, терялась в ярком обилии пиджаков и платьев — собрались здесь, чтобы помочь им. И Итан, не стоит сомнений, сыграл в этом огромную роль. Эни хотела вбежать туда и расцеловать парня в обе щеки, настолько сильно переполнилось ее сердце восторгом и благодарностью. Увы, она была взрослой и воспитанной девушкой, а потому лишь тихонько просочилась в комнату, представилась на заинтересованные взгляды и села неподалеку — погреть уши.       Взгляд Ториэль, посветлевший и облегченный, каким она не видела его уже несколько недель, лишь нежно мазнул по ее фигуре и вернулся к что-то вещающей женщине в ярко-оранжевом брючном костюме.       Эни, впитывая каждое слово, обняла рукой тихо и незаметно для остальных (а главное — для мамы-козы) прижавшееся к боку маленькое тело Фриск, и сильное, сокрушительное чувство надежды и веры в лучшее проскользнуло в душу ласковой змейкой, свернулось у оранжевого огня и тихо задышало там.       Команда юристов, не связанных с Ассоциацией и пришедших на зов Сторсов из разных штатов и стран, обсуждала будущее сотрудничество, рассчитанное на годы. Годы! Все эти люди собрались здесь не просто, чтобы помочь единожды, нет, они собирались посвятить себя этому делу.       Немного позже тем же днем она узнает от Ториэль, что оба Сторса вышли из Ассоциации Юристов Америки — старший под предлогом пенсии и выслуги лет, переходя на частную практику, а младший, собственно, и не был там так долго, чтобы плотно “врасти” в организацию. Конечно, двигателем всего произошедшего оказался Итан, чей отец кидал раздраженно-любящие взгляды на сына, когда никто не видел. Повлияли ли на молодого мужчину слова Эни, а может тот посмотрел трансляции Несс и Меттатона, или просто его сердце оказалось слишком добрым и сострадательным — неважно. Так или иначе, маленькое “чудо” случилось и расцвело у нее на глазах.       Она узнает это немного позже, да, но чего она не узнает — что Судья был там ранее по зову Королевы, с притворной беззаботностью развалившись на одном из дальних кресел. Никем не замеченный, он был не больше тени в медленно заполняющемся помещении. И острые белые огни его глаз холодно заглянули в новоприбывшие души, каждая из которых в большей или меньшей степени несла в себе черту Справедливости. Люди закона, они пришли, чтобы помочь — каждый по своим причинам, будь то деньги, любопытство, планы на будущее или внутренне благородство. И это было больше, чем то, на что монстры могли надеяться за последние месяцы, больше, чем они смели надеяться.              Взглянув на душу каждого и не найдя там злых намерений или LV, Санс расслабленно поймал взгляд Ториэль, качнул черепом в скупом кивке и исчез из комнаты, словно его там и не было, оставив Королеву с облегченным чувством надежды на лучшее.              И надежды эти обрастали плотью, принимая реальные очертания. Не без разногласий и откровенного торга, но сотрудничество было заключено. На стороне монстров теперь будет команда кровожадных акул мира бюрократии. Пускай жадный блеск в глазах некоторых из них или снисходительные взгляды и выдавали тот факт, что, вероятно, один только Итан среди присутствующих преследовал сугубо альтруистичные цели. Но Эни не жаловалась, не то у них положение, чтобы кривить лица и отворачиваться от упавшего в руки подарка Судьбы.              Маленькое собрание завершилось успешно — и это самое важное. Следующие встречи будут проходить в Посольстве монстров, где со всей командой смогут работать оба Диарха, поскольку теперь это становилось настолько официальным, насколько возможно без прямой огласки. Да и принимать десяток с лишним незнакомцев дома не слишком профессионально и, чего уж кривить душой, абсолютно неудобно. Недавно снятое оцепление, конечно, было как нельзя кстати, учитывая возможные сложности по проникновению на территорию монстров.              Эни и Фриск тяжко повздыхали в сторонке, понимая что видеть Ториэль будут теперь еще реже: сейчас действовать нужно будет быстро и решительно, потому что сохранить в секрете целую команду юристов будет затруднительно. А значит текущий момент — лучший для того, чтобы “атаковать” резко и неожиданно бюрократическую машину страны, и пропихнуть хотя бы какие-то законы для улучшения положения монстров.              Работа обещала быть тяжелой и напряженной, но в случае успеха… О, у брюнетки кружилась голова от мысли, как изменится их жизнь, если все выгорит. Фантазии о том, как она покажет красивые места Вермонта своим друзьям, как сводит Папируса с братом в тот планетарий как и обещала… А еще можно будет арендовать машину, скататься в соседний штат и добраться до национального заповедника, как раз все зацветет к весне. А если доехать до штата Мэн или Массачусетс, то и до Портленда или Бостона можно добраться и сходить на нежные песчаные пляжи.              Показать им океан.              Сердце стучало где-то в горле, и Эни пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоить восторженную жадность, умоляющую вот прям сейчас собрать всех, кто так дорог, засунуть в багажник несуществующего автомобиля и уехать. Показать им ту часть мира, что не включает в себя человеческий страх и злобу. Показать красоту, масштаб, свободу.              Уже далеко за полночь она лежала в постели с широкой дурацкой улыбкой и мечтала. Мечтала как ребенок, которому обещали поездку в Диснейленд. О боже, Диснейленд! Как бы отреагировал на него Папирус?! Нет-нет, спать было решительно невозможно, когда даже нечеткие фантазии делали ее такой счастливой и возбужденной.              Думать о том, что будет, если у них ничего не выйдет — не хотелось вовсе. Но может и стоило, чтобы избежать разочарований в случае чего. Однако так трудно было даже хоть немного успокоить эту восторженную вибрацию в груди, когда огонь души крутился и раздувался, щекоча ребра изнутри. Обронив тихий смешок, Эни села и прислонилась спиной к изголовью кровати, уже привычно приложив ладонь к грудине и сделав тянущий жест.              Оранжевое сердечко тут же вынырнуло из-под защиты материи и залило теплым светом комнату. Паря и пульсируя над ладонью, резкий оранжевый казался теплее, смешиваясь с золотыми язычками и кружа-кружа-кружа с кажущимся восторгом.              — Хахах, ты тоже в нетерпении, да? — тихо шепнула девушка, поддерживая душу ладонями.              Любопытствуя, Эни попыталась повторить ощущения из БИТВ с Андайн и проверить саму себя. Вышло, на удивление, легко и естественно. Перед глазами запрыгали буквы ее имени и статистики, улыбка немного погасла при виде цифры 2 рядом с LV. Ох, как же это нервировало и раздражало. Словно грязное пятно на белом новом кроссовке, эта цифра вызывала зуд и желание отмыться. Что было невозможно, конечно. Нельзя смыть совершенный поступок, нельзя отмотать время назад.              Печальный вздох, и Эни бросила такой же раздраженный взгляд на зеленое пятно на самом кончике. Еще одна причина ее разочарования. Душа в руках, словно почувствовав, что ее ругают, немного замедлила пульсацию прежней радости и едва заметно потускнела.              — Ладно, не расстраивайся, я стараюсь принять тебя, как обещала, — пробормотала она и на секунду задумалась, насколько близка она к шизофрении со всеми этими душевными разговорами.              Фыркнув над мысленным каламбуром (будь проклят их любитель за свое пагубное влияние), Эни невидящим взглядом уставилась на яркое сердечко и в который раз провалилась в саморефлексию. Она очевидно проецировала, относясь к своей душе, как к отдельной части себя, и знала это. Но главное — маленькие шаги, верно? Пусть она начнет “любовь к себе” с любви к своей душе.              Хотя… Неприятная мысль была почти заглушена трусливым шипением разума. Может ей стоит сделать что-то другое. Может ей стоит копнуть глубже, и не накладывать пластыри на шрамы, а сделать что-то более… смелое.              Потерянная и испуганная, она засунула оранжевое сердечко обратно в грудь, завернулась в одеяло и зажмурилась, возвращая свои мысли к приятным фантазиям. Она подумает об остальном потом.              Правда, это “потом” очень удачно потерялось среди спешных мыслей на следующий день. Загруженная практикой по самую макушку, Эни лишь завистливо проводила взглядом сбежавшую куда-то пораньше из больницы Несс. Куда только намылилась? Еще и Рассел продолжала тихо и пугливо жаться к стенам, а возможности выловить маленькую медсестру и вытрясти причину изменений все не появлялось: профессор Холден, видимо, словил Меркурий в плохой позиции — почему-то ворчал сегодня больше обычного и не давал пофилонить в пустых кабинетах.              К счастью, был вторник, а значит практика в больнице без последующей подработки. А также еще это значит, что ее ждет занятие с огненным элементалем. Дождавшись свободы, Эни с облегчением покинула место своих мучений и скорым шагом направилась к намного более приятному времяпрепровождению.              Ну или она так думала.              Девушка зашла в бар, пустующий в дневной час, готовясь поздороваться с наставником и приступить к очередному занятию, но поперхнулась воздухом, увидев знакомую рыжую макушку за стойкой.              “О, пожалуйста, нет…”, — обреченная мысль и пара шагов вперед. При ближайшем рассмотрении Эни с ужасом поняла, что подруга подошла к делу с пылом — на чувственном лице был изящный макияж и темная помада, контрастно выделяющая яркие черты девушки, а аппетитные формы были безжалостно втиснуты в такие узкие джинсы, что брюнетка с трудом оторвала взгляд от нижних девяносто подруги, чтобы посмотреть выше и в стыде прикрыть ладонями лицо. Рыжая надела милый пушистый кремовый свитер, очаровательно свисающий с одного плеча и… имеющий V-образное декольте с глубиной на грани с вульгарностью. И заступающий за эту грань кокетливой лапкой. Обзор на тесно упакованную грудь, которую девушка “естественным” жестом положила на стойку, прогнувшись в пояснице, был более чем хорошим.              Господи, Агнесс была настроена очень серьезно. И Эни очень отчаянно не хотела быть свидетелем этого.              Однако быстрая проверка одним глазом Гриллби, стоящего за стойкой, дала понять, что элементаль являл собой прямую противоположность своей стихии — спокойный как скала, мирный словно водная гладь ледяного озера, он протирал бокалы, а пламя на его макушке колыхалось так же ровно, как и всегда.              Подошедшая к стойке Эни, чье лицо, конечно же совершенно точно не было перекошено в стыдливом жаре, нет-нет, тихо пискнула приветствие обоим. Кивнув, Гриллби поставил перед рыженькой высокий бокал какого-то коктейля, проигнорировав очень громкий и очень томный вздох, и ушел куда-то на второй этаж, жестом попросив подождать. Эни села на стул рядом с подругой, бросила на нее косой взгляд и тут же хрюкающе фыркнула от скуксивавшегося выражения неудавшейся соблазнительницы.              — Я не понимаю, — ныла Несс, обхватывая грудь снизу ладонями и смотря вниз на свои достоинства. — Вы же не стали меньше?              Эни уже не могла сдержать сдавленный смех и лишь виновато замахала руками на хмурый взгляд подруги.              — Очень смешно. Ты знаешь, как сложно было влезть в этот стратегически тесный лифчик? Я едва дышу! — рыжая печально вздохнула, уперлась щекой в ладонь и тоскливо посмотрела в сторону лестницы на второй этаж. — Может у монстров другие критерии красоты?              Моргнув, Эни на секунду вспомнила все поражающее разнообразие подвидов очаровательной расы. И задумалась, есть ли у кого-то из них стандартные “человеческие” критерии красоты. Выходило, что не совсем. Если условные ноги-бедра-попы еще были у части монстров, то грудь… У самой антропоморфной среди ее друзей — Андайн — явно была скорее куча сухих мышц. Ах да, эм, у Ториэль ведь было что-то такое в силуэте? Но она же пушистая драконо-коза… Эни решила дальше не думать в эту сторону во избежание страшных идей.              — Думаю, наши стандарты различаются, да… Почему бы тебе не попробовать советы девочек и Папируса? — “или вообще оставить бедного древнего парня в покое”.              — Понимаешь, Эни, — Несс пронзительно заглянула ей в глаза. — Большинство их советов можно резюмировать одним простым “пригласи его на свидание/битву/аниме” или “признайся в своих чувствах”.              — …И?              — И я этого делать не буду, я же девушка! — оскорбленно приложила наманикюренную ручку к груди рыжая. — Я должна поразить его так, чтобы у него пропал дар речи! — неловкая пауза, понимание, что бармен итак не слишком разговорчивый. — В любом случае, он должен потерять свою горящую голову и сам пригласить меня, а я милостиво соглашусь!              С нежной улыбкой Эни окинула взглядом подругу и чуть не получила больно по затылку за снисходительно-жалостливый взгляд. Если допустить мысль, что Гриллби не мог считать флирт девушки ввиду расовых различий, то биться в стену той придется еще долго.              — Удачи, Несс, — сочувственно похлопав по плечу надувшуюся подругу, Эни вскочила на ноги при виде спустившегося в пальто монстра и последовала за ним на выход, игнорируя вздохи за спиной.              Скосив взгляд на молчаливого наставника спустя десяток минут пути, брюнетка неловко пробормотала:       — Эм, надеюсь Несс не слишком наседает, она не имеет в виду ничего плохого, честно.              Тот лишь покачал головой, язычок пламени сорвался с виска какой-то особо причудливой завитулькой.              — Мне лессстнох, — прошипел элементаль и на этом замолк.              И Эни внезапно заподозрила, что все тот понимает, просто развлекается при виде крошки-человека, решившей приударить за ним. Ладно, взрослые (а некоторые слишком даже) люди/монстры, разберутся. Эни была уверена в том, что эти двое навряд ли нанесут друг другу физические или ментальные увечья, так что с чистой совестью решила и дальше оставаться в стороне от их взаимодействия.              Они добрались в тишине до своей поляны и приступили к рутине: Гриллби помог ей прогнать уже осточертевший комплекс для тренировки контроля шарик огня-жгут-перо, последил за ее демонстрацией успехов на поприще контроля намерения и дальше достал из глубоких карманов пальто десяток свечей. В первом Эни уже привычно сосала одерживала спорную победу, формируя рыхлый огненный жгут и блин вместо пера, пока Гиллби не подхватывал контроль и не заставлял ее магию изгибаться с легкостью, которой девушка неприкрыто завидовала.              Во втором пункте, в противовес, Эни гордилась своим прогрессом. Хотя, что больше похоже на правду, внезапно добавившиеся в ее утренние тренировки спарринги с Андайн (в которых она также сосала имела спорный успех) внесли наибольшую лепту. В БИТВЕ собственное намерение ощущалось намного четче и острее, словно то можно измерить на весах, а не смутно представить эмоциональный эквивалент. И после этих тренировок представлять какое именно свойство ей нужно от огня было намного легче, тем более что свойств этих было всего два на данный момент: жарь до корки и не жарь вообще.              К сожалению, бармен не дал ей долго погреться в самодовольстве и расставил на поваленном дереве те самые свечи — развивать ранее озвученную Эни теорию о дистанционной магии огня. Как говорят: инициатива наказывает инициатора. Зажечь свечу, усиленно пялясь на нее на расстоянии пары метров было не так сложно, когда Эни визуализировала плотное оранжевое облако, ползущее в сторону этой свечи усиком магии. Опустим момент, что бедная свеча оплавилась в огарок за пару секунд, большее недовольство у девушки вызвало то, что если она не смотрела на объект прямо, а только периферическим взглядом (про “не смотреть вообще” даже речи не шло), огонь промахивался и загорался в воздухе в метре от цели, в земле и черт знает где еще.              Бесило безмерно. Она же видела цель, да, пусть не смотрела прямо, но видела, и магию она свою чувствует, ощущает ясно и четко как та густеет в воздухе и ползет в нужную сторону. А потом пшик, и на влажной жухлой траве образуется черное пятно гари.              Хриплые смешки ее команды поддержки в лице одного скелета где-то с ветвей ближайшей сосны не помогали. Гриллби тоже особо не помогал, со вздохом отвечая, что “только опытх, Огонекх”. Сраная срань, почему накопление этого опыта должно быть таким мучительно долгим? Где ее невероятный, поражающий воображение прогресс от ученика до архимага за пару недель?!              С нытьем и скулением внутренней ленивой скотины, девушка продолжала пыхтеть и стараться, ворча про себя, что это не иссекай, да и вообще — с жиру же бесится. Скромнее надо быть, скромнее, Эни.              Итак, она мучала бедные свечи, вдыхая ароматы весны, хвои и горелого, уже легче отмахивалась от тихо жужжащего в ушах строенного воя (мерзотные смешки неплохо помогали), и пыталась-пыталась-пыталась. Потом возвращалась к пункту один с посильной поддержкой элементаля, затем снова мучала свечи. После этого следовало возвращение в бар, утешительное какао с привкусом огня и нежная ладонь на макушке. К счастью, хотя бы Несс не ждала тут последние часы, а, вероятно, смылась по каким-то своим делам или пошла творить страшное дело стримера на пару с двумя другими драматичными монстро-дивами.              Кстати о которых Эни все еще сожалела, что нет ни единого видеоносителя, запечатлевшего момент встречи Папируса с его кумиром. По рассказам подруги — это было то еще зрелище.

***

      Около недели назад.              Великолепный Папирус не волновался. Конечно, такой выдающийся скелет как он не мог переживать из-за чего-то такого нормального, как встреча с другим монстром. Но тут было одно очень важное “но”! Это был не просто монстр, нет-нет! ЭТО БЫЛ МЕТТАТОН!              И Папирус оче- КХМ, несколько переживал, что при встрече тот заметит, что его самого преданного фаната трясет как детские кости. Но это не была дрожь страха, вовсе нет! Это была восторженная дрожь, да! Его ждет личная встреча с самой яркой звездой подземелья! С ЕГО КУМИРОМ! Нет, даже лучше — работа вместе с этим кумиром! Папирус кричал от восторга внутри себя. И снаружи тоже. Ладони в перчатках едва-едва приглушали визги, жужжащие звуки шрифта и его фирменное “НЬЕХЕХЕ!”.              О нет, а если Меттатон посчитает его смех излишне вычурным или детским?! Что, конечно, невозможно, ведь Папирус был Великолепен, и, соответственно, его смех тоже был Великолепен. Однако! Вкусы разных разумных могут отличаться — к чему Папирус относился с пониманием, ведь в его Великолепие включен высокий уровень толерантности — и как ему быть, если Меттатон скажет, что ненавидит его смех? Ненавидит его самого?! О, Папирус этого не переживет!              — Здравствуй, красотуля! — внезапно раздавшийся прямо перед ним голос вырвал скелета из фантазий, и Папирус издал задушенный “ВЗДОХ”. В глазницах загорелись звезды, сердце скелета сделало ТУ-ДУМ и где-то на фоне заиграл ангельский хор.              — МЕТТАТОН! — задыхаясь прохрипел он. О нет, он надеется, что не упадет в обморок! Какой это будет позор!              — В точку, красотуля, это я! — прекрасная металлическая рука протянулась к нему для… для… рукопожатия?! — А кто ты, мальчик-скелет?              — МЕТТАТОН! — хватая того за руку (он никогда не будет стирать эту пару перчаток!) запищал Папирус, завис и торопливо продолжил. — Я-Я-Я ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС!!!              — Отличное имя, милашка! — он сказал, что у него отличное имя! ТОЛЬКО ДЫШИ, ПАПИРУС! — Мне принесла на хвосте моя милая помощница, — оскорбленная Несс тихо фыркнула на фоне. — Что ты хочешь присоединиться к команде и нести красоту, драму и экшн в унылый серый человеческий мир! Ты готов, дорогуша?!              Готов ли он? Готов ли ОН?! Папирус никогда в жизни не чувствовал себя более головокружительным и готовым, чем сейчас!              — ВЗДОООООХ, ДА, МЕТТАТОН!!! — он сжал руку кумира крепче.              — Великолепно! А теперь, наша команда “МТТ team”-              — Эй, я не соглашалась на это название, — подняв пальчик вверх, запротестовала рыжая.              — Охохо, революционные настроения, ммммм? Кто за название “МТТ team”?              Меттатон поднял руку, Папирус поднял обе своих, с зажатой второй рукой кумира, подпрыгивая на месте.              — Четыре голоса против одного, дорогуша! — посчитав все их руки, робот повернулся к скелету и подмигнул. Папирус мог поклясться, что в этот момент его мир треснул посередине и взорвался радужными конфетти. — Добро пожаловать в “МТТ team”, милашка!              — НЬЕ–, — о нет-нет, он не должен! — НЬЕХ-! — нет, нееееет, он должен сдержать это! Но как он мог сдержать чувства настолько сильные, что звук вырывался будто из самой души?! Папирус был больше, чем рад, ПАПИРУС БЫЛ ПРЕИСПОЛНЕН ЛИКУЮЩИМ ВОСТОРГОМ! — НЬЕХЕХЕХЕХЕХЕЕЕЕЕЕ!!!              О, ужас, что он наделал?!              — Ахахаха, какой смех, красотуля, мне нравится! Обязательно добавим это в сценарий!              Папирус был уверен, что теперь мог умереть счастливым.       

***

      Неделя летела стремительно, март понемногу заявлял свои права, дотапливая последний снег и открывая прекрасный вид на грязь и прелую прошлогоднюю траву и листву… Эни без удовольствия пыталась сохранить свою обувь чистой, прыгая через слякотные лужи и спешно направляясь домой из магазина.              Почему? Все просто: вынужденно прерванная небольшая традиция субботних ужинов у Ториэль будет восстановлена сегодня! И по прекрасному случаю — за прошедшие четыре дня команда юристов с Диархами собрали все возможные документы и разработали план-капкан, готовый выстрелить на следующем заседании палат Конгресса.              Эни, право слово, была слабовата в политических тонкостях, но основное знала. Любые законы, на практике, должны выдвигаться членами либо нижней, либо верхней палаты Конгресса. То есть право на такую инициативу имеет только член Конгресса, и Диархи, как представители целой расы, не имеющей особых прав, не могли выступать там, однако здесь была одна маленькая заковырка: им также не было это запрещено. План был прост как палка: поскольку найти конгрессмена или сенатора, готового как подставное лицо пропихивать их интересы казалось сейчас сложно реализуемым, Диархи выступят с прошением о независимой подаче этих законов в комитет хотя бы нижней палаты.              Да, весь план упирался в то, позволят ли им это. Но было кое-что, что могло бы сыграть им на руку сейчас. Общественное мнение. Пусть в самом Эботт-сити шли спорные волнения из-за шума в газетах после инцидента с ошейниками, но работа Меттатона с Несс и Папирусом внезапно начала приобретать намного более важное значение. Подписчиков становилось все больше, как и зрителей трансляций, и эти трое тонули в море фидбека, едва успевая сортировать откровенный хейт и восторги. Освещая самые интересные и яркие особенности жизни монстров, их команда таки добралась до интервью с уступившей ради благого дела Андайн и заикающейся Альфис.              Также подключившиеся блогеры Эботт-сити — те, кого удалось привлечь — тоже сделали неплохую рекламу монстрам и их ограниченному во многом существованию. И это было именно то, что нужно: внимание. Ближе к старту плана и заседанию Конгресса теперь уже очень официальная команда, отвечающая за масс-медиа, сделает анонс с тем, что Диархи отправятся просить (вежливо!) кусочек прав. И с тысячами глаз, следящих за этим? Шансы возрастали многократно.              Несомненно, потом наступит проблема с тем, чтобы комитет одобрил хотя бы часть законов на рассмотрение, а потом, чтобы заседающие палаты одобрили их голосованием, еще и подпись президента, как вишенка на торте… Но, если даже самая малая часть запланированного пройдет в финал, это уже будет победа. О, как все они теперь надеялись, что дело выгорит.              Эни ждала этого, затаив дыхание, едва представляя, насколько же сами монстры в нетерпении от предстоящего. Да, она смотрела в будущее с несколько робкой верой в успех, стараясь отгонять пессимистичные мысли и страхи. Однако будущее будет в будущем, а пока можно провести вечер в кругу друзей и близких и, пусть не отпраздновать, но порадоваться началу чего-то. Чего-то значительного, что, как она надеялась, изменит все к лучшему!              Ворвавшись в уже полный монстров коттедж, Эни пробралась на кухню, где хлопочущей за плитой Ториэль помогал младший скелет. И помогал весьма неплохо: периодические уроки кулинарии явно сказывались на нем положительно. Девушка, махнув приветственно рукой остальным в гостиной и обнявшись с так же присутствующей Несс, заняла клочок места на кухонной стойке и вывалила магазинное добро. Куча вишневой газировки — у Альфис пару дней назад произошло изменение вкусов, и виноградная впала в немилость — покатилась во все стороны, смешиваясь с пакетами снеков и ингредиентами для печенья.              Да, Эни собиралась поучаствовать и блеснуть единственным пекарским козырем. Конечно, одна она в этом не осталась, и спустя всего десяток минут большие пушистые лапы и тонкие скелетные руки пришли на помощь, в три пары лапок оперативно замешивая тесто и делая кругляши на противень. И еще через десять минут тот отправился в духовку к пирогам Ториэль. Правда, маленькие и хитрые Фриск успели уцепить сырой кругляш и слопать под неодобрительным взглядом Королевы.              Потом все собрались за большим столом, уже заставленным едой, рассаживаясь по местам с улыбками и разговорами. Эни нежно потянула несколько стушевавшуюся Несс на соседнее место. Салаты и горячее, насыщенные вкусом дружелюбной магии, разошлись по кругу, наполняя тарелки. В одном углу стола слышались каламбуры Санса и Ториэль, оседлавших любимую юморную лошадку, в другом Андайн о чем-то жарко спорила с Фриск, пока Альфис и Папирус подбадривали их, хотя последний еще успевал стонать и ворчать на шутки брата. И ощущалось это так правильно — видеть всех их за одним столом, снова. На мгновение Эни почти диссоциировала, чувствуя себя мирным зрителем прекрасной картины: все, собравшиеся здесь, были дороги ее сердцу, и видеть их такими счастливыми… Это было тем, что она все чаще стала видеть как цель.              Даже не так — ЦЕЛЬ. Простая и незамысловатая — всего лишь видеть их всех вместе счастливыми, вот так, как сейчас. Желательно всегда. За этот прекрасный стол она бы еще с радостью посадила свою тетю. Может Гриллби, даже Азгора и, эх-эх, Меттатона. В состоянии пушистого счастья она даже была готова увидеть тут и Флауи, где бы ни был сейчас этот злобный ребенок.              Ужин проходил тепло и радостно, и душа за ребрами нежно колыхалась ласковым костром и пульсировала осознанием, что именно таким образом — все правильно. Так и должно быть, именно так.              Сладость вечера и пирогов с печеньем искрилась во рту, улыбки наполняли дом, и, как же она могла забыть, это ведь даже был не конец. Их еще ждал сеанс настольных игр, и всей гурьбой они устроились в гостиной, посвящая часы смеху и дружелюбным поддразниваниям.              Эни хотела бы остановить время и сохранить этот вечер навсегда. Или хотя бы запечатлеть его в памяти как можно крепче и ярче. И Несс — вдумчивая милая Несс — словно читая ее мысли, сделала несколько фотографий исподтишка. Правда, на просьбу показать лишь хитро подмигнула и спрятала телефон.              И время шло и шло, и вечер потихоньку двигался к ночи. Ториэль настойчиво отвела надувшегося маленького посла укладываться на ночь, попросив остальных помочь в уборке, когда они закончат последний раунд в дженгу.              Андайн, проводив взглядом Королеву, ласково подталкивающую ребенка на второй этаж, тихо фыркнула и ковырнула дощечку дженги в свой ход.              — Мелкому панку повезло с мамой.              Все синхронно кивнули. Несомненно, Фриск получают самую лучшую заботу и любовь. Послышался низкий смешок, и брюнетка заметила растягивающуюся ухмылку скелета и почувствовала приближающуюся шутку или пакость.              — хех, кто бы говорил… плавничок, — протянул мерзопакостненько Санс и тут же наклонил череп вперед и вниз, уворачиваясь от яростно брошенного ему в лоб деревянного блока.              — ЗАКРОЙ СВОЙ ПУСТОЙ ЧЕРЕП ИЛИ Я ПРОБЬЮ ЕГО-, — начала сразу с визга воительница.              — Плавничок? — поспешила спросить Эни, поворачиваясь к скелету с блеском в глазах.              — …Форрест, либо ты забудешь это сейчас же-              — ее детская кличка, — прерывая Экс-Капитана на середине предложения, пожал плечами скелет и достал брусок из башни не глядя. — у азгора паршиво с фантазией, но он неплохой воспитатель.              — -либо я заставлю тебя ЖРАТЬ МОИ КОПЬЯ! — Андайн вскочила, тут же материализуя по копью в руке, а тараторящая успокаивающие слова Альфис отчаянно повисла на ее ноге.              — А причем тут ваш Король? — едва не уронив башню в свой ход, спросила Несс.              — Аргхххх, — воительница неохотно сдулась и плюхнулась обратно. Посадила пискнувшую и покрасневшую ученую на колени, отмахнулась от игры жестом “я пасс” и ответила ворчливо: — Герсон сбагрил меня этому старику, когда я, эээ, устроила некоторые проблемы в Ватерфолле.              Любопытные взгляды двух девушек устремились на внезапно смутившуюся воительницу. Пока все отвлеклись, Папирус ловко вытащил блок в свой ход и издал победное “НЬЕХЕХЕ!”.              — отличная работа, бро, — кивнул брату Санс, а потом глазницы его сжались в насмешливом выражении и он сдал тайну грозной Экс-Капитана без зазрения совести. — она обвалила мост основных путей.              — ДА ЗАТКНИСЬ УЖЕ!              — Так тебя воспитывал Король? — влезла Эни и, нервно потея, попыталась достать дощечку из уже опасно шатающейся башенки. — А как же твои родители?              — Пфех, я сирота, мои родичи упали, когда я была мелкой, — сказала Андайн легкомысленно.              Когда сказанное дошло до мозга брюнетки, она в шоке посмотрела на подругу и… уронила таки башню. Та рухнула с грохотом, заполнив неловкую паузу.              — Извини…              — Не извиняйся. Среди монстров много сирот, — славно, теперь Эни чувствовала себя еще хуже. И судя по упавшему лицу рыжей, не она одна.              — После п-п-поднятия Барьера многие были под-д-давлены. В конце концов, большая ч-ч-часть старого поколения уп-пала, т-так что большинство монстров сейчас от-т-тносительно молоды, — тихо разъяснила ученая.              — поколения родившихся в подземелье, — меланхолично добавил Санс и мягко подпихнул мыском тапка откатившийся от павшей башни блок.              Эни тихо сглотнула от внезапно страшных слов. Они что, все тут… сироты? Какой ужас. Что-то, должно быть, отразилось на ее лице, потому что Альфис тихо хихикнула и сказала, что у нее есть мама. При этой мысли брюнетка с любопытством подумала о том, что хотела бы встретиться с мамой гениальной ящерки. Серые глаза скользнули в сторону двух скелетов, один из которых лениво развалился на диване, а другой начал собирать блоки дженги в коробку.              — Ага, — ответила на ее невысказанный вопрос Андайн. — Эти двое как я.              — Вас тоже взял под опеку Король? — спросила мягко Эни и поймала удивленные взгляды братьев.              — ЭТО, КОНЕЧНО, БЫЛ БЫ УДИВИТЕЛЬНЫЙ ОПЫТ, НЬЕХЕХ! НО НЕТ, САНС РАСТИЛ МЕНЯ САМ! — выпятил грудь Папирус, будто это он тут гордый родитель. И Эни с Несс повернулись к неловко хекнувшему старшему скелету.              — я был достаточно взрослым, чтобы позаботиться о нас обоих, — пожал тот плечами, отмахиваясь от темы.              “А ведь точно, Папирус ведь упоминал когда-то что-то такое… Дырявая башка ты, Эни”, — поворчала мысленно девушка. А потом зависла внезапно, представляя Санса и маленького Папируса. Маленького Папируса. Милую булочку с корицей в состоянии маленькости.              Эни резко вскочила с места и нависла с безумным выражением над шокированным скелетом.              — Санс. У тебя ведь есть фотографии маленького Папируса? Они должны у тебя быть. Скажи, что они у тебя есть! — да, она умоляла. И немного задыхалась.              Сжавшиеся до острых точек глазные огни немного расширились, скелет хрипловато посмеялся и потянулся за телефоном в карман толстовки. Открыл древнюю раскладушку и начал щелкать по кнопкам. И затем повернул телефон к ней.              Эни почувствовала, как ее сердце взорвалось, рухнуло в гребанный ад и разлетелось на клочки. На коленях немного более молодой версии Санса сидел, подняв крошечные ладошки вверх, малюсенький Папирус. Малипусенькая булочка Папирус трехлетнего возраста на вид, с круглыми зубками и самыми яркими звездами в глазницах. И в оранжевом комбинезончике.              — О боже… О боже мой! — взвыла Эни, хватаясь за грудь. Она умирает, SOS, скорую, срочно!!!              — Оуууу, ты такой тут милый, дорогой, — ворковала Несс в сторону высокого скелета, чей череп стремительно покрывался оранжевым.              — НУ, КОНЕЧНО, Я ЖЕ В-ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, Я Б-БЫЛ ТАК ЖЕ ВЕЛИК, КОГДА БЫЛ МАЛЕНЬКИМИ КОСТОЧКАМИ! — голос его дал петуха.              — Ахахаха, панк, это что, ползунки?! АХАХА! — заглянувшая в телефон Андайн тут же взорвалась смехом.              Папирус разразился писклявыми протестами, схватил хохочущую воительницу за плечи и оттащил в сторону, громко утверждая, что комбинезоны это всего лишь этап к подготовке ношения настоящих боевых тел.              Пытаясь начать дышать, Эни снова взглянула на фото и застонала. А потом Санс, проклятый засранец, видимо решил устроить ей инфаркт. Он щелкнул на стрелку, и появилось новое фото. Кроха Папирус в возрасте около пяти лет на вид, стоящий с кастрюлей с абсолютно черным содержимым с выражением невероятной гордости и довольства на маленьких скелетных чертах.              Эни умирала, точно умирала, а Санс, кажется, был слишком доволен и рад показывать (хвастаться) фотками своего младшего брата, как гордая наседка. Не стесняясь, брюнетка заявила, что хочет видеть все. Прыгнувший грудью на телефон Папирус, чей череп уже почти дымился, вопил, что этого достаточно. К сожалению, Санс уступил брату и лишил девушку возможности умереть такой прекрасной смертью. От умиления.              Пока все пытались отойти от атаки на глаза и сердца, внезапно раздался голос Альфис, дернувшей край футболки Эни.              — А т-ты?              — Хм? — она вопросительно наклонила голову.              — Т-твои родители?              Ой. Эни слабо улыбнулась и сжала руку тут же метнувшейся на защиту Несс. В этом не было большого секрета, правда. Это был просто вопрос.              — У меня есть только тетя сейчас, сестра моего отца, — лучший родственник, о котором можно мечтать, если кто-то спросит Эни. — Но отец воспитывал меня до моего подросткового возраста, прежде чем…, — прежде чем все рухнуло.              Она не договорила, но атмосфера тут же потеряла нежное веселье. Вставшая рядом Андайн потерла резко смутившуюся ученую по спине и спросила спокойно:       — А мама?              Было приятно, что воительница не стала вести себя трагично или мрачно, ведь в этом не было ничего такого, особенно учитывая, что почти все здесь без родителей. Ничего особенного. Совсем.              — Она ушла, — ответила Эни и тут же удивленно моргнула, видя как опустились лица остальных. — Хах, нет, буквально. Она свалила, когда мне было два годика.              — Что?! Какого черта?! — взрыкнула Андайн.              — Не знаю. Мне рассказывали, что она была очень красивой, но ветреной женщиной. Может, семья стала для нее бременем и она вернулась на родину, — тихий шепоток в голове поправил: ты стала бременем. — В любом случае, мне плевать, пусть живет счастливо где-нибудь подальше. Мой отец дал мне все и даже больше, так что нам было хорошо и без нее.              Окружающие ответили ей парой кривых улыбок, повисла неловкая пауза.              — А мои родители — консервативные задницы, с которыми я поссорилась пять лет назад, и теперь мы шлем друг другу тухлую картошку по праздникам! — весело хихикнула Агнесс, мгновенно разряжая атмосферу.              Все тут же подхватили смех и зашушукались, Папирус потащил Андайн на кухню, как только та снова упомянула комбинезон.              — МИСС ТОРИЭЛЬ ПРОСИЛА ПОМОЧЬ С УБОРКОЙ! МЫ БУДЕМ МЫТЬ ПОСУДУ! — воскликнул скелет. — САНС, ВЫНЕСИ МУСОР!              В не успевшего даже открыть рот (метафорически) скелета прилетел огромный черный мешок, прибив того к дивану с задушенным “уф!”. Тихо фыркнув, Эни проследила взглядом за его борьбой, посмотрела, как Несс с Альфис стали таскать посуду со стола на кухню. Спустившаяся к этому моменту Ториэль с теплой улыбкой начала упаковывать остатки еды и убирать те в холодильник.              Эни не совсем обратила на это внимание, оставшись мысленно в произошедшем только что разговоре. Тот всколыхнул мысли и чувства, привнося странное ощущение необходимости сделать что-то. Собирая настольные игры в коробки, она не могла не вернутся к тем самым, отложенным на “потом” мыслям.              Может это было эгоистично, но она знала, что поддержка других и самоубеждение помогут ей держаться лишь так долго, как долго вокруг нее будет спокойствие и мир. Один удар в основание этой картонной стойкости, и она рухнет. Ей нужно было что-то еще, чтобы идти дальше, что-то еще, чтобы сдержать обещание, которое Эни дала обиженному оранжевому сердечку.              И она уже какое-то время имела некоторые робкие, напуганные идеи, что именно.              Коробки были собраны, когда скелет таки отодрал себя от дивана и лениво поплелся к выходу. Тихо хлопнула дверь. И тут же самая безумная из идей оформилась и засияла в разуме, а душа ударилась в ребра мощным пульсом, толкая вперед и раздуваясь нестерпимым оранжевым ХРАБРОСТИ. Подорвавшись с места, не дав себе и секунды на размышления и сомнения, брюнетка быстро обулась и вылетела вслед за вышедшим скелетом.

***

      Красные глаза с холодным равнодушием проводили выскочившую из дома девушку.       — Она такая раздражающая. Похожа на тебя, но тупее, — раздался насмешливый голос, слышимый только одним человеком.              Фриск, сидящие в тени наверху лестницы, с веселым фырканьем качнули головой и бросили взгляд на зависшую над плечом фантомную фигуру.              — Как думаешь, сколько продержится мешок костей? — холодный смешок.              Помычав под нос в раздумьях, маленький посол поднял три пальца. Стоило быть тихими, иначе мама увидит, что они не спят, и расстроится.              — Серьезно? У тебя много веры в него, партнер. Ставлю на два месяца. Победитель рулит сутки.              Привалившись плечом к перилам, Фриск криво улыбнулись и кивнули в, казалось бы, пустое пространство.

***

      Эни совсем не была уверена в том, что делает. Она могла рационализировать причины, разобрать за и против, но все равно, все равно никогда не была ни в чем уверена до конца. Особенно когда дело касалось ее виденья себя. Да, Эни могла признаться самой себе, что, возможно, она не может взглянуть на себя хотя бы отдаленно объективно. У нее не было с этим проблем, кто вообще мог похвастаться тем, что осознает каждую свою часть, свой поступок и истоки этих вещей? Она не могла и спокойно жила с этим.              Но жизнь менялась, подводя ее к тому моменту, когда пора было решить, насколько она права. Потому что чем быстрее развивались события, чем сильнее она увязала в чем-то, что настолько больше ее самой, да еще и утаскивала за собой родных и близких, тем уверенней ей нужно было быть в одной вещи. В себе.              Сейчас, когда все хорошо, когда впереди только светлое будущее, Эни могла дышать спокойно, но что будет, когда Судьба ударит снова? Эни привыкла быть пессимистом в этом отношении, ожидать, что, если все долго слишком хорошо, то скоро обязательно станет плохо. Она привыкла ждать, когда упадет второй ботинок. И она не хотела больше рассыпаться как карточный домик, потому что была слишком слабой, чтобы удержать себя. Не хотела нуждаться как ребенок в целой куче поддерживающих ее людей, которые будут утирать бедной ей сопли.              Она старалась. Она смотрела на свою душу и знала, что старалась, что шла в правильную сторону. Но она также знала, что будет падать, ломаться сильнее с каждым разом, пока просто не развалится за порогом невозврата. Эни с горечью признавала, что не может справиться со многими вещами сама.              И это возвращало ее к мыслям об истоках ее самовосприятия, корне ее страхов и венцу ее вины. Она знала, где лежало все это. Знала, откуда выросли эти ядовитые голоса и сколько лет теням, что сторожат по ночам в моменты ужаса и слабости.              Она соврала бы, если бы сказала, что готова заглянуть туда.              — Санс? — девушка окликнула того, и скелет замер, успев отойти лишь на пару метров от порога с мусорным мешком в руке. — Могу я… спросить у тебя кое-что?              Нет, она точно была не готова смотреть туда. Никогда не сможет быть готова. Будь ей тридцать, сорок, даже сотня лет. Она никогда не будет готова.              — Как у Судьи, — едва слышно добавила Эни, подходя ближе к монстру.              Тот лишь немного недоуменно наклонил череп, издал забавный фыркающий звук и кивнул в сторону темной ночной улицы, в конце которой виднелся мусорный бак. Тихая мысль шепнула, что, возможно, он бы телепортировался туда и обратно сразу на диван, если бы она не навязалась. Они пошли вдвоем вперед, молчаливо поначалу.              — Ты видишь LV, души и все такое… — как ужаснуло ее это впервые, какой обличенной она себя чувствовала в своей вине. — Но… можешь ли ты видеть что-то, если человек совершил зло косвенно? — сердце колотилось в горле, она уже чувствовала легкое головокружение страха.              Тихие шорохи их шагов, дыхание вечера, покой мира вокруг — все это так контрастировало с бурей в оранжевой душе. Храбрость таяла так быстро. Поймав недоуменный взгляд на лице Санса, брюнетка прочистила внезапно запершившее горло и попыталась объяснить:       — Если, например, диктатор отдаст приказ армии отправиться на войну, будет ли видно это на его душе?              Санс глухо выдохнул в удивлении, зашвырнул мешок во внезапно оказавшийся уже перед ними бак и потер фалангами затылок. Белые огоньки в черных глазницах отчего-то казались еще более жуткими и проницательными в темноте. И от этого страх и вина зашипели на нее сдвоенным кличем: отшутись, сверни с темы, убегай.              — сложный вопрос. в подземелье у меня не было такого обилия “виновных”, чтобы дать тебе точный ответ, — скелет махнул рукой вперед, и они медленно двинулись в обратную сторону. — но я полагаю, что LV можно заработать и без прямого причинения вреда кому-то, это уровень жестокости человека, а не его докладная плохих дел. для этого есть ЕХР, хех.              Его тон был легкомысленным и спокойным, но Эни не обманывалась, она видела краем глаза, что эти огоньки скользили по ее лицу очень внимательно. Убегай.              — А если и то и другое низкое? — или, правильнее сказать, было низким, грязная убийца.              — я не уверен. думаю, я смогу заметить что-то в самой душе, если посмотрю внимательно, — они вернулись к коттеджу, Санс остановился внезапно, не доходя десяток шагов до крыльца и теплого света, падающего из окон на землю. — почему ты спрашиваешь? — вопрос осторожный, но резкий, с каплей холода, плещущейся на дне.              “Потому что я виновата. Потому что мне страшно”.              Эни бросила взгляд в сторону теплого света. Ей хотелось сбежать туда. Зачем она решилась на этот разговор? Она не хочет этого, она никогда не будет готова обсуждать что-то такое.              “Потому что я хочу, чтобы меня осудили”.              — Я… Могу я поделиться кое-чем? Это личное и я пойму, если ты не хочешь лезть в это, ты уже и так столько сделал для меня… — она хотела, чтобы он отказался, практически молила об этом в своих мыслях. — Это… это про моего папу.              “Откажи, откажи, откажи мне, пожалуйста”. И они смогут сделать вид, что этого разговора никогда не было. Огонек смелости тихо тлел, почти потухнув в шипении страха. Серые глаза метнулись в сторону монстра: тот мигнул глазными огнями, как-то едва заметно ссутулился и… облокотился о кустик, готовый слушать.              Она зажмурилась на секунду, пытаясь собраться с духом и заткнуть напуганные шепотки в голове, уверяющие ее, что это лишнее. Она просто выставит себя плаксой, уязвимой и слабой.              Но она уже делала это, не так ли? Разве будет хуже от еще одного раза?              Может и нет, но зачем лишний раз бередить старые раны? Оно того не стоит, она и так уже молодец, работает над собой и все такое. Или может она просто голодная до внимания и сочувствия тварь, мечтающая о том, чтобы ее пожалели и обняли, посочувствовали бедной и несчастной Эни? Разве это не унизительно? Разве не еще более унизительно то, что ей и вправду хочется этого?              Но опять же, какая разница? Санс уже видел ее в таком эмоциональном дерьме, что унижаться дальше просто некуда.              Может и так, но остается еще вопрос того, что скелет будет делать с этой информацией? Что если он отвернется от нее? Посчитает отвратительной? Расскажет другим? Предаст доверие?              Сглотнув, Эни открыла глаза и посмотрела на терпеливо ожидающего ее слов монстра. Санс был… сложным монстром, трудно читаемым, закрытым, вредным. Она практически видела огромный транспарант на его черепе “ПРОБЛЕМЫ С ДОВЕРИЕМ”. И она знала, конечно знала, что как бы она не старалась, он все еще едва ли впускал ее дальше прихожей своей личности. Но еще он был рядом, чтобы спасти ее задницу каждый раз. Он всегда был рядом, просто тише, чем другие. Он был ее другом.              И если вы спросите Эни, она без единого сомнения скажет, что Санс засранец. И что он заслуживает ее полного и безграничного доверия.              Она открыла рот и выдохнула наружу содержимое своей души — старое и больное.              История начиналась, как и любая другая: совершенно обыденно. Ее родители встретились случайно, тут же завязав бурный и яркий роман. Она — красавица с испанскими чертами и буйными темными кудрями, и он — мужчина высокий и статный, с глазами цвета ртути. Она — нежная кокетка с любовью к ярким вещам, и он — суровый работник службы спасения с любовью к людям.              Эни всегда считала такой забавной случайностью их встречу и роман, итогом которого стала… она. Они были такими разными, но как будто бы счастливыми вместе поначалу. Однако вскоре, как это порой бывает, слишком разные, они начали делать друг друга несчастными. Она мечтала о путешествиях, красивых местах, любви окружающих. Он — о тихом доме, стабильности и любви семьи.              И она ушла. Иногда Эни ненавидела ее за это, но чаще — была благодарна. Ведь таким образом могла полностью быть уверена, что вся ее личность, та, кто она есть — несет след руки воспитания лишь ее отца. И она так гордилась этим.              Эни впитывала его принципы, его любовь к миру, его доброту. Он был лучшим человеком в мире для нее. Он спасал других и не видел в этом невероятного благородства. Он говорил, что так и должно быть. Что человек должен быть добр, просто потому что он человек. Что быть сострадательным и сердечным должно быть нормой, а не заслуживающей уважения редкой чертой. Он говорил, что мир и жизнь порой бывают злы, а значит мы не имеем права на зло. Он говорил…              Он говорил столько разных вещей, и Эни горько сожалела, что, несомненно, забыла большую часть его мудрости. Она без единого сомнения знала сейчас, что если бы душу ее отца можно было проверить на машине Альфис, та была бы чистой, незамутненной ДОБРОТОЙ.              Она хотела быть похожей на него, равнялась на эту несравненную доброту. Она старалась. Потому что он любил ее, а она — его. И они были центром миров друг друга годами. Он заклеивал пластырем битые детские коленки, учил кататься на велосипеде, отводил в школу и варил с ней какао. Он смеялся, когда Эни ворчала на его дурацкую любовь к старым уродливым вещам — изношенный полосатый халат он носил с истовой упорностью, а бесконечные несуразные чашки заполнили все шкафы. Он насмешливо отнекивался, когда она ворчала на его глупый парфюм — дешево пахнущий ментолом и еще какой-то едкой ерундой. Он кивал на все ее детские и подростковые разглагольствования, а потом снова вел ее на кухню: пить какао из несуразных чашек и слушать рассказы о школе. И серые глаза его нежно искрились, когда она уверяла, что станет врачом, когда вырастет. Чтобы помогать другим. Чтобы он ей гордился.              Он любил весь мир. А она любила своего папу. И порой так злилась, когда тот любил этот мир больше, чем ее. Когда пропадал на работе на весь день, срывался с постели посреди ночи на вызов, опаздывал на праздники или забывал даты. Она ревновала его к этому миру. Потому что он был ее папой, но почему-то все равно любил не только ее. Сейчас Эни лишь влажно усмехалась, понимая, что ее отец просто был слишком добрым. Он был человеком, что жил ради других.              Но тогда, когда ей было четырнадцать, и когда на улице ярко светило июньское солнце, она с гордостью принесла домой аттестат полный отличных отметок — похвастаться и получить любовь и одобрение. Чтобы он посмотрел только на нее в этот день. Он обещал ей устроить праздничный ужин по поводу отличного завершения года — конечно, он и не сомневался, что она преуспеет. Он никогда не сомневался в ней. А она сомневалась в себе всегда. Но это было так неважно, ведь его веры всегда было достаточно. Его всегда было достаточно для ее счастья.              Эни села тогда в свое кресло, стоящее рядом с таким же, но отцовским, и с нетерпением ждала его возвращения. Но он не пришел. Он не пришел ни днем, ни вечером, ни ночью. И она практически сошла с ума от страха, от бесконечного страха, преследующего ее порой: что однажды вызов будет слишком опасным, что однажды ее отец спасет других, но не сможет спасти себя.              Однако он все же вернулся — усталый и посеревший от бессоницы. Пришел на следующее утро после особо тяжелого вызова. И Эни накричала на него, выкрикивая свой страх и разочарование. Забытый аттестат валялся на полу. Он говорил ей что-то тогда нежным низким голосом — о, как она ненавидит себя за то, что не запомнила сказанного, даже не попыталась. Ни слова. Она не запомнила ни единого чертового слова. Просто не слушала. Лишь развернулась, вылетая из дома в слезах и вчерашней одежде, пока он с горьким выражением подбирал покрытыми копотью пальцами помятый аттестат с пола.              Она расстроилась, обиделась и разозлилась тогда так сильно, что мир, казалось, должен был дрожать от силы ее гнева. Она накричала на него и ушла, гордая и обиженная, хлопнув дверью напоследок. Она оставила его одного, уставшего и расстроенного. Она оставила его одного.              И он умер. Один.              Спустя пару часов удивленная отсутствием звонков с извинениями Эни вернулась домой и заметила его в кресле. И снова разозлилась. Снова захотела накричать. Пока не увидела пустой взгляд, обращенный в потолок, и серые-серые губы. И помятый аттестат в сжатых на груди руках.              Она до сих пор помнит до каждой секунды то, что чувствовала тогда. Она запомнила это, а не слова, что должна была слушать. Запомнила все. Как ужас, неистовый и первобытный, набух в груди и взорвался ударом в голову, а потом стало тихо-тихо, и воздух зазвенел в ушах. Было так тихо. Как будто в той квартире оказалось двое мертвых. Она подошла к его телу тогда — уже холодному и пустому — и замерла там. Руки ее не дрожали и из глаз не лились слёзы, когда пальцы набирали номер тети. Она помнит ее “Да, Эния?” и свое в ответ, далекое, словно через вату: “Папа умер”.              Ей сказали потом — сердце не выдержало. Стрессовая работа, плохой режим сна, профессиональные риски. Она запомнила это тоже. Но знала другое.              Она накричала на него. И он умер. Один.              Не на вызове, спасая чужие жизни, не в ДТП, не от злонамеренного убийцы. Нет. Он умер дома, когда ее там не было. Когда она сбежала от него в своем слепом гневе. Последняя ее благодарность как дочери, последние слова для него — злобные крики обвинений.              Он умер в одиночестве.              А потом — сплошной кошмар, не про нее и не с ней. Эни оттащили в сторону, а его — забрали люди в медицинской форме. Она ночевала в своей постели, как и всегда, а он — в холодном морге. Она надевала черное, а его нарядили в лучший костюм.              И лицо его было уже чужим, не родным — натянутая и набухшая кожа от формалина смотрелась пластиковой и ненастоящей, словно кто-то устроил несмешную шутку и сделал куклу с чертами ее отца. Она не хотела смотреть. Но когда крышка гроба закрылась — она хотела больше всего на свете, чтобы его открыли обратно и она могла посмотреть еще.              И стук забиваемых в гроб гвоздей был настолько громким, что сбивал ее сердце с ритма. Она сжималась и вздрагивала от каждого удара и не дышала. Земля сошлась над ее отцом, навсегда забирая того вместе с его добротой и любовью. С этой неповторимой улыбкой и нежным: “Моя милая Эни”.              А потом Эни вернулась домой. И все там выглядело так же, как и всегда. Пахло деревом, какао и освежителем воздуха с ароматом “свежести”. Все выглядело как всегда. И она села в свое кресло, надеясь, что вот-вот дверь откроется, и папа вернется с работы.              Он не вернулся, конечно. И комната его была пустой. И этот смешной полосатый халат висел на крючке, даже не зная, что у него больше нет хозяина. Она сняла его с крючка, поднесла к груди. Что-то треснуло тогда внутри, сломалось с хрустом и хлюпаньем слез и крови, сжалось вокруг пустоты там, где когда-то была любовь и теплые серые глаза. Она сломалась и рухнула, хрипя как раненное животное. Рыдала на полу, баюкая в руках этот осиротевший халат, и вдыхала дешевый парфюм, задержавшийся на нем призраком присутствия.              Она рыдала так горько и отчаянно, что Бог должен был обернуться, посмотреть на нее, понять, какая ужасная ошибка произошла, и вернуть ее отца домой. Но этого не произошло. Возможно, потому что Бога не было. Или потому что она заслужила это. Агония была невыносимой, отупляющей, не поддающейся ни рациональности, ни утешению, ни любви других.              Ее сердце схлопнулось вокруг опустевшего места в форме ее отца, сжалось в само себя от оглушительной потери. А в разуме впервые закричала раненая тень горя, выплевывая яд туда, где раньше была любовь и доброта. Отравляя каждое воспоминание и каждое чувство, надевая кандалы и завязывая глаза.              Она потеряла его. Потеряла навсегда.              И это была ее вина.              Всегда ее вина.              И родившись однажды, эта тень множилась и росла, и никогда не замолкала. Она следила за каждой ошибкой и проступком, за каждой уязвимостью и страхом. И шипела сквозь кривые зубы:       ТВОЯ. ВИНА.              — Это моя вина, — послушно повторила девушка. Она вздохнула, не глядя на молчавший все это время скелет и попыталась продолжить, игнорируя дрожь в голосе и жжение в глазах. — Я знаю, что говорят мне близкие, я знаю, что сама сказала бы тем, кто оказался бы в подобной ситуации… что это случайность. Но просто… Так сложно поверить в это, понимаешь? Почти невозможно, когда я сама чувствую, что…, — твоя вина, только твоя. — И я просто подумала, раз ты Судья, то… то кто вообще сможет мне дать более верный ответ, чем ты?              Кто еще сможет заткнуть эту вопящую тень? Она не верит чужим словам, но словам Судьи, чью роль назначила магия? Не будет ничего весомее его вердикта.              Отлипнув от куста, Санс подошел на расстояние вытянутой руки, замер напротив. Эни не решилась посмотреть в его страшные глаза. Не сейчас, когда почувствовала, как те опустились на сжатую в ужасе грудь. Часть ее тихо радовалась, что рассказала обстоятельства смерти ее отца без лишних деталей, пусть разум и поднял воспоминания в красках. Любые искры смелости погасли в душе, и та тряслась в ужасе и рыданиях, прижимаясь к ребрам, как ребенок, ищущий утешения.              Но ты этого не заслуживаешь, — клацало зубами над ухом.              Тяжелая тишина давила на разум минуту или вечность, прежде чем послышалось ровное:       — я посмотрел.              Эни хотела задохнуться и исчезнуть прямо сейчас. Она не была готова услышать правду. Она никогда не будет готова. Но она так отчаянно нуждалась в ней. Нуждалась ли? Самое время сбежать. Беги.              — …Да? — едва слышный вопрос.              — и там нигде не написано “эния фаррелл убила своего отца своей небрежностью”. зато я увидел что-то похожее на “эта горячая голова склонна к мазохизму”.              Она моргнула ошеломленно, даже вина смущенно заткнулась на мгновение, и подняла взгляд с земли на спокойное лицо монстра. “Этот… говнюк…”.              — Санс, черт возьми! Я рассказывала это не для того, чтобы послушать твои паршивые шутки! — прищурившись, прошипела брюнетка с истеричной ноткой, тут же чувствуя себя уязвимо и обиженно. Она раскрыла тут душу, а он?!              — а я разве шучу? — а… разве не шутит? Для нее это звучало как шутка! Но выражение лица скелета сделалось сложным и усталым. — послушай, малыш, если тебе правда хочется услышать мое мнение как судьи — вот оно. ты невиновна. все.              Все. Все?       Так просто?              — А как друга? — потерянно спросила Эни, желая обвинений, не зная, что ей вообще сейчас чувствовать. В смысле все?! Это было совсем не все! Это была ее ви-!              — и как друга — не твоя вина.              Не ее? Бред.              — я не тот кто может осуждать за небрежность, поверь мне. кроме того, сколько тебе было, четырнадцать? прошло десять лет. и ты не была к себе особенно добра за это время, не так ли? разве не наказала ты себя достаточно за то, в чем невиновна? — он наклонил череп набок, и посмотрел так знающе, так глубоко, что ее затошнило.              Нет, она не была добра. Она пыталась часто, все чаще в последнее время, но все равно возвращалась в этот жестокий образ мышления. Наказать себя было легче, чем отпустить. Она не была добра.              А ведь отец учил ее доброте.              — может, я не знаю, пора бы уже и простить себя? конечно, добавь к этому клише вроде: “что подумал бы твой отец, знай он, что его дочь десять лет винит себя в его смерти”? — он закатил глазные огни, но голос его отчего-то стал резким, а привычной ухмылки нигде не было.              Простить себя… Но как, если ее отец в могиле из-за нее? Думал ли он в последние секунды о ее отвратительных словах? Чувствовал ли горе и боль, встречая несправедливый и внезапный конец? Она никогда не узнает, но она рыдала бесконечные извинения на сырой земле у могильного камня каждый год с тех пор. Непростительно.              — но что может знать о таких вещах такой ленивый мешок костей как я, да?              Хрипло спросил он, и уголок его рта дернулся в кривом подобии на улыбку, слишком болезненную, та капала горечью по краям. И Эни почувствовала себя так плохо и легко одновременно. Больно, но… освобождающе. Жестокий засранец совсем не щадил ее чувства. И она была так благодарна за это.              Все.              — Санс…, — она шмыгнула носом, смотря на него водянистыми глазами, и он сразу заерзал.              — хех, что за взгляд? ты просила честное мнение, и вот оно — мое самое честное запатентованное мнение, — пожав плечами, сказал он словно в защиту. — ну что ты так смотришь? тебе что, нужны объятия или что-то вроде того? — спросил скелет, и Эни поспешила вцепиться в легкомысленно сказанное предложение.              Тени привычно зашипели предостерегающе, но маленькое и неподъемное “все” прижало их к земле.              — Да, пожалуйста, — тут же согласилась она и смущенно забормотала, увидев, как скуксилось лицо монстра. — Ты сам предложил!              Либо она получит свои объятия, либо начнет грязно рыдать. Возможно, на земле, потому что коленки немного подрагивали. Тени шипели, а страх выл, барахтаясь под камнем с коряво написанным “все”.              Верить было сложно, невозможно почти. Но Эни цеплялась за слова, как за новые мантры, пытаясь свернуться вокруг них, пока чувства сыры. Стремилась впаять их в себя и заставить стать правдой. Она невиновна — так сказал ей Судья, видящий души. Пора простить. Она наказывала себя достаточно. Все.              Санс выглядел так, словно делал величайшее одолжение на свете, когда с тяжелым вздохом поднял руки в приглашающем жесте. Ни раздумывая и секунды, Эни тут же нырнула в эти не совсем гостеприимные объятия и стиснула костлявое тело. Раздался драматичный звук задыхающегося кашля, но от других комментариев он воздержался, неспешно положив руки на дрожащую спину. И эти костяные ладони ощущались так невесомо, почти робко, что чудились больше призраком касания на ее спине. Казалось, стоит ей отпустить, он тут же исчезнет, телепортируется прочь или просто вывернется из рук. Но нет, Санс стоял и держал ее так, как ей хотелось, даже если ему самому это не слишком нравилось. Эни не думала, что можно быть более благодарной, чем она уже была. Он был так добр к ней.              Было больно. Но по-другому, лучше. Словно старую гнилую рану вспороли не глядя. Тени шипели под камнем, слезы жгли глаза, грозя пролиться в любую секунду, и Эни прижалась щекой к костлявому плечу, зажмуриваясь и душа скуление в горле. Было больно. Но это хорошо.              Признательность скрутилась с невыразимой нежностью в тугой канат и сплелась вокруг сердца уже почти привычно. И так сильно ей сейчас захотелось сжать монстра покрепче и раскрутить — с почти смешным весом этих костей это было бы проще простого, да и Санс бы еще и бесился очень приятно после такого. Но девушка сдержалась, решив насладиться редким контактом с этим добрым, мучительно добрым врединой.              — Спасибо, — выдохнула она в синюю ткань дрожащим голосом.              — не за что, малыш, — раздался гулкий ответ где-то у уха, ровный и мирный.              И запах хвои и снега, едва заметно щекочущий нос.              “О”, — совершенно естественно пришла теплая мысль, — “Так вот, как пахнет твоя магия”.              В этом не было чего-то ошеломляющего или великого, сильного или яркого. Как не было и особенного изыска в дешевом парфюме ее отца, что пах резким ментолом и какой-то ерундой.              И ей это каким-то образом понравилось даже больше.              Хвоя и снег. Ему подходит.              Она знала, что раны не заживают за день, особенно такие старые. Но теперь у нее есть это маленькое оружие, это сокрушительное слово, которое ей дал Судья. Она научится прощать, любить и быть доброй к себе, снова. Она будет в порядке, как все они и говорили.              А потом она сможет смотреть на спрятанные фотографии без шума теней, вдыхать старый едкий парфюм, сохраненный на дне шкафа, без слез отчаяния и, быть может даже, однажды научится любить мир и людей так, как это делал ее отец. Когда-нибудь.              Но пока что… Запах хвои и снега дарили ей утешение.