Интерлюдия. #.#.

      Он падал. Тонул. Или, наоборот, взлетал. А может вообще — не двигался. Его глаза ничего не видели, голубой лед метался в кромешной тьме. Ничего. Руки взметнулись в стороны, и снова — ничего. Там не было ни единого предмета или опоры. Ни стерильных стен его лаборатории, ни металлического стола, ни пульсирующей души под его ладонями. Ничего — во всей чарующей жути этого слова.       Сердце Вильяма Шмидта забилось быстрее, когда он взмахнул руками снова и сделал простое наблюдение — сопротивления тоже не было. Воздух не касался потоками его ладоней, несмотря на скорость и силу движения. Словно самого воздуха там тоже не было. Шмидт сделал вдох и ничего не ощутил. Он ничего не вдохнул, и все же — не задыхался.       Он ощущал свое тело — движение мышц и биение сердца. Но он не слышал этого. Словно его человеческие уши внезапно оглохли, словно взрыв — был ли это взрыв? — оглушил его. Он не слышал ни своего дыхания, ни стука сердца в ушах, ни голоса, которым сказал пару фраз. Ничего.       Тут не было ни света, ни воздуха, ни звука. Тотальное ничего. И сердце его зашлось в невероятном ритме. Но не от страха, нет. Вильям Шмидт был поражен до глубины души и бесконечно очарован пространством, в которое угодил. Что это было за место? Сюда ли уходила энергия? Как он может исследовать это? Найдет ли он ответы в этой кромешной тьме?       Шмидт перевернулся в этом ничто и не ощутил разницы. Верх и низ казались эквивалентными — гравитация потеряла власть над его телом. Шмидт рассмеялся — чувствовал вздрагивания ребер и плеч, ощущал вибрации голосовых связок, но не слышал ни звука. Конечно.       Какой поразительный исход его, казалось бы, простого исследования!       Он вскрыл и рассмотрел каждый дюйм маленьких тварей, что купил за баснословные деньги у тех смелых искателей наживы, что похитили монстров на границе города. Лягушка и странное создание, похожее на мелкого демона-циклопа оказались в его руках как нельзя кстати. Жаль, их было всего двое — монстры довольно проворно озаботились защитой себе подобных, а других добытых существ у него перекупили из-под носа. Вильям им сочувствовал. Магические звери наверняка будут жить в роли питомцев иных господ, ценящих деньги превыше жизней. Его же экземпляры встретили более достойный финал: со всем милосердием и уважением к их жертве, Шмидт вдумчиво исследовал все, что мог, прежде чем жизнь их подошла к финалу.       Конечно, когда погиб один из монстров, и Шмидт понял, что даже такие звероподобные представители монстров обладают достаточным интеллектом и разумностью, чтобы оплакивать потерю сородича и осознавать происходящее, то ощутил некоторое… неудобство. Его это, впрочем, не остановило.       Шмидт, после израсходования ресурса первого существа, со всем тщанием подготовился к исследованию второго. И смог раскрыть совершенно новую, невероятную концепцию — душу существа. Он был осторожен настолько, насколько возможно, пытаясь растянуть полезность монстра, но спустя неделю и от второго существа осталась лишь пыль.       Его попытка получить еще несколько экземпляров провалилась. Это раздосадовало, однако, не стало препятствием для дальнейших исследований. Ведь его голодному разуму открылось уже так много вещей — магическая суть тел монстров, их почти полная энергетическая природа, наличие скрытой информации в цифровом виде — статистика, подумать только — и, самое захватывающее: его собственная душа.       Заставить монстра вступить в бой было несложным делом. Научиться призывать свою душу оказалось чуть более утомительным, но выполнимым начинанием. И, потеряв возможность продолжить изучение монстров, Шмидт предпринял попытку исследовать души людей. Безуспешно. У него не было технологий, способных оценить что-либо в душе человека, когда та была внутри. А достать чужую душу он не смог.       Это привело его к единственному возможному и закономерному итогу — Вильям Шмидт начал эксперименты над собственной душой. Ни страх, ни совесть, ни сам Бог не смогли бы остановить его жажду знаний в тот миг, когда он призвал фиолетовое пульсирующее сердце с синими прожилками. Он видел себя тогда изнутри и снаружи, и душа его билась спокойно — готовая лечь на алтарь знаний. Конечно же, это ведь был он сам, сама его суть — Вильям Шмидт, блистательный разум среди сумрака незнания и страха.       Он собрал машины — первые образцы — и смог зарегистрировать эту новую концепцию, новую энергию. Не просто поток электронов, смещаемых вокруг странной субстанции, что он обнаружил при исследовании монстров. Нет. Магия. Энергия другого порядка. А потом он обнаружил ее везде: в воздухе, воде, почве, животных, людях. Она была везде! Где-то меньше, где-то больше, где-то статичней, а где-то подвижней. И в его лаборатории, где он хранил прах монстров и все свои исследования, энергии этой оказалось больше всего.       Невероятно. Поразительно. Любопытно.       А потом он обнаружил, что его душа сама генерирует эту энергию. И он заперся в своих помещениях, экспериментируя с прахом существ, несущим остатки энергии, со своей душой и с кое-чем еще, что он обнаружил совершенно случайно. Шмидт перепроверил десятки, сотни раз свои расчеты — там затаилась крошечная погрешность. Расхождение. Но он заметил. Заметил, что часть энергии из реальности как будто утекает куда-то. Медленно, едва ли уловимо, но она исчезала. Он сравнил показатели с разницей в пару недель. Насыщенность энергией в выделенной пустой комнате, куда никто не заходил и где никого не было, снизилась. На десятитысячную долю процента, но снизилась.       И разум его мгновенно вцепился в эту деталь. Энергия, циркулирующая как будто бы без цели, куда-то ушла. Куда? Рассеялась без следа? Или ускользнула в место, скрытое от заурядных умов обывателей и высокомерных педантов, считающих себя учеными? Существовало ли вообще такое место или просто его подсчеты были несовершенны, а ответ — намного более прозаичен? Он должен был это выяснить.       Он создавал машины — новые и хаотичные — но ничто не продвигало его вперед лучше, чем его собственная душа. Та, такая же упорная в своем стремлении, как и ее владелец, словно росла и незримо менялась. Он засек увеличение генерации энергии и поразился. А затем однажды, сжимая сигарету между губ, он поднял ладонь, и к ней притянулся дым. Завился кольцами вокруг пальцев и начал рассеиваться. Уходить куда-то. И внезапно полностью исчез — без следа, без капли остаточной энергии. Шмидт был поражен. И удвоил усилия, когда множество повторений подтвердили, что энергия его души, каким-то наитием направленная в этот дым, все так же исчезала. Снова и снова.       Он создавал и разрушал собственные неудавшиеся машины, пока не пришел к откровению: его собственная энергия утекала в эту неизвестность куда охотнее, чем любая иная. Десятки вопросов и теорий наводнили его остро заточенный разум в тот момент, но он не стал ждать — рассыпал прах монстров по столу, зачесал выбившиеся пряди приглаженных блондинистых волос, сжал собственную душу в руке и сделал глубокую затяжку.       Жадность закручивалась на дне льдистых глаз, пока он смотрел, как дым наполняет воздух. Он разгадает эту тайну, вскроет ее нежное смущенное нутро так же, как делал сотни раз с иными, и истина предстанет перед его лицом. Как и всегда.       Ведь он — Вильям Шмидт. И он абсолютно, ужасающе гениален!       Он ощутил утекание энергии куда-то вновь и надавил туда, продавливая свое настойчивое желание. Желание открыть эту тайну. Желание узнать. А потом прогремел взрыв. Взрыв без звука и света, но его тело отбросило в сторону, стекла взорвались в шкафах и зависли в воздухе и… чернота.       Но он не терял сознания, вовсе нет. Он просто оказался здесь. В этом таинственном месте, что стремился понять и измерить. Где нельзя было ни видеть, ни ощущать, ни слышать. То самое таинственное Ничто, куда утекала энергия. Чем являлось оно по сути? Шмидт уже строил теорию за теорией, невероятная догадка шла одна за другой, и пальцы его дергались от потребности записать все происходящее. Жаль, условия были не лучшие. Но ничего, память его была идеальна, он запомнит все и так.       Вильям Шмидт падал, или взлетал, или не двигался. И думал. Без паники и переживаний — где бы он ни был, он все еще был жив, с ним все еще был заточенный клинок его разума, а это было всем, что ему нужно. По какой-то причине он также как никогда отчетливо ощущал биение своей души. Любопытствуя, он вынул фиолетовое сердце из груди и, внезапно практически ослепнув, увидел его свет. Он ощущал движение энергии от своей души, но без дыма не мог точно проследить его направление. Рука его дернулась к карману, и Шмидт с досадой осознал отсутствие сигарет.       — Табак нынче подорожал, — раздался внезапно голос, без источника или направления, и ледяные глаза обшарили черное пространство вокруг. Ничего.       — Корабль попал в шторм, милорд, команде пришлось делать остановку на ремонт матч и замену парусов, — ответил далекий голос угодливым тоном.       Аналитический разум метался, не в силах постичь происходящее. Откуда были голоса? Как мог он их слышать здесь? В чем смысл их разговора? Корабль, шторм, паруса — словно призраки прошлого, но… табак.       Табак.       Рука его коснулась пустого кармана, разум мгновенно создал новую теорию. Он подумал о сигаретах тогда… Невозможно. И все же, он каким-то образом услышал отголоски прошлого. Сжав фиолетовую душу в руках, Шмидт мгновенно направил свой разум на проверку безумной идеи — подумал о человеке и словах, похороненных в истории почти сотню лет назад.       И тут же он услышал голос везде и нигде одновременно, говорящий менторским, но сердечным тоном:       — Ваша идея, конечно, безумна, — вещал из неизвестности Нильс Бор, один из величайших умов прошлого века. — Весь вопрос в том, достаточно ли она безумна, чтобы оказаться верной.       И Вильям Шмидт взорвался в беззвучном хохоте. Потому что — да, да, да! Да, его безумная теория оказалась верна. Он в месте, куда ускользала магическая энергия, и где нет ничего, но вместе с тем есть все. Все знания мира — прошлые и будущие — теперь были в его руках, стоило лишь пожелать, стоило лишь спросить! Он сжал фиолетовое сердце в ладони как маяк — сияющий маяк знаний, что поведет его вперед. И подумал о гениях прошлого. И голоса обрушились на него со всех сторон в кромешной тьме.       — Есть два способа жить.., — вещал Эйнштейн.       — Генетика — это не про судьбу, а про возможности, — говорил Вентер.       — Величайшим достижением человеческого гения является то, что человек может понять вещи, которые он уже не в силах вообразить, — ровный тон Ландау.       — Все науки настолько связаны между собою, что легче изучать их все сразу.., — Декарт.       — Лишь поняв природу, человек поймет самого себя, — заключил Едберг.       — Генетика — ключ к раскрытию тайн жизни, — уверенный голос Бреннера.       — “Выше головы не прыгнешь?” Это заблуждение. Человек может все, — говорил Тесла.       И теперь он и вправду мог все. Теперь он мог все! В этом восхитительном ничто, где нет ни света, ни звука, ни воздуха, его гений пылал, и Вильям Шмидт не мог перестать смеяться.       Он тут же направил свое стремление в прошлое, роясь в сотнях лекций гениев, слушая их бормотания и громкие дискуссии часами. Он был там, он был везде, и все благодаря этому невероятному месту, где прошлое, настоящие и будущее, где все время и все пространство существовало одновременно и в одной точке.       В месте, куда утекала энергия из мира.       Но где ее все же отчего-то не было.       Фиолетовое сердце мигнуло, становясь тусклее. Ледяные глаза метнулись вниз, разум увлеченного призраками прошлого ученого замер. Что происходило? Он ощутил внезапно тянущее пустое чувство в груди. Моргнул, сосредоточился на собственной душе и увидел, как замедлилось течение энергии. Голоса вокруг смолкли, возвращая его в бездыханную тишину.       Вильям Шмидт пристально, казалось целую вечность, наблюдал за своей душой. И, наконец, понял. Энергия из его души вытягивалась в это черное ничто и… исчезала. Он попытался замедлить процесс, но с категоричной ясностью осознал — это невозможно. Благодатное ничто, предложившее ему все знания прошлого, брало свою цену. И понял он это слишком поздно — тянущее чувство в груди усиливалось, начиная приносить боль. Его душа истощалась и тускнела. Ледяные глаза сузились в раздражении. Сколько у него было времени? И что произойдет, когда оно закончится?       Каскады мыслей роились в голове, Шмидт предпринял несколько попыток возвратиться в реальный мир, но не было больше пространства, времени или места, куда он мог приложить настойчиво желание, не было и того же массива энергии, что он потратил на вход сюда. Ничто сожрало все.       Так что же теперь? Фиолетовая душа мигнула совсем тускло и против его воли вернулась обратно в грудь. Мир почернел, вернувшись в былое состояние безликой пустоты. Руки вцепились в рубашку на груди, казалось, за его ребрами раскрылась черная дыра — голодная и пустая. Вот так все и кончится? Он — гениальный Вильям Шмидт, и он умрет вот так жалко? Даже не насладившись в полной мере всей властью знаний прошлого, не вкусив мудрости будущего? Умрет тут, вероятно, ужасной и бесполезной смертью? Губы скривились в отвращении, и он услышал низкий голос, говорящий с кем-то снова из ниоткуда:       — очень ужасной, — насмехался голос.       Шмидт замер, прислушавшись, и кристально ясно ощутил тот момент, когда энергия его души достигла какого-то порога. Рубежа невозврата, что лишила его кислорода.       Он сделал вдох, но больше не мог дышать. Он больше не видел, но почувствовал, как равнодушное ничто лизнуло кожу, вцепилось в его одежду.       — сначала физическая материя начнет рассыпаться, — говорил полушутливым тоном неизвестный, и Вильям осознал, что именно он слышит.       Свой приговор.       Коварное ничто лизало без устали шершавым языком его шипящую кожу, и он закричал. Но не было ни звука. Он рассыпался, таял, чувствуя, как идеально равномерно пространство вокруг растворяет, соскребает его плоть, оголяя мышцы, поглощая все живое, движущееся, пульсирующее. Кровь хлынула из горла, из каждой клетки обнаженного, бьющегося в нигде, растворяющегося в ничто тела.       — так что любое физическое тело погибнет первым, — продолжал голос ровно, такой же ясный, как прежде, как бы громко не агонизировал мужчина вслух и в мыслях.       Ничто поглощало любой звук. Некуда было бежать или прятаться, и в черноте он ощутил, как лопнули и сложились внутрь его кости, и вывалились из разъеденного брюха внутренности. Агония ослепляла, но даже так сияние его разума отмечало — он все еще жив. Почему-то. Он не потерял сознание от самой чудовищной пытки из возможных. Почему-то. Мучение раздираемой, поглощаемой равнодушным вакуумом плоти было немыслимо.       Но боль умерла в какой-то момент. И тогда Шмидт осознал — он тоже умер. Его больше не было — только фиолетовое тусклое сердце, изо всех сил прячущееся под пурпурной дымкой энергии. И разум. Его разум все еще был с ним — пошатнувшийся и оглушенный страданием, но живой, движущийся, яркий. Страх отступил на мгновение.       Но голос продолжил, немилосердный в своем спокойном веселье:       — потом начнет истощаться магия из души, намного медленней, но все так же неминуемо.       И с отвращением он ощутил это — как капля за каплей, неспешно утекает жизнь из фиолетового сердца. Теперь, без физического тела, которое — Шмидт понимает сейчас — его душа защищала до последнего, та слабела медленней. У него было время. И он искал выход, кричал в ничто, создавал блекло-фиолетовые завесы дыма вокруг магического сердца, отвлекая внимание прожорливого ничто.       Он найдет выход. Он сможет. Ведь он — Вильям Шмидт, и он был гениален. И бездумная пустота не станет его концом.       Однако время шло, часами он сражался с забвением, но капля за каплей он становился тусклей и бледней, пока даже дым вокруг его души не стал почти серым. И он почувствовал щелчок — тонкая ниточка трещины прошла по краю его сути.       — затем душа, потерявшая последние крохи магии, — голос продолжил, и он замер, слушая. — начнет трескаться и расколется в пыль.       Треск.       С гневным смирением он ощущал, как истончается слабая дымка вокруг него. Что ж, похоже, это его конец. И он был полон сожалений — как много он мог еще постичь, как много тайн раскрыть, как много истин познать? Но умрет теперь, в этом прекрасном и немилосердном ничто. Цена показалась ему слишком высокой, он не получил всех желанных ответов. Но ведь он — гениален, он — В..! В?       Ужас, первородный и сокрушительный потряс его душу.       Он забыл.       Он был гениален, он был блистателен, величие его разума ужасало и восхищало сотни людей, и он терял себя, как будто это было ничем, как будто это было сравнимо с потерянной плотью! Ничто посмело попытаться забрать его разум, его сиятельный разум прежде, чем смерть забрала его самого!       Он попытался назвать свое имя снова, упорствуя. Он — …       Пустота. Там ничего больше нет.       Он закричал. Самый неистовый и отчаянный крик вырывался из его души, сотряс черное ничто и растворился мгновенно, но длился с истощающейся настойчивостью — безумный и безутешный вопль горя. Он кричал и кричал, и рассыпающийся, ускользающий разум наводняли сотни знаний, учений, галлюцинаций чужих, не его. И он боролся отчаянно, цеплялся за свет своего гения, как за саму жизнь, и выл в пустоту.       — Как любопытно, — вкрадчиво заговорил новый голос, смешанный с помехами и гудением. Но в этот раз у него был источник, и белые ладони с дырами в центре подхватили блеклое и почти бесцветное сердце. — О, не часто здесь можно встретить гостей.              Фиолетовая энергия соскользнула с гладких пальцев и обернулась вокруг покрытой трещинками души, останавливая распад. Волна энергии прошила душу насквозь — прохладная и любопытная — и послышался холодный смешок.       — Ах, так мы — коллеги, — существо склонило белую голову на бок, тонкая улыбка чуть растянулась. — Вам повезло, наши черты совпали, и я смогу сохранить вашу душу. Быть может мы даже сможем собрать вам новое тело.       На секунду повисла тишина, незнакомец поднял душу на уровень лица и прислушался.       — Ах, простите мне мои манеры, давно мне не приходилось вести бесед. Я — Винг Дингс Гастер, очень, очень приятно.