Часть 56. Зола

      Входная дверь закрылась с мягким щелчком. Мягкость дивана под руками, глухой звук собственного хриплого дыхания, странное чувство оторванности — Санс точно был дома, но мысли его забавным образом звенели бесформенными звуками за стенками черепа. Где-то на периферии он слишком четко услышал шаги младшего скелета — Папирус приближался к крыльцу.       Санс даже думать не хотел, как он сейчас выглядел, и что об этом и о спешном уходе Эни мог подумать его брат. Нужно было убираться отсюда к черту, еще одного разговора он сейчас не выдержит. Оставалось только как-то встать с дивана, когда его собственные конечности казались ему чужими.       Внезапно, тычок в голень — холодный и мокрый — вернул монстру ощущение собственного тела. Белые огоньки, нечеткие и крошечные, скользнули вниз, туда, где на полу лежала и тихонько скулила Тина, продолжая бодать его ноги носом. Должно быть, напряжение в комнате и расстроенная энергия, наполняющая воздух, разбудили и напугали собаку.       — молодец, девочка, — хрипло выдохнул скелет, потрепал завилявшую хвостом питомицу за ухом и неловко встал с дивана.       Раздался топот, скрип двери, и Санс, не думая, быстро крикнул что-то об уходе в Лабораторию, подхватил взмахом руки со стола стаканы и журналы и тихонько сократил путь в свою комнату. Оставалось надеяться, что Папирус, сейчас возмущенно кричащий что-то на первом этаже, не станет проверять быстро состряпанную ложь на правду.       Сиплый смешок выскользнул из-за зубов, матрас с измятыми простынями ласково встретил его падение. Санс чувствовал себя ужасно. Словно его сбил трактор, поезд, самолет или хлыстовая атака лиан Флауи. И все это просто после короткой… ссоры? Он просто стоял там как истукан, выдавливая что-то отдаленно приемлемое. Даже после ухода Эни этот раздражающий паралич не совсем оставил его мысли и чувства. Паника почти сошла, и на ее смену пришла усталость и желание поступить как всегда — не делать ничего. Обычно это работало.       Он знал, что в этот раз это не сработает. Санс уже исчерпал свои лотерейные билетики и ставки на любимое решение всех проблем. И проиграл. И теперь ему хотелось найти сугроб поглубже или пещеру потемнее и притвориться, что его не существует. Это казалось таким правильным. Но он знал, что это не так. И он был почти уверен, что немного сходит с ума от диссонанса между кажущимся и настоящим, между мнимым и действительным, между теми частями его самого, которые внезапно ополчились друг против друга.       Он не хотел быть таким, не хотел ощущать всю эту неразбериху вдобавок к тому, что уже тащил. Не хотел чувствовать себя как машина, в код которой каким-то образом прокралась одна маленькая ошибка и вызвала за собой каскад сбоев. Санс ненавидел то, как, оказывается, мало контроля он имел над собственным мышлением. Так не должно было быть: его разум, его мысли, его реакции — все это было единственным, что он вообще когда-то мог контролировать. А теперь? Противоречия душили его не хуже собственной лжи, и, даже несмотря на свое спутанное мышление, Санс знал, что так быть не должно.       Что-то, должно быть, когда-то сломалось в его разуме, какая-то маленькая незаметная шестеренка. Она казалась бесполезной и незначительной, но меняла все. Санс хотел верить, что, наконец обретя свободу, решения, которые он принимал, варианты, которые он выбирал, были следствием его желания. Но он знал, что это не так. Его изношенное “я” цеплялось за ту единственную тактику выживания, которая удерживала его последнее НР на месте, кто знает сколько времени.       Санс понимал, что его тело, его душа монстра пытались защитить себя тогда, что его психика выбирала легкие пути, просто чтобы продолжать функционировать там, внизу. Борьба была бессмысленной. Борьба истощала. Борьба была бесполезной тратой ресурсов в бесконечной гонке терпения. В каком-то смысле он в прошлом напоминал самому себе животное в анабиозе — не спит, но едва ли реагирует. Для него существовали лишь пара категорий, влияющих на его реальность: Папирус и ожидание. Потерпеть, пережить (или нет) и пустить по кругу. Иногда в нем было больше надежды, иногда — злоба, а иногда боль была сильнее всего остального. Но в конце все чаще он прятался за ширмой, отстранялся от самого себя. Это было и спасением, и проклятием его черты и магии. Он понимал почему с ним это происходило, но не мог не испытывать раздражения и беспомощной злости на это сейчас. Потому что прошел год, а казалось… казалось, что его время не двигалось. Казалось, что Санс все еще иногда просто смотрел, а не жил.       А потом происходило что-то новое, что-то прекрасное и доброе, и скелет чувствовал, как понемногу оттаивает. И тогда его избитые НР выросли с единицы до двойки.       А потом происходило что-то, что требовало его решений, его ответственности, его участия и сил. И это ощущалось как движения сквозь лед, и что-то в самой его сути тянулось к желанию сдаться, даже не пытаясь.       Санс ненавидел это. У него не было проблем с выполнением приказов или просьб, они заполняли его будни очень удобным образом: слежка, помощь брату, работа в Лаборатории, помощь в посольстве. У него не было проблем и с экстренными решениями, когда промедления были недопустимы или их последствия несли бы катастрофический эффект: заметания следов, защита родных и друзей.       Но эта зона посередине? Та, которая требовала его желаний и решений? Это была извращенная смесь привычной беспомощности, бесполезности выбора и ужаса от его возможных последствий. Санс знал, что влияние его решений, возможно… ах, ладно, скорей всего, не так велико, как ему кажется. Он знал, что человечество будет поступать так, как хочет. Что Фриск нажмут на Сброс тогда, когда захотят. Что мир остановится и двинется назад по их желанию, а не вследствие его выбора.       Санс понимал.       И он понимал еще одну вещь: если вдруг все же окажется, что именно его ошибка станет причиной того, что все рухнет… он не справится с этим. И знать, что возможность жить, жить по-настоящему и видеть, как расцветает и продолжает взрослеть его брат, будет стерта по его вине… Что все воспоминания, все победы и достижения, весь их опыт будет уничтожен из-за него… Увидеть Папируса не таким, какой он стал теперь, но таким, каким он был год назад в Подземелье, с наивной жаждой поимки человека и ранимым одиночеством…       Даже мысли об этом отягощали его кости ужасом. Санс был уверен, что, если это произойдет, то он просто рассыпется сразу после Сброса. Он хотел избежать даже эфемерной возможности этого кошмара. Избежать собственного влияния на историю, которую хотят построить Фриск, каким бы крошечным оно ни было. Но у него не получилось. Весь его, ах, такой грандиозный план, покатился в ад. Санс проиграл. Как всегда. Он не добился ничего, кроме усугубления ситуации для себя и для девушки, влюбленной в него по какой-то иронии судьбы.       Все просто стало хуже. Оранжевая душа, поющая ему о привязанности, тянущаяся к нему сквозь пространство каждый раз, казалось, стала только ярче светить для него. И Эни продолжала и продолжала делать эти маленькие, милые жесты, пропитанные заботой, когда он не делал ничего. Ее это словно вообще не волновало.       А потом эти журналы.       Они были красивыми. Свернувшись в неряшливом хаосе своей постели, Санс с мазохистическим стремлением начал листать блестящие страницы. Планеты и звезды, красиво обрамленные сноски текста и интересные факты. Журнальные страницы мягко скользили под его фалангами, хвастаясь яркими боками планет. Они были красивыми, эти иллюстрации. И скреблись, и пробирались очень близко к тому тоскливому месту в душе, которое хранило осколки его детства и юности. Санс помнит, что нашел однажды на свалке Ватерфолла пару похожих. Ламинированные страницы смогли по большей части пережить воду и столкновение с другим мусором, хотя несколько страниц были уничтожены. Он тогда, проглотивший содержание этих тонких книг за один вечер, безумно надеялся найти остальные тома и собрать серию.       Он ее так и не собрал, конечно. И почему-то даже не вспомнил о дряхлых журналах из своего детства, когда они вышли на Поверхность. А ведь сейчас он мог бы получить желанное сокровище всего парой кликов через фейковый аккаунт. Но он этого не сделал.       А она — да. Потому что знала его и заботилась, потому что хотела порадовать.       И Санс продолжал листать их, не позволяя себе отпускать образ серых глаз, раскрашенных болью. Он виноват. Не смог даже удержать выражения лица. Если бы он спрятался лучше, тогда... Нет, нет-нет-нет. Не так.       С грохочущим стоном стукнувшись лицом в открытый журнал, Санс сжал свои мысли в извивающийся узел. Он уже несколько часов сидит так, занимаясь самоистязанием и желанием просто… просто…       Часть его сожалела, что Сбросы не сделали его совсем пустым. Если бы ему было все равно, было бы намного проще. Какого черта он застрял посередине? Недостаточно живой, чтобы реагировать нормально, но достаточно, чтобы сходить с ума в своей голове.       Санс отложил журналы в сторону, не давая себе продолжить. За окном было темно, а голос брата и лай Тины затихли много часов назад. Он тоже мог бы лечь спать — даже если знал, что у него не выйдет — притвориться, что все происходящее его никак не касается. Это было соблазнительно таким образом, какому он не привык противостоять. Постель манила, обещая временное утешение и убежище от реальности.       Привычное онемение дышало за спиной, и Санс знал, что если он хочет что-то изменить, то он должен делать это сейчас. Потому что иначе эта холодная яма его искаженного ТЕРПЕНИЯ проглотит его целиком. И это… это было бы слишком зло и несправедливо. Санс давно не считал себя порядочным монстром, но он надеялся, что его все еще нельзя назвать злым. Что, даже избегая стольких вещей, он все еще поступает так хорошо, как может.       Алое на золотом камне, алое на полосатом свитере, алое на детском лице — снова и снова и снова — заполнили его зрение на мгновение.       И Санс телепортировался и замер в темноте ночного бара. Густые тени поделились с ним своим укрытием — утешающее ощущение. За барной стойкой никого не было. Конечно, даже его приятель не стал бы задерживаться на работе до глухой ночи. Сухо усмехнувшись, скелет неслышно скользнул на один из стульев за стойкой. Тишина и пустота обычно наполненного жизнью места казалась жуткой. Он видел это раньше слишком часто.       Он хотел уйти. Но ему не стоит этого делать. Кто знает, сколько сил ему понадобится, чтобы попробовать прийти еще раз. Но и смотреть это пустое затишье Санс не мог. Так что он сложил руки на столешнице и тихо уронил на них свой тяжелый, гудящий от мыслей череп, натягивая сверху капюшон. Может, Гриллби спустится утром вниз, примет его за синий мешок и по инерции выкинет за дверь. Тогда Санс сможет поставить галочку в графе “я попытался” и продолжит жрать себя живьем, как есть. И прятаться. Прятаться-прятаться-прятаться еще лучше, еще дальше, еще глубже. Он сможет надеть улыбку плотнее, вернется к своей привычке никогда ее не снимать и тогда…       Будет ли все хорошо тогда?       Сомнительно. С большим шансом Санс, с его удачей, лишь усугубит все еще сильнее. Он не знал, что ему делать. Все это не было таким легким, как ему казалось вначале. Его совесть и немилосердное виденье Судьи давали ему один ответ. Его опыт и инстинкты — другой. Его разум и логика — третий. Его душа — четвертый.       И Санс не знал, какой из них правильный, и почему это вообще должен решать он. Не мог бы один из этих “Сансов” в его голове просто взять верх и решить за него? Если выбор окажется верным, то и славно. А если нет, Санс с чистой совестью поставит крест на одном из “советчиков”, чтобы никогда к нему больше не прислушиваться, хех.       ...он становился немного нерациональным во всем этом, да? Вероятно, Санс немного бредил, барахтаясь в каше размышлений. Что подтверждало: да, да, Ангел, ему нужна помощь хоть от кого-нибудь. Гриллби был отличным вариантом. Единственным вариантом, на самом деле.       Санс не был монстром, которому легко попросить о помощи. Он привык оттягивать момент так долго, как это вообще возможно, пока сам не зайдет в тупик. Но если ему все же приходилось вываливать свое дерьмо на кого-то, то вариантов у него было удручающе мало. Санс всеми силами держал бы свои проблемы подальше от брата, тот не заслуживал разгребать бардак за ним: Санс был старшим, его проблемы были его проблемами, проблемы Папируса — их общими, это был естественный порядок вещей. И уж тем более скелет не был готов посвящать брата в те ситуации, в которых виноват он сам. Увидеть разочарование на лице Папируса? Нет, он бы хотел этого избежать.       Тогда оставались редкие близкие друзья, но… Эни так глубоко проникла в их жизнь, что Санс почти параноидально подозревал ее в том, что она сделала это специально. Отрезала ли она его от поддержки Ториэль и Альфис своей связью с ними именно для этого? Чтобы он сам загнал себя в тупик? Она знала, что он будет подыгрывать с самого начала? Ей рассказали Фриск? Флауи тоже мог. Тогда все это было хитро расставленной ловушкой, в которую он рухнул из-за того, что недооценил ее? Зачем? Чего она пыталась этим добиться? Сколько они ей рассказали? Она теперь тоже-       Санс с силой вжал ладони в деревянную поверхность, заземляя себя и свою завибрировавшую в тревоге магию. Это была чушь. Чушь, бред, нерациональная паранойя. Он медленно дышал и приводил аргументы против этой теории или нет?       Санс знал ее. Эни была хорошим человеком, открыто носящим эмоции на лице. Она не смогла бы так хорошо играть, он знал, что она питает к нему нежные чувства еще до ее не совсем признания. И даже если бы Эни знала все о его прошлом и образе мышления, и это была бы ловушка, ее душа не пела бы ему, не тянулась и не светила так ярко. Она бы не заботилась так сильно, не переживала так глубоко и не смотрела бы с той болью, которую он видел вчера. Санс уже завел себя в тупик, но она ничего не потребовала, кроме ответов и его мыслей. А те были бы бесполезны с позиции любой выгоды.       Съежившись плотнее в комок, Санс с изысканной самоненавистью думал о том, насколько глубоко он провалился. Ему нужны логические доводы просто чтобы убедить свою паранойю в очевидной вещи.       И как такому монстру, как он, можно доверить хоть какие-то решения? Вот он бы себе не доверял. С другой стороны… Санс никому не доверял. Уменьшает ли этот факт объективность его утверждения?       Ангел, ему нужен Гриллби. И кетчуп. Или, может, ему на самом деле нужно убраться отсюда, пока он не испортил еще что-нибудь. Вполне возможно, что его огненный друг швырнет ему стакан в череп за то, что он обидел его ученицу. Санс в основном ставил на то, что элементаль не в курсе происходящего, и он сам сможет рассказать о произошедшем со своей перспективы. Если бы Гриллби уже знал, он бы поднял эту тему сам раньше, верно? Хотя, возможно и нет, древний монстр редко лез в чужие дела без спроса. Собственно, исходя из этого Санс и надеялся, что тот ничего не знает: не стал бы Гриллби расспрашивать всех подряд о романтических похождениях своей подопечной и друга.       С другой стороны, Эни могла бы и сама рассказать, а элементаль мог просто вежливо не упоминать об этом. Какова вероятность в таком случае, что он затаил на скелета обиду? Санс готов был к некоторому количеству осуждения, но не думал, что справится с большим его количеством. Ну, дерьмо. Возможно, ему правда стоит уйти, выпустить эмоции в Сноудине и продолжить как есть. Он мог продолжить. Он найдет правильные слова, он подстроится, он справится, он всегда справлялся.       Он мог продолжать. Ему просто нужен был небольшой перерыв. Он должен продолжать.       Свет скользнул по дереву и проник под край капюшона, а сразу за этим его чувств коснулось ощущение магии элементаля — теплой, тяжелой, с тонкой нотой тревожной горечи. Санс поморщился от стыда. Эх, он не хотел его будить. Должно быть его нестабильные эмоции сделали присутствие скелета ощутимым для чуткого сна друга.       — Сссанс? — негромкий трескучий вопрос, медленные щелчки ботинок по дереву.       — санса здесь нет, но он передавал привет, — пробормотал скелет приглушенно, втискивая веселые интонации в слова. Он знал, что таким Гриллби не обмануть, но не мог же он показать, что все настолько плохо? Потому что все было не особо плохо, Санс просто был жалко несостоятелен в принятии решений и управлении собственной жизнью.       — Что ссслучилось? — спросил монстр, занимая свое место за стойкой.       А Санс не смог выдавить привычную шутку или даже поднять голову и посмотреть в лицо другу, которого побеспокоил посреди ночи. Он, как ему казалось, вполне достоверно уже представил их будущий диалог и нашел все больше причин ничего не говорить. Это был просто момент слабости, просто ошибка мышления, он справится.       Душа ныла и тянула за ребрами, сжимаясь, сжимаясь, сжимаясь. Ему не нужно ничего рассказывать. Что на самом деле произошло? Ничего действительно ужасного. Он запаниковал вокруг ерунды. Как только он восстановит самообладание, то сможет продолжить. Он сам справится. Всегда справлялся. Добавит эту связку мыслей и страхов в темный шкаф своих грязных тайн и продолжит. Санс привык. Одной больше, одной меньше, какая разница?       Усталое стылое одиночество свернулось вокруг его костей. Санс никогда не терял полностью присутствия этого чувства, этой пропасти вокруг него, вырытой его собственными и чужими руками. Просто сейчас она казалась ему отчего-то намного больше, а он сам, сидящий на островке в центре — намного, намного меньше. Но это нормально. Все будет нормально. Он привык.       Сквозь онемение и холод просочилось тепло, расползаясь нежным пятном на плече. Санс сдержал за зубами какой-то наверняка очень жалкий звук. Было бы совершенно неловко, если бы он развалился и расплакался от одного ощущения руки монстра на своих замерзших костях.       — Голоден?       Да, кажется — да. Но мысль о еде напоминала обо всех тех обеденных перерывах с яркой душой так близко и усиливала чувство вины. Так что:       — неа, — глухой ответ из-под капюшона.       Гриллби не стал настаивать. Конечно, нет, он — отличный бармен, отличный монстр, отличный друг. И Санс разбудил его, чтобы поныть о какой-то ерунде, которая не должна была перевернуть его вверх ногами, вытряхнуть все дерьмо из его души, но почему-то так вышло.       Тихий шипящий выдох, и Санс услышал и почувствовал мягкий стук о столешницу рядом с предплечьем. Неопровержимо пластиковый, непременно красный, Санс узнал звук и вес бутылки кетчупа, даже не глядя.       — Рассскажи мне, — сказал Гриллби таким спокойным тоном, что это даже не было похоже на просьбу. Послышался приглушенный скрип стекла и ткани, и Санс слабо улыбнулся. Бармен всегда бармен.       Рассказать. Он пришел за этим, за помощью, советом или хотя бы слушателем, который просто скажет ему… Что-нибудь. Хоть что-нибудь. Но тема была неприятной, и Санс уже чувствовал инстинктивный зуд на лице, готовность отшутиться и ухмыльнуться. Он должен сделать это быстро. Или хотя бы начать.       Что ж. Нет способа сказать это мягче, а у него не было ни сил, ни желания на долгую преамбулу.       — эни каким-то образом не повезло, и она влюбилась в, эхех, меня, — даже звучало глупо, неправдоподобно, нереально. И снова горько, потому скелет добавил: — где-то пару месяцев назад.       И Санс, конечно, не ожидал шокированного вздоха, смеха или хоть сколько-то интенсивной реакции. Но он также не ожидал и следующих слов:       — Ты хххороший монстр.       Словно единственное, что зацепило внимание огненного монстра — не абсурдность ситуации, а оттенок самоиронии в голосе скелета. Санс даже выполз-таки из-под капюшона, чтобы посмотреть на друга. И Гриллби не пощадил его, встречая спокойным взглядом в упор. Санс не уверен, что тот увидел на его лице, он не то чтобы хорошо сейчас контролировал свои микровыражения, но элементаль повторил чуть тверже:       — Ты ххороший монстр. И Эни хорошший человек.       Ну, да. Если со вторым он мог согласиться, то с первым… Санс откашлялся и слабо ухмыльнулся, продолжая:       — кхех, да, ладно. ну, мы вчера поссорились? — он не смог удержаться от вопросительной интонации. Это вообще была ссора? Они ведь не ругались? Эни просто задавала вопросы, справедливые вопросы, а он… ну, паниковал. А потом все стало как-то эмоционально, хех.       Санс потерянно смотрел на Гриллби, словно тот должен был считать всю эту информацию и воспоминания о прошедших двух месяцах из его черепа или из эгрегора мира и дать ему исчерпывающий ответ на вопрос “что делать?”. Санс просто… понятия не имел, как пересказать то, что нужно, не сказав то, что он не хотел выдавать, утаить причину его поступков и при этом не выставить себя полным придурком, решившим жестоко поиграться с чужими чувствами.       К его облегчению, его очень древний приятель располагал чудовищным опытом и не менее впечатляющей интуицией и предугадал по крайней мере часть его затруднений. И милосердно начал разматывать этот клубок с терпением, которого Санс точно не заслуживал.       — Она влюбленха в тебя? — спокойный вопрос, и Санс отрывисто кивнул, притягивая к себе одинокую бутылку кетчупа. — А ты в нее?       Ух ты! Как быстро стало неудобно.       — я… я бы так не сказал? — скелет поерзал на месте, щелчком сбивая колпачок с бутылки. Повисшая следом тишина была слишком говорящей, чтобы он попытался избежать нормального ответа. Санс ссутулился и выдохнул: — нет… думаю, нет.       — Ты сказал ей об этом? — продолжил ровно спрашивать монстр, не прерывая своей работы по протиранию стаканов. Но взгляд отвел, за что скелет был очень благодарен.       — эээ, я не говорил обратного? — она, в общем-то, тоже ничего не говорила, но его знания это не отменяло.       — И вы уже пара?       — нет. мы не встречаемся, но у нас было, ах, два свидания? возможно, полтора.       Санс незаметно наклонил череп в сторону, стирая каплю пота о капюшон. Мерный и спокойный тон элементаля не менялся, но он знал, что они подбирались к нехорошей части, и что магия огненного монстра стала совсем немного гуще. Гриллби заботился о них обоих, и Санс просто надеялся, что, если он получит какой-то совет или помощь, то это будет сделано для него самого, а не для “них”. По крайней мере, чашку в череп он уже не получит. Скорей всего.        — еще она носит мне кофе. и еду. и подарки, — пробормотал скелет и остановил себя, прежде чем рассказал подробности о ее игре в кофейные вкусы или о красивых журналах в своей комнате. Гриллби ведь не спрашивал об этом.       Санс отрешенно разглядывал бутылку кетчупа и пытался понять, хотел ли он сейчас похвалиться или ему показалось, и если да, то насколько еще более разорванными его ощущения становятся в свете этого открытия. Он попытался выбить мысли из головы щедрым глотком специй.       — Ах. Она ухаживает зсса тобой, — с мягким смешком сказал элементаль и деликатно похлопал по спине закашлявшегося монстра.       А Санс пытался дышать, застряв между удивленным смехом и насмешливым фырканьем от выбранного другом слова. По сути, звучит верно, но как бы он ни примерял на себя это слово, все казалось каким-то абсурдом. На секунду в голову пришла глупая фантазия о том, как он, неотразимый красавец в мятой футболке и с пятном кетчупа на лице, выглядывает в окошко, а там — она, с букетом и серенадой. Он не смог удержаться от испуганного смешка.       С другой стороны, если бы это был букет из картошки фри…       Санс в ужасе отмахнулся от мысли, пока не представил что-то еще. Что ж, эта глупая фантазия немного успокоила его мысли, и он впервые за последние часы почувствовал себя заземленным.       Мигнув глазницами, скелет посмотрел на забавно любопытное выражение лица монстра и ответил с неуверенным смешком:       — хехе. ухаживает? наверно, можно и так сказать.       — И ты принимаешшшь ее ухаживания? — спросил Гриллби чуть-чуть медленней, чуть-чуть вкрадчивей, и Санс понял: вот и все. Под него начали копать.       — эээ, да.       — Ухаживаешь в ответ?       — нет, — ну, он не собирался врать.       — Хм. И из-зха этого? — элементаль задумчиво наклонил голову.       — что? — Санс не совсем проследил мысль друга, его манера речи иногда была слишком краткой.       — Она рассстроена, что ты не ухаживешшь в ответ?       — о, — скелет моргнул и задумчиво потер череп. Вообще ей стоило бы, он на это изначально и делал ставку, и все же… — сомнительно. думаю, я бы заметил, если бы это было так, — он небрежно указал на свои глаза. — и она ничего не говорила.       Гриллби понимающе кивнул, оставляя чистый стакан в сторону и принимаясь за следующий. Минута тишины — небольшая передышка, пока элементаль обдумывал услышанное. Даже не всматриваясь в лицо и душу монстра, Санс знал, что в горящей голове стало рождаться все больше новых вопросов. И, если он не хотел, чтобы раскопки бармена открыли какую-то совершенно новую гадость, которую даже он сам еще не заметил, то он должен был взять разговор в свои руки.        — я, кхм, плохо отреагировал на ее подарок, — негромко прогудел скелет прежде, чем Гриллби спросил что-то еще.       И тот без споров продолжил движение в выбранном меньшим монстром направлении:       — Не понравился?       — понравился, — хмыкнул низко Санс и улыбнулся криво. В том-то и дело. В том то, черт возьми, и дело. — это просто… это сложно.       О, еще до того, как он закончил это предложение, Санс знал, что Гриллби не проглотит это так просто. Нет, элементаль хорошо его знал и видел, когда скелет начинал юлить. Но за что Санс был ему особенно благодарен: Гриллби четко различал, когда стоит отступить, а когда — продолжить. И как бы сам скелет не хотел сейчас провалиться в место потемней и потише, он оставался на месте. Он уже прошел полпути, и уходить без результата было бы тратой сил впустую.       Итак, Санс тихонько вздохнул и поерзал бутылкой в ладонях, пока элементаль смотрел на него очень внимательно, с настолько нервирующим оцениванием, что Санс мог бы сомневаться, кто из них видит тут кого насквозь.       — Тебе нравятся ее ухаживания? — о да, этот вдумчивый тон не предвещал ему ничего приятного.       — ух. это тоже сложно, — он хрипло хекнул, отводя взгляд. Но да, да, Гриллби молчал и ждал ответ. И Санс подумал, правда подумал, постаравшись оценить собственные эмоции настолько объективно в своем состоянии разлагающейся пачки чипсов, насколько мог. — сначала… нет. потом вроде бы да? и снова нет.       — Что-то нравится, что-то нет, — почти без пауз сделал вывод бармен. Как будто это было так просто! Это не было. — Ты сказал ей? — спросил элементаль. Конечно же, Санс этого не сделал, и конечно же ответ был написан у него на лице. — Ссскажи ей.       Фу. Это был очевидный совет и выход из ситуации, но Санс иррационально надеялся, что Гриллби знает особенный, секретный способ все решить каким-то более бескровным способом. Честность не была его сильной стороной. Вообще.       — я не могу, я не.., — он простонал с раздражением, и его рука почти бессознательно поднялась, начиная барабанить по виску фалангами. Он был в безопасности, Гриллби не желал ему зла, его честность и мысли здесь не оказали бы драматичного эффекта на реальность. Он мог подумать, он мог порассуждать, ему не нужно было нервничать из-за этого. И все равно это не было легко. — тц, дело не в, хех, ухаживаниях, — Санс поколебался секунду и дернул черепом. — в них тоже, но не в них конкретно. я просто… я не создан для таких вещей.       — Я не видел, чтобы ты пробовалх.       — ауч, приятель, — он выпустил удивленный смешок.       Ну, это было немного несправедливо. Хотя Гриллби не мог знать о масштабах тревожной катастрофы, которая разворачивалась в его мыслях. Для элементаля, как и для всех остальных, Санс был всего лишь монстром с некоторой склонностью к тревоге, спокойно прожившим большую часть жизни в Сноудине, где самой большой проблемой была скука и скользкие тропинки. Так что Санс не мог его винить. Но и себя — тоже. Для него тогда все было простым, как палка: о каких отношениях могла идти речь, когда твой партнер забудет о вашей связи через пару недель, максимум — месяцев? Сбросы перечеркивали в его жизни все потенциально новое, кроме того, что он мог сохранить в своем разуме. А до них… Ну, стоит сказать, что Санс не планировал попадать во временную петлю с садистичным цветком и жутким ребенком, хаха. Конечно, ему стоило предусмотреть такой сценарий, со всеми ведь может произойти!       Но так или иначе это уже не имело значения. Санс до петли казался ему далеким призраком. Он помнил, что тогда по большей части думал о том, как эффективнее зарабатывать G с меньшими усилиями, о помощи Папирусу в поиске себя и о тесноте жизни под землей. Тогда он просто наслаждался жизнью и временем на себя, которые пришли к нему с момента самостоятельности брата. Что было к тому (и текущему) моменту, ээээ, парой десятков лет? Ой, да ладно, куда ему было спешить? Он наслаждался тем, что мог получить от своей простой, немного скучной, но мирной жизни. И у него были, хех, свои поклонницы, как у комедианта, и он не против был пофлиртовать время от времени, но отношения? Он слишком долго был связан обязательством родительства, чтобы принимать другие. Он был просто… свободным и безмятежным.       Вспоминая себя из прошлого, Санс на мгновение представил, как встретился бы с самим собой. Это был бы совсем другой монстр. Между ними были всего год Поверхности и пара недель путешествия Фриск, но на самом деле — непреодолимая дистанция. Санс забрал лицо, манеры и связи своего необремененного прошлого, но внутри… он не был той версией себя, незамаранной кровью, неискаженной, спокойной. Эти мысли наполнили его чувством потери по тому, что он уже не может исправить. Тот Санс, правильный Санс, не испытывал бы сейчас столько проблем из-за чего-то такого простого, как чья-та привязанность. А он…       — я просто не могу, гриллбс. может мне и нравится что-то из этого, но я не могу.       Потому что, даже если на пару минут он представит себя, настоящего себя в отношениях — с Эни или даже с кем-то другим — то эта фантазия будет абсолютно фальшивой. Картинка выдуманной идиллии сползет серыми каплями лжи. Он не смог бы доверять кому-то, не полностью, не так, как требует того близость, такая открытая, что предусматривает поддержки и любви на всех уровнях. Он не мог доверить весь тот бардак, что нес за фальшивыми выражениями лиц, даже своему брату — единственному родному существу, что любил его беззаветно. А если не ему… то как кому-то другому?       Значит, пришлось бы снова лгать. Скрывать за улыбками и отговорками причины тревоги, паранойи и кошмаров, которые невозможно держать в тайне от того, с кем делишь сердце, душу и жилое пространство. И ложь будет гноиться, и приведет только к взаимной боли.       — Сссанс? — голос элементаля вырвал его из угрюмых мыслей. Ох. Лицо Гриллби было встревоженным, напряженным в смазанной мимике. Интересно, как же Санс выглядел, что тот теперь смотрел на него так. — Расскажи ей.       — я не могу.       — Расскажи мне.       — я не могу.       — Кхому-нибудь?       — я не могу, — Санс вымученно улыбался вместе с растущими в воздухе оттенками беспокойства чужой магии.       Он не мог. Он не мог, не мог, не мог. Он уже делал это раньше, и это было ужасно. Это было душераздирающе, отвратительно и бесполезно. Они забывали, они всегда забывали, но в этом единственном смысле… это было спасением. Потому что его правда не приносила им ничего, кроме страдания. Прошлое, которого не существовало, смерти и улыбки, стертые, словно он их выдумал — это была память, о которой он не просил. И Санс не собирался перекладывать ее гнилой вес на других, не мог отнять чужое благословение незнания.       Ториэль никогда не должна знать о мерзости, на которое способно ее невинное дитя. Это ее уничтожит.       Папирус никогда не должен знать о бесчисленных смертях в плену лиан и от росчерка лезвия своих друзей. Это разрушит его светлую веру.       Андайн и Альфис никогда не должны знать о пыли, наполнявшей Подземелье бесчисленное количество раз. Это разожжет в их душах ужас и ярость.       Азгор никогда не должен узнать, что он был прав, выбирая жестокость. Это заставит его сделать выбор, который разрушит все, что они построили.       Санс поднял тусклый взгляд на элементаля перед собой. Напряженные плечи, хмурость между раскаленных добела глаз, темно-оранжевые завитки тревоги на макушке. Санс не уверен, что сделал бы его друг. Когда он рассказал ему — в тот один единственный раз — ничего не произошло. Потому что Сноудин был пуст, как и Ватерфолл, и Хотленд, и Санс бессмысленно и трескуче хихикал, безразлично выливая причины происходящего на своего молчаливого друга. А потом отправился в коридор Правосудия. И успешно умер.       Он не узнал, что сделал бы Гриллби, но он помнил, как медленно, словно угли в жаровне, разгоралась его магия, расползаясь удушающим жаром по половицам. Санс ушел тогда слишком быстро, но эманации силы элементаля — старые, пахнущие войной так, как ничто другое, что ощущал скелет — запомнил. И исходя из этого маленького воспоминания, он понимал: Гриллби он тоже не мог сказать. Кто знает, что тот сделал бы сейчас, когда разворошенная правдой память о войне и жестокости магов сделает новый вдох в старой душе.       Он не мог. Никому. Да и не было в этом ни капельки смысла. Он пришел сюда не за утешением своих внутренних демонов. Не за жалостью и не за исповедью. Санс всего лишь хотел получить решение для насущного вопроса.       И какой кучей дерьма был мир, а? Предлагая ему этот паршивый ответ с привкусом соли и уязвимости.       — Погховори с ней.       Конечно. Конечно. Санс не знает, почему вообще они ходят по кругу, когда он уже сказал, что не может.       — я не-       — И скажи, что сказал мне. Скажи, что тебе нравится, что нет, что ты хочешь и нет, что можешь и не можешь ей рассказать. Скажи о том, что можешь и хочешь ей дать. Или что не хочешь ничего, — заговорил элементаль спокойно, но уверенно, наклоняясь вперед и заглядывая в лицо съежившемуся монстру, словно пытаясь передать свою уверенность.       — а если она отреагирует плохо? — тихо спросил скелет.       — Она этого не сделает, — убежденно сказал древний монстр. — Говори с ней, и она послушает. Огонекх сострадательна, она не сстанет злиться на то, чтхо ты чувствуешь.       — но-       — Она стала бы, если бы на твоем месте был кто-то другой? — резко перевел тему элементаль. Санс хмуро зыркнул на того после уже второй попытки что-то сказать. Но выдохнул и отстранился от собственной точки зрения.       — маловероятно. скорей всего — нет.       Гриллби довольно кивнул, когда получил устраивающий его ответ. Но Санс не был бы Сансом, если бы не добавил из вредного упрямства и искреннего, немного неловкого, переживания: — но она будет спрашивать. и что мне ей сказать, если я даже не уверен, чего хочу?       Теплая ладонь легла на череп тонущего в сомнениях и унынии монстра. Санс тихо фыркнул от этого жеста, в редкий момент ощутив смущающую разницу в их возрасте.        — Скажи и это тоже. Тебе тхолько нужно рассказать ей об этом. Послушать, чтхо скажет она. И больше, — Гриллби тихо хмыкнул, словно мог через ладонь почувствовать бег тактических мыслей, десятки планов отступлений и предположений будущего под круглым черепом. — Тебе ничего не нужно делать.       Санс в этом очень-очень сомневался.       — Все будет в пхорядке.              В этом он тоже очень-очень сомневался. Но в этот раз он старался доверять восприятию Гриллби больше, чем своему.

***

      Она — настоящий гений.       Блистательный, проницательный и всезнающий. Несомненно, этот эмоциональный клинч с Сансом был частью ее очень хорошо продуманного плана по завоеванию метафорического сердца скелета. Ага. Так и есть.       Шмыгая носом и втирая лицо в подушку по десятому кругу, Эни предавалась самоиронии и неспешным размышлением. Нет, она точно не плакала. Слезы это не про нее. Мокрые пятна на наволочке? Слюни. Красные глаза? Аллергия на пыльцу. По этой причине Флауи был изгнан из ее комнаты. Как практически дипломированный специалист в области медицины, Эни была уверена, что аллергическая реакция к лютикам может проявиться в любом возрасте. И вот ей, конечно, не повезло.       Бывает. Аллергия поддается лечению. А вот идиотизм — едва ли. Как жаль! И как же не повезло ее друзьям и знакомым иметь клиническую идиотку в своем окружении. Вероятно, Флауи таки был прав. Эни отстраненно подумала о том, что сволочной цветок лучший медик, чем она, раз так быстро поставил ей диагноз.       Андайн и Агнесс тоже были правы. Нет, они не называли ее идиоткой, но первыми настаивали о необходимости разговора со скелетом. И это было еще… уф. Давно. Но Эни успокоилась медленным прогрессом, улыбками Санса и собственным планом: все, казалось, было так неплохо.       Но случилось то, чего она старалась избегать изо всех сил: она навязывалась. Непонятно только, лишь в этот раз или… до, тоже. Эни по себе знала, как легко можно скрыть маленькие неудобства или дискомфорт. А для Санса, меняющего лица легче, чем дыхание? Были ли те неловкие выражения его лица сигналом, который она сознательно игнорировала? Или бессознательно? Или их не было?       Часть ее разума, надеющаяся на лучшее, на то, что все просто пошло не так один раз, шептала, что она сгущает краски. Что все будет в порядке, что они успокоятся, она еще раз извинится за журналы, и все вернется к тому, что было еще вчера.       Другая же часть, депрессивная и внимательная, щедро сгребла все встречи и взаимодействия после их первого свидания в область лжи и ошибок. Она злобно обвиняла раскаленным голосом совести и обещала худший исход. Но если эта, более громкая часть, была права, то получается что?       Что Флауи действительно был прав, ведь кем, кроме идиотки, она могла быть, чтобы поступать так, как она делала? Принимать чужой дискомфорт за неловкость, неудобство за смущение, а вежливость за согласие. Нет, был еще один вариант, но Эни он не нравился еще больше. Она была избирательно слепой и жестокой эгоисткой. Или — что, вероятно, ближе к правде — там было немного того и другого. Эни — эгоистка с отрицательным интеллектом. Звучит?       Звучит жалко. Но все еще лучше, чем не совсем отверженная, не совсем девушка, и просто глупый человечек, решивший, что смелость равняется необремененному размышлениями упорству.       Если ее худшие опасения верны… То ей стоило заподозрить раньше. Но он так легко согласился пойти с ней на свидание, и это убаюкало ее сомнения. Он был закрытым и часто уставшим, приветливым и легко смеющимся, и это давало ей столько разных предлогов и способов списать его хмурость на что-то другое.       Она навязалась, она надавила, хотя сама же хотела быть терпеливой с ним. Она не думала, просто ухватилась за идею и предчувствие его воображаемой радости. У нее были все основания надеяться, разве нет? То, как светилось его лицо, когда она сводила его в планетарий. То, как мягко изогнулась его улыбка, когда он впервые увидел свой телескоп. То, как ярко сияли эти звезды в глазницах, когда он смотрел на бескрайнее ночное небо Гранд Каньона.       Это сработало тогда, и Эни ужасно хотела увидеть его таким же счастливым снова. Ей это было практически необходимо, и она рискнула повторить прошлый опыт. Но в этот раз? В этот раз, когда единственным отличием был лишь тот факт, что она подарила ему что-то не в роли друга, но в роли девушки, у которой есть чувства к нему?       Ну… это было довольно показательно.       Холодный голос в ее мыслях размеренно рассуждал, что она просто поспешила, слишком быстро прыгнула к пункту подарков. Надо было подождать, начать с меньших вещей — брелок, закладка, кружка — и тогда…       — Тьфу! — Эни со злостью швырнула подушку на пол и пихнула пяткой матрас. От собственных мыслей тошнило, это было неправильно.       Отвратительно даже, мерзко так. Но безобидно — пропело в голове голосом Флауи.       Не так уж безобидно, как оказалось. Санс не был бродячим животным — как бы сильно он порой не был похож на дикого кота — и это было нехорошо. И хотя он сказал ей, что она делала все правильно, и, на самом деле, так и не ответил прямо ни на один из ее вопросов — а стоит сказать, что Эни потратила кучу ХРАБРОСТИ на то, чтобы задать их — ей все же было стыдно.       Независимо от того, сколько раз ему было приятно, а сколько — неудобно, сколько он прятал от нее свое истинное отношение и сколько там было правды, ее собственное поведение это не меняло. Она неделями без долгих размышлений просто занималась медленной осадой костяной крепости, пусть мягко, пусть робко, но сколько раз она спрашивала у него, чего бы он сам хотел?       Эни замерла, глядя в потолок, пытаясь вспомнить. Кроме вчерашнего дня… серьезно… когда она? Принося кофе и предлагая встречи, она спрашивала у него: не против ли он, какой вкус ему нравится, не мешает ли она и бла-бла-бла, но сколько раз она реально спрашивала его, что он хочет? Казалось бы, разница формулировок была крошечная, просто косвенный и прямой вопросы, но с Сансом… С Сансом, возможно, это имело больше значения, чем она думала.       И теперь ей было страшно. Не встречая сопротивления на своем завоевании, Эни была уверена, что он чувствует к ней что-то за гранью дружбы хоть в каком-то количестве. Но могла ли это быть просто вежливость? Очень, эм, затянутая, но мог ли он так упорно щадить ее чувства?       Ей стало только хуже от этих мыслей. И еще хуже от понимания, что она не знает. Он так и не ответил ясно, не сказал, чтобы она держала свою жалкую отчаянную задницу подальше от него, но… он ведь и не хотел, чтобы она останавливалась? Что это, черт возьми, такое было тогда? Эни чувствовала себя уставшей, пока все эти стыд, вина, злость и обида смешивались и проливались на ее мысли.       Она виновата, она была хуже, чем жестокой — она была небрежной. Но это не была только ее вина, верно? Преодолевая привычное желание закопать себя в самобичевании, Эни позволила обиде на него и его поведение немного покипеть. Чуть-чуть. Санс своим молчанием тоже не помогал, удерживая ее в зоне неопределенности. Ей стоило бы обидеться сильней, наверное, но Эни не могла, просто не могла злиться на него слишком долго. В конце концов, именно ее чувства завели их сюда. И из этого было только два выхода: сделать вид, что ничего не было или поговорить.       Она знала, что выберет, что правильно, но от страха было дурно. Голова немного ныла от отсутствия сна, за окном уже едва заметно светлела полоска горизонта — проклятые ранние летние рассветы. Через час уже будет светло, и она теперь точно не заснет. Хотя, даже если бы ей дали сутки тьмы, Эни сомневается, что смогла бы заснуть с тем количеством кричащих молекул “УРОВЕНЬ ТРЕВОГИ: КРАСНЫЙ”, что плескались в ее крови.       А значит часы до тренировки с Андайн и Папирусом она могла бы провести за страданиями, саморефлексией или… или могла бы подготовиться к неизбежному настолько, насколько возможно. Успокоиться, подумать и подготовиться к мысли, что все может закончится совсем плохо. Наверное. Эни не хотела продумывать то, что вмещало в себя это “плохо”.       Нет, вместо этого она села в изголовье кровати и, приложив ладонь к грудине, манящим жестом выпустила сияющую душу во мрак комнаты. И, несмотря на грусть и расстройство, наводняющие ее мысли, она не могла не улыбнуться, увидев зеленое яркое пятнышко на кончике душе. Кажется, оно подросло? Эни будет в это верить.       Обняв ладонями пульсирующую жаром и светом душу, она наклонилась над ней и всмотрелась в оранжево-желтые переливы. Эни искала успокоения и уверенности в ярком свете, но и само парящее сердечко мелко подрагивало словно в страхе.       “Тоже в ужасе, да?”, — мысленно выдохнула она, сочувствуя, ну… самой себе. Эни не хотела думать о том, что может произойти завтра. Это “завтра” было таким страшным. Она надеялась, что они встретятся и все это окажется просто стечением плохих новостей, недосыпа, ретроградного Меркурия или чего-то еще. Что он улыбнется ей и скажет, что все в порядке, они в порядке. Эни надеялась, что, если вдруг так и будет, то он будет искренен.       А если вдруг все на самом деле будет плохо, то, какой бы потоп слез она не устроила, он скажет ей об этом. И, пожалуйста, пусть он ее не возненавидит после этого. Страх потерять его вообще, совсем, был намного сильнее надежды на взаимность.       Неважно, что будет завтра, просто… Пожалуйста, пусть он ее не ненавидит.       Прозрачные капли срывались с щек и падали на горящую поверхность сердечка. Эни прижала то ближе к себе, зажмуриваясь. Отрывки воспоминаний ее жизни, вспышки эмоций, ритм магии — маленькое солнце в руках было живым и сильным, и даже под весом обиды и страха обещало оставаться ХРАБРЫМ.

***

      Боль. Боль, разъедающая вены. Боль, стягивающая легкие. Боль, так часто скручивающая тело — знакомая, привычная — утихала. Но вместо нее приходила новая, другая. Она приносила десятки картин, вспышки света, незнакомые лица и имена. Насаждала без шанса на передышку запахи пороха, огня, травы и оплавленного пластика. Оглушала какофонией криков, смеха, рыданий и грохота взрывов.       Просыпаясь в поту от ощущения, что его мозги перемешивают ржавой арматурой, Гарсия мог лишь сдавленно рычать и стискивать разваливающуюся голову руками. Он переживал за свою жизнь различные виды боли, и медленное умирание от невозможности дышать было ужасным. Но эти мигрени были немногим лучшей альтернативой.       Кое-как он свалился с постели и смог принять вертикальное положение. Вслепую мужчина дотащил свое содрогающееся от тошноты и сенсорной перегрузки тело до кухни. Схватил из герметичного пакета мягкую булочку и разорвал ту зубами, глотая сухой хлеб. В любой другой ситуации Дерек уже возненавидел бы эти мучные, раздражающе домашние вещи. Но его тело, как жалкая собака Павлова, запомнило ассоциацию с облегчением боли унизительно быстро. Теперь, даже когда он просто проходил мимо пекарен или хлебобулочных отделов, желудок сжимался в спазме, а рот заполняла слюна. Гарсия даже не любил мучное раньше.       Впрочем, на это маленькое секретное унижение ему было плевать, размен был слишком хорош. Пульсирующая боль, ослепляющие вспышки и шум в голове постепенно стихли, и Гарсия привалился к кухонному столу, зачесывая мокрые волосы назад. Наконец открыв глаза, он с резкой усмешкой посмотрел на свои подрагивающие руки. Влажная кожа быстро остывала, и он дрожал от резкого холода. Схлынувшая боль оставила его неустойчивым и слабым.       Медленно, выверенно выдохнув, Дерек побродил по кухне в поисках, пальцы нашарили измятую пачку. В темноте раздался короткий металлический треск, мелькнул огонек и загорелась круглый темно-красный кончик сигареты. Медленный вдох. Дым, тяжелый и освобождающий, умиротворяюще наполнил легкие.       Хорошо. Хорошо, ничего из этого не было новым, картины будущего, перемешанные и изрезанные в калейдоскоп непонятного кино не первый раз будят его среди ночи. Но по сравнению со всем, что он видел раньше, сегодня все стало хуже. Настолько, что это вызывало беспокойство. Гарсия, нахмурившись, поплелся на второй этаж своего тихого и темного дома, принял душ, смывая мерзкую пленку пота с кожи. За закрытыми веками он складывал увиденные картины по порядку, разбирал и сшивал разные кусочки в цельные видения под шум воды. Там не хватало кусков, но, выйдя из душа, он записал то, что получил.       Черные глаза неотрывно смотрели на скупые, зашифрованные слова. Это был плохо. Но его это не касалось. Холодный, тихий смех прозвучал в темноте. Да, второй раз он так не ошибется. Все его бессознательные видения будущего касались его самого, даже если весьма косвенно. Там была причина, предостережение и ключ, который он мог бы повернуть, чтобы изменить неудобные варианты.       Закурив еще одну сигарету, Дерек устроился на диване, хмурясь и концентрируясь на том, что остальные звали магией. Он прочел щедро предоставленную информацию по теме, но та оказалась бесполезна, никак не помогая преодолеть неудобство его… ограничения. А сознательно работать с этой силой и так было утомительно.       Не то, чтобы это его остановило.       Гарсия потратил несколько часов, толкая и вынуждая этот комок бурлящего яда в груди сотрудничать. Проталкивая свое виденье в те же самые картины будущего, чтобы увидеть больше. Глубже. Четче. Сигаретные бычки, блистеры из-под обезболивающего и редкие пакеты от запасенного целебного хлеба медленно формировали кучу на столе перед ним.       Когда мигрень снова начала возвращаться, несмотря на все усилия, а страницы наполнились деталями, Дерек остановился. Сделал еще один вдох и тут же согнулся в кашле. Старая боль на мгновение вернулась, и легкие, пропитанные смолой и смертью, схлопнулись в спазме.       Его это не остановит. Никогда не останавливало. Он увидел то, что хотел, то, что заставило его кровь кипеть от презрения и потребности двигаться, преследовать, карать. Дерек сплюнул темный сгусток крови и смолы в раковину, оделся и вышел в ночь. Кобура отяжеляла его бедро приятным теплом, прохлада ночного воздуха на вкус была почти похожа на жизнь. И он снова вдохнул, сквозь хрипы и привкус железа и дыма. И пошел вперед, переписывать будущее, которое его не устраивало.       Злость пульсировала за ребрами как второе сердце, красный яд наполнял его вены и окрашивал бликами черные глаза. Сегодня ему нужно было нанести пару визитов, что-то разрушить, что-то украсть и кое-кого прижать, чтобы завтра мир в этом тошнотворно спокойном месте не был нарушен воем сирен и сине-красным светом. И фигурами в форме, несколько из которых закончат свой путь у его порога.       Вот только заниматься поисками лично было бы слишком утомительно и долго. Он мог не успеть или допустить ошибку из-за усталости. Прорычав себе ругательство под нос, Гарсия сделал лишь одну остановку, оглядываясь на деревья в поисках… Бинго. Маленькая птичка сидела на одной из веток, неподвижная, слишком внимательная для обычного животного.       — Мне нужно, чтобы ты нашел мне пару мест по описанию, — он хмуро смотрел на птицу, равнодушно наклонившую маленькую голову набок. — Нет? Тогда завтра я посмотрю, как ты будешь спасать свою задницу от копов, которые оцепят тут все и перевернут вверх дном.       Воробей, черный в темноте, распушился и нахохлился. Гарсия посчитал это победой и кратко описал места и опознавательные знаки. Птица никак не отреагировала, но с соседних ветвей взлетело несколько других, в небе незаметно заскользили черные точки, взлетая и двигаясь в разных направлениях. Гарсия стоял и терпеливо ждал: у него не было никакого желания бродить всю ночь в поисках нужных мест из видений, когда эти пернатые крысы могли прочесать весь город за короткое время.       Спустя десяток минут птица резко чирикнула, взлетела с ветки прямо к его лицу, раздражающе покрутилась рядом, а потом полетела вперед — низко и с остановками после каждого отрезка пути. Оскалившись, мужчина проворно последовал за маленьким проводником. Они преодолевали улицы быстро и тихо, прорезая те насквозь в самом коротком маршруте, пока что-то резко не выпрыгнуло из-за угла, тут же подстраиваясь под широкий шаг мужчины.       — Оя, дядя! Как приятно видеть твое кислое выражение лица в этот час, — раздражающий мальчишка улыбнулся широко и ярко, подслеповато щуря глаза, на плече у него сидела еще одна маленькая птица.       Гарсия сдержал желание застрелить обеих птиц в назидание ублюдку, который приманил этого раздражающего пацана к его делам.       — Проваливай, — холодно бросил он, не останавливая движения.       — Так, куда мы идем? — весело спросил Лукас, проигнорировав его недовольство и подавив зевок ладонью. — Побочная сюжетная линия? Эта птичка очень настойчиво билась в мое окно, так что этот парень, ммм, Эдвин? Ага, что-то типа, он точно начал для нас кампанию! Так в чем наше задание?       — Эрик, — хмуро поправил Дерек. На этого Эрика он, поразительно, ничего не нашел: скрытный скот либо соврал насчет имени, либо хорошо заметал следы. Это его нервировало, нервировало с того самого момента, как он обнаружил, что этот неизвестный одаренный живет так близко и практически незаметно, но пользу странной способности мужчины он отрицать не мог. — Мы никуда не идем. У меня дела, а ты идешь домой.       Лукас начал протяжно ныть на фоне, пытаясь подпихнуть Гарсию плечом или что-то еще такое же “дружелюбное”, а сам Дерек пытался не потерять концентрацию. У него был, черт возьми, целый список дел на ночь, а этот мальчишка…       Мужчина моргнул и скосил взгляд на вертлявого и все же очень тихо двигающегося парня рядом с ним. Хм. Вероятно, способность этого раздражающего таракана к проникновению могла бы снизить риски и сделать все чище. Гарсия выдохнул и, закуривая на ходу, смирился с неизбежностью раздражающего компаньона на пару часов. Эффективность прежде всего.       — Не шуми. Есть несколько вещей, которые нужно сделать тихо и быстро, — мужчина осмотрел переулок, куда завела их птица, ощущая дежавю. Они близко.       — Оооо, мы идем грабить банк? — шепотом смеялся парень, но в голубых глазах блеснуло что-то острое, настороженное. Гарсия почти нашел это смешным.       — Предотвращать преступления, — с редкой, почти человечной усмешкой сказал он, находя забавной даже мысль, что этот парень считал, что сможет противостоять ему в случае чего-то слишком аморального.        — Оя, дядя, я даже не знал, что в тебе есть геройская жилка, — Лукас довольно захихикал и закинул руку на плечо тут же заворчавшего мужчины. — Представь, какой крутой командой мы будем! Ты и я, как Бэтмен и Робин.       Гарсия даже не успел поморщиться и что-то сказать.       — Стоп, но я не хочу быть Робином! — парень качнулся в сторону и ярко оскалился, начиная идти задом наперед, не теряя скорости. — Я буду Найтвингом! Его эстетика мне больше подходит, а? Как думаешь, Бэтс?       Дерек вдохнул всю сигарету за рекордно короткие сроки, очень быстро начиная сожалеть о своей предыдущей снисходительности.       — Эрик, будешь нашей Барбарой? — с ослепительной ухмылкой обратился Лукас к воробью на плече. Тот посмотрел на него со смиренной пустотой в маленьких глазах.

***

      Эни чувствовала себя ужасно. Конечно, сеанс плача и полное отсутствие сна никому не шло на пользу. Хотя, в каком-то смысле, может, и шло. Нервная вибрация зудела под кожей, но, начиная новый день, Эни была почти спокойной. Кхм. Ладно, она себе льстила: спокойной — слишком сильное слово.       Она чувствовала себя готовой. Относительно. Рутина заземляла, громкие голоса Андайн и Папируса почти заглушали все тревожные мысли в голове. И еще она выглядела достаточно измотано, потому что оба друга практически порхали вокруг нее утром: Андайн подгоняла ее всего разок во время пробежки, а Папирус без остановки рассуждал о готовке, общении с фанатами и Кристианом и о новой команде, которой он научил Тину.       Трудно было не заметить, как он избегал упоминаний о старшем скелете. Эни угрюмо задавалась вопросом почему это так: потому что она выглядела, как унылая куча депрессии после их встречи, или потому что сам Санс что-то сказал или сделал, что насторожило Папируса?       Она не стала спрашивать. Ей хватит драмы и с одним скелетом на сегодня. Однако, прощаясь с друзьями и обнимая Папируса чуть крепче обычного, Эни поставила мысленную зарубку рассказать ему позже что-то из того, что произошло.       Андайн, Альфис и Агнесс — тоже. Возможно, на одном из их девичников, когда последняя приедет, что должно случиться в ближайшие дни. А пока, ну, Эни хотела бы разобраться в этом сама. Пока напускная смелость и готовность к переговорам не слетела с нее как шелуха при первых же признаках чужой поддержки и жалости. Собственно, по этой причине она ничего не написала рыжей подруге, хотя часть ее очень этого хотела. Но Несса и так тонет в сражениях с деканатом, отвлекать ее не хотелось, особенно, если это было, ну просто маленькое разногласие, которому Эни придала масштаб космической катастрофы.       Боже, она надеялась, что не выглядела вчера совсем уж истеричкой, внезапно требовательной и злобной. Может, Санс просто потерял дар речи от ее эмоционального взрыва? Бедный скелет. Даже не смог отшутиться как обычно под натиском ее срыва.       Занимаясь доставкой заказов, Эни продолжала рационализировать и разбирать уже многократно пережеванное мозгом событие. Она определенно отреагировала слишком остро. Всему виной стресс и едва упихнутая в дальний уголок фрустрация по поводу всей той ерунды с законами. Именно так. А у Санса, наверняка, давно диагностированный пермастресс, перерывы от которого он берет только во сне. Поэтому все прошло так, как прошло. И на самом деле все в порядке.       Она старательно убеждала себя в этом, отдавая последний заказ, а после отправляясь в сторону улиц магов. А точнее — к одному многоквартирному дому всего с четырьмя жителями. Пришло время заняться одним из ее учеников! Хотя, возможно, было не лучшей идеей учить чему-то ребенка, находясь в состоянии переваренной морковной палочки, но ей нужен был предлог, чтобы немного оттянуть неизбежное. Особенно учитывая, что, как назло, заказов сегодня было несколько меньше обычного, и с подработкой девушка справилась разочаровывающе быстро.       Так что, предварительно спросив в сообщении Рассел о возможности позаниматься с Дари и получив согласие, брюнетка поднялась на лифте — в какой-то момент тот, видимо, все же отремонтировали — на нужный этаж и позвонила в дверь. Чего она не ожидала, так это тишины в ответ. Позвонив еще разок, Эни неловко помялась и взглянула на телефон. Так… она каким-то образом ошиблась квартирой?       — Боже! Извини, Эни, я думала, что успею, — раздался голос Рассел, но, неожиданно, из-за спины.       Эни обернулась, видя, как блондинка спешно шла от лифта с пакетом продуктов в одной руке и ключами в другой.       — Все в порядке, я здесь недолго, — начала брюнетка, а потом замялась, видя, как из того же лифта выкатился Флорес с еще парой пакетов.       Рассел, подскочившая к двери, быстро открыла ту, заходя внутрь и приглашая их двоих за собой. Поблагодарив, Эни шагнула за порог и со старательно сдержанным любопытством посмотрела, как мужчина в коляске поставил пакеты в прихожей.       — Добрый день, — кивнул он ей, и Эни продублировала приветствие в ответ. — Я оставлю вас, не хочу мешать.       — Я сейчас уйду с Дари, так что никаких неудобств, — тут же сказала брюнетка, краем глаза замечая, как названный мальчик, обняв мать, тут же с энтузиазмом стал обуваться. И тихо извинился за игнорирование звонка в дверь.       Рассел как-то неловко помялась рядом, словно не зная, к кому обращаться и с кем говорить, прежде чем слабо улыбнулась мужчине в коляске:       — Спасибо вам за помощь.       — Конечно, — отозвался Стивен, сильные руки толкнули колеса кресла, но затормозили. Он посмотрел на хозяйку дома и добавил чуть теплее: — Всегда рад помочь.       Ох. Ох-ох-ох, ну, это было интересно. Эни приложила дополнительные усилия, чтобы сохранить лицо спокойным, но пальцы ее слабо дернулись у бедра. Ей нужен попкорн. Или нет, потому что карие глаза мужчины через секунду остановились на ней, словно вспомнив что-то.       — Я думаю, вы и так знаете, но я вчера собрал последние документы о благотворительных организациях и обществах, в которых состоят заинтересованные в получении протезирования люди с подписями и подтверждениями, — он встретился с ней глазами. Эни изобразила свое лучшее неудивленное выражение. — Передал все это Ее Величеству.       — Конечно. Спасибо за подтверждение. И, пожалуйста, обращайся ко мне на “ты”, — практически без паузы ответила она. Конечно, Эни понятия не имела, что это произошло, она вчера была слишком занята своими страданиями, а Ториэль, по всей видимости, не посчитала необходимым прерывать ее в этом.       Флорес снова кивнул, попрощался со всеми и толкнул колеса в сторону лифта. И, даже в состоянии смущения от собственного промаха, Эни не пропустила, как карие глаза задержались на лице медсестры чуть дольше остальных.       “Ооооооо”, — протянул ее разум глубокомысленное. Она посмотрела через плечо на задумчивую и тихую Рассел. Та поймала ее взгляд и слабо улыбнулась.       — Вы надолго?       — На час, может, чуть дольше, — машинально ответила Эни. Она не собиралась мучить ребенка учебой, а себя — ребенком слишком долго. И тут ее мозг догнал сказанное. — Ты не пойдешь?       Ух ты. Эни этого не ожидала. Но голубые глаза девушки скользнули вниз, к сыну, а затем снова к лицу брюнетки. Тревога в них была совсем неприкрытой, но так же в них было и что-то еще. Какое-то очень знакомое чувство, которое заставило Эни иррационально гордиться стоящей напротив женщиной, когда та неуверенно сказала:       — Ты же присмотришь за ним? — увидев твердый кивок, Рассел улыбнулась чуть спокойней. — Где вы будете?       Эни хотела выбрать лесную полянку или кусочек парка, но быстро пересмотрела свои планы.       — Во дворе. Напиши мне, если Дари резко тебе понадобится.       Рассел тихо согласилась с благодарной улыбкой, обняла сияющего на нее сына и робко помахала им вслед. Они помахали в ответ и покинули здание, чтобы, как и было сказано, занять пятачок зелени во дворе. Прямо напротив окон, одно из которых принадлежало квартире Рассел.       Все еще ощущая странность только что произошедших событий, Эни взглянула вниз на ожидающего мальчика. Тот смотрел на нее в ответ, держа в руках фиолетовый пузырь размером с футбольный мяч.       Итак, совесть или любопытство?       — Стивен часто помогает твоей маме?       Ну, не стоило сомневаться. Совесть очень переоценена! Эни еще и Агнесс допросит после. А пока ей хватит и показаний одного свидетеля.       — Иногда он помогает ей донести покупки, — без задней мысли ответил Дари и добавил задумчиво: — Он нормальный.       — Нормальный, — эхом повторила Эни и фыркнула в веселье. — Понятно. А Рассел что говорит?       Дари в ответ посмотрел на нее пустыми глазами. Ладно, вероятно, глупо было надеяться на добычу качественных сплетен от десятилетнего мальчика. Впрочем, даже маленького намека на что-то интересное было достаточно, чтобы поднять ей настроение. Да еще и Рассел совершила почти удивительно широкий жест, доверив ей сына, пусть и на часок. Это было лестно. Хотя Эни полагала, что в этом скорее заслуга Ториэль и Фриды, чем ее очень заслуживающей доверия фигуры.       — Так, что это? — сконцентрировавшись на первоначальной цели своего прибытия, она кивнула на фиолетовый пузырь.       — Цветок!       Иррационально смешно Эни понадеялась, что это не Флауи. Забавная мысль. А потом она прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы сосредоточить свой сонный разум на словах мальчика.       — Я засунул его туда десять дней назад. Думал о том, чтобы пузырь пропускал свет, воздух и воду. Он пытался иногда растаять, но я его восстанавливал, как мы тренировались раньше.       Эни с удивлением слушала слова Дари, осознавая, что тот буквально воплотил один из экспериментов, о котором она бормотала вслух на одном из их занятий. Она торопливо достала блокнот и ручку из инвентаря, открывая нужную страницу. Удивительно чувство — знать, что этот пацаненок ее правда слушал так внимательно.       — Это сработало? Ты смог поливать цветок сквозь пузырь? — спросила девушка и пораженно улыбнулась на гордый кивок вихрастой головы. — Ты проверял его состояние?       — Ну… Еще нет, — Дари опустил голову, глядя на пузырь. — Это была лучшая попытка. До этого я засушил два цветка так. Мама была недовольна.       Да уж. Домашний вредитель. Эни тихо фыркнула, представляя, как скучающий мальчик губит цветы в тренировочных целях. Но, как бы это ни было забавно, она не могла не остановиться на двух мыслях. Первая: десятилетний мальчик, тренирующий свои растущие силы без присмотра, вызывал у нее усиленную порцию тревоги. Второе: Дари проявил внезапные последовательность и упорство.       — Давай проверим тогда. Рассеешь пузырь?       Эни ясно видела, как он нервничал, явно опасаясь увидеть результат, спрятанный под фиолетовой мембраной. Но Дари кивнул и нахмурился, нащупывая нужную концентрацию. Через пару минут фиолетовая магическая конструкция разошлась по швам и расползлась истаивающими кусками, нос защекотал запах сахара и резины. Чихнув и потерев нос, Эни уставилась на вполне себе живой маленький фикус, разве что немного слишком залитый, если судить по влажной земле.       — Кажется, у тебя получилось, — ободряюще сказала она, чиркая заметки в блокноте и радостно улыбаясь гордому мальчику.       — Я знал это! Как думаешь, я смогу запихнуть туда золотую рыбку? Видел, что они недорогие.       Эни криво улыбнулась. С одной стороны, проверить способность удерживать живое существо внутри, как в клетке, было почти необходимостью — Дари мог просто случайно создать пузырь кому-нибудь на голову или запаниковать, если бы такое произошло где-то в школе в будущем. С другой стороны, она хотела бы избежать потенциальной травмы ребенка или, наоборот, формированию у него черствости по отношению к живым существам. Поэтому — нет, никаких дохлых золотых рыбок в эту смену.       — В следующий раз. И начнем с чего-нибудь попроще: кузнечика или бабочки, ладно? — спросила она примирительно и незаметно выдохнула, когда Дари кисло кивнул. — Давай проверим сегодня кое-что другое. Ты ведь смог разрешить вход воздуха, света и воды сквозь пузырь, да? Другие предметы не проходили?       — Не-а. Ну, сначала. Но мне было скучно, и я, эээ, не говори маме, — нахмурился мальчик, и девушка застегнула свою улыбку на воображаемую молнию. — У меня, блин, целые дни проходят дома! Я пытался построить что-то из пузырей, пихал в них все подряд и пытался на них полетать.       Да, вероятно, Рассел не стоило знать. Поэтому Эни спросила только одну по-настоящему важную вещь:       — Получилось?       Мальчик заметно скуксился:       — Не особо. Зато с цветком вышло!       — Ага. Отлично вышло. Ты молодец. Давай тогда попробуем тоже пропихивать разные вещи сквозь пузыри, да?       Это был пункт, посоветованный еще Королевой, и раз уж мальчик сам проявил предрасположенность к развитию в этом направлении, Эни с радостью зароется поглубже в такую тему, как избирательная проницаемость. Потенциал был… пока что довольно смутным. В голову, кроме универсальной камеры сдерживания, ничего больше не приходило, но это лишь значит, что ее мозги в дефиците сна оказались малоэффективны. По крайней мере, Дари проявил удивительное сотрудничество с ее методами. Что было довольно поразительно, но приятно. Скука на него так повлияла что ли?       В общем, мальчик не жаловался и вместе с ней занимался проталкиванием веточек, листиков, магического огня, фантиков и прочей ерунды сквозь пузыри. Часть проходила сразу, часть — нет. Пределом пропускных условий пока, казалось, было четыре условия, при этом огонь Эни все еще не проходил насквозь, даже когда Дари вроде бы давал ему разрешение. Хотя эти “разрешения” тоже работали через раз, барахлили при прохождении двух предметов разного порядка, так что, вероятно, с чужой магией было просто сложнее. Из плюсов оставался все тот же: вся суета и усилия нужны лишь в процессе создания, потом уже пузырь существовал с заданной программой и количеством магии.       Через час пространство вокруг них было покрыто мягко левитирующими маленькими пузырями, часть из них лежала на земле, куда устанавливал их мальчик, часть неохотно двигалась вслед за ним, но на манипуляцию магическими конструктами в воздухе у Дари не хватало либо сил, либо контроля. В любом случае, прогресс был удивительно приятным, и Эни не скупилась на похвалу ребенку.       — Обещаешь, что мы в следующий раз попробуем с насекомым? — спросил он, когда они заходили в здание. Эни посмотрела в голубые глаза мальчика и, даже не зная того слишком хорошо, поняла весьма ясно: если она не поможет, он сделает это сам. Упрямая мелочь.       — Конечно. Но, Дари, почему именно это? Я думала, ты хотел научиться делать пузыри больше и в большем количестве раньше, — или нет, она не уверена, ребенок в основном просто развлекался. Теперь же, когда он смотрел на нее снизу вверх, она видела в его выражении что-то совсем недетское.       Мальчишка покусал губу и, после минуты нервозного сомнения, тихо спросил:       — Ты же дружишь с Фриск?       Эни не совсем поняла, при чем тут Фриск, но согласно кивнула. Хотя слово “дружба” звучит немного забавно, учитывая, что между ними почти пятнадцать лет разницы, но можно и так сказать.       — Мы сейчас часто играем вместе, когда я прихожу в гости. Им нравится моя магия! И я рассказал им… кое-что.       Кое-что. Славно, да, никакой ясности это не вносило, но Эни лишь понимающе кивнула, продолжая слушать.       — И в ответ они говорили не совсем понятные вещи. И я не, ну… Неважно. Но они дали мне совет, — голубые глаза мальчика встретились с ее серыми. Что-то острое заскреблось в груди при виде странной ясности и решимости в небесных радужках. — И я хочу научиться делать такие пузыри, в которых сможет находиться человек. Чтобы в них было безопасно.       Они зашли в лифт, а Эни все не могла оторвать взгляда от мальчика. Безопасно. Он чувствовал себя в опасности? Или это было для его матери? Порыв защитить был прекрасным, заслуживающим похвалы и одобрения. И все же в том, как ребенок, что раньше больше игрался своими силами, чем реально хотел их куда-то направить, изменил свое мнение, было что-то глубоко тревожащее.       Эни нажала на кнопку и присела на корточки перед мальчиком, двери закрылись.       — Это здорово Дари. Я постараюсь помочь.       Ей хотелось попросить его не спешить, не надрываться, ведь он еще ребенок, но… Действительно, это было бы не слишком мудро. Ничто не разозлит ребенка так сильно, как указание на невозможность делать что-то из-за того, что он ребенок. Поэтому она спросила кое-что другое:       — Если не секрет, что тебе сказали Фриск?       Дари моргнул и смущенно ответил:       — Ой, ну да. Они сказали мне, что я сам должен стать сильным, чтобы суметь защищать себя и маму. Потому что бывают дни, когда неважно, сколько ты зовешь на помощь, никто не придет.       От слов мальчика волосы на шее у нее встали дыбом. Дыхание остановилось где-то на дне легких, глаза расширились. Что.       Тихий “динь” знаменовал прибытие лифта, и Дари спокойно вышел, словно не сказал сейчас что-то настолько жуткое, что Эни застыла, как статуя. Двери лифта дернулись, готовые закрыться, и она выпрыгнула в коридор, задыхаясь, словно после марафона.       Ладно. Ладно, что за ужас? Какого вообще черта? Какого черта Фриск сказали что-то подобное Дари? Нет. Что вообще с ними происходило в прошлом, что они к своим десяти годам давали такие советы? Нет, это было неправдоподобно. Скорей всего, это было что-то, подсмотренное из боевика или экшн-драмы? Что-нибудь про мафию, мстителей или вроде того? Сомнительно, что Ториэль позволила бы смотреть такое ребенку, но Фриск были маленьким, хитрым непоседой. Они вполне могли бы посмотреть взрослую драматичную дрянь и принять советы трагичных героев близко к сердцу.       Эни сдала ребенка на руки благодарной матери, улыбнулась, попрощалась и срочно покинула здание. Жуть момента осталась позади, но ей, наверное, стоит поговорить с Фриск об этом. И с Дари тоже в следующий раз? Она не уверена, стоит ли говорить Ториэль. Возможно, нет. Сначала с Фриск, чтобы узнать, откуда это вообще взялось. Скорей всего не о чем беспокоиться.       Будильник завибрировал в заднем кармане джинсов, и девушка заскулила, глядя на время. Ага, ну да. Сначала не Фриск, а Санс. Она уже дотянула до трех дня. Соблазн отложить — возможно, навсегда — был чудовищно велик. Она ведь не говорила, когда именно зайдет, да? Просто в состоянии отчаяния — что было довольно жалко, небеса, он теперь точно думает, что она жалкая — вымолила себе разрешение на посещение. Без дат! Она могла бы… сделать это попозже…       Эни медленно съеживалась под весом отвращения к собственной трусости и, в общем-то, потеряно стояла посреди дороги, глядя на часы — 15:01 — и пытаясь побороть собственный стыд, страх, нежелание и другие эмоции, которые сейчас подкидывали одну за другой гениальные отговорки и предлоги для побега.       А потом ей пришло сообщение. Короткое такое, без особого эмоционального окраса или скрытого смысла, но оно запустило ее сердце куда-то на орбиту.       смешныекости92: зайдешь?       Конечно. Конечно, она это сделает.              Честно говоря, ее шаг очень напоминал бег, но ее это мало волновало. Эни оказалась у здания Лаборатории в рекордно короткие сроки. Пустые руки ощущались как-то неправильно: она без кофе. Без еды. Не решилась взять их сегодня во время подработки, не была уверена, не знала, захочет ли он вообще взять у нее что-то теперь.       Пригладив волосы, она сделала маленький успокаивающий вдох. Ладно. Если он позвал ее, значит, по меньшей мере, не ненавидит. Был ли это слишком смелый вывод? Голова гудела, пустая и тяжелая, и Эни с пораженческим раздражением осознала, что отсутствие сна сейчас сыграет явно не в ее пользу. Не дай бог, она скажет какую-то чушь и все испортит. Ну, то есть, окончательно испортит.       Она собиралась потратить минут пять на самоуспокоение и вспоминание всех воображаемых симуляций их разговора, но тут произошло то, чего она не ожидала. Двери Лаборатории открылись. Из них вышел Санс. Без халата, в своем обычном виде, с телефоном в одной руке и… с двумя стаканами кофе в подставке в другой.       И Эни, конечно, не была к этому готова. Совсем. А еще она перенервничала. И не выспалась. И дул ветер — сильный и прямо-таки в лицо. Именно поэтому глаза так щипало.       Нет, она не плакала. А если и плакала, то это была одна слезинка от того, что она смотрела на него, не моргая. А вот он моргнул, поднял взгляд от телефона, где, видимо, ждал ее ответ, и уставился на ее лицо этими красивыми белыми огоньками.       Боже, она еще ничего не сказала, а уже все испортила, да? Яростно протерев лицо, она улыбнулась, стараясь не думать о том, как натянуто это выглядит, и подошла ближе к монстру. Ах, отличная работа, Эни, он выглядел обеспокоенно. Было ли плохо, что ей это нравилось, несмотря на стыд от собственной реакции? Она изо всех сил избегала взгляда на два стаканчика, пытаясь не предполагать лишнего и не выдавать желаемое за действительное.       — Не обращай внимания, ладно? — выпустила она короткий смешок, указывая на свое лицо. Как же неловко. — Я просто мало спала и много переживала. Привет.       Да. Действительно отличная работа, Эни. Просто на пятерку.       — привет, — а он все равно улыбнулся, немного напряженно, но ей хотелось верить, что искренне. — хех, тогда я думаю, что зря это взял, да? стоило подумать о чае, — кивнул Санс на два стаканчика, вытаскивая один и протягивая ей. Для нее.       — Нет! — Эни схватила стакан с незнакомым дизайном, словно тот был святым Граалем. — Спасибо.       Если и тлела в ее сердце еще какая-то обида, то теперь от нее не осталось и следа. Тепло картона просачивалось в руки, и сердце билось чуть быстрее, подгоняемое надеждой. Да, продалась за стакан. Нет, ей не жаль. Этот стакан казался ей лучшим в мире прямо сейчас, даже если внутри было горячее моторное масло вместо кофе.       Они постояли друг напротив друга минуту, неловкая тишина повисла в воздухе. Эни пыталась вспомнить, что хотела сказать, но вся ее осознанность была сфокусирована на тепле в руках и на лице скелета. Он выглядел еще более уставшим, чем обычно, тонкие морщинки под глазницами углубились и стали темней. Была ли его ночь такой же тревожной, как и ее? Волновался ли он тоже? Что бы там ни было, но его беспокойного вида и этого кофе было достаточно, чтобы часть страха соскользнула с плеч. Ему было не все равно.       Правда, Санс почти не смотрел на нее, сконцентрировавшись на чем-то на земле. Он немного потоптался на месте, убрал руку с телефоном в карман и качнул черепом в направлении дороги.       — пройдешься со мной?       Эни не нужно было просить дважды. Она двинулась вперед, как примагниченная, подстраиваясь под шаг и усиленно пытаясь не пялиться. Тишина снова повисла над ними, прерываемая лишь звуком шагов и фоновым шумом жизни в городе. Казалось, по какой бы причине не позвал ее Санс, начинать разговор он не спешил, упорно смотря на дорогу вперед, облака и свой стакан. Эни не видела, чтобы тот пил, но сделала глоток своего. Сладкий латте.       Тишина медленно, но уверенно становилась слишком душной для ее нервов, и девушка протянула оливковую ветвь рутинных разговоров:       — Ты ушел раньше?       — так я и сделал, — тут же ухватился за нее Санс, улыбаясь уголком рта. — я работал до мозга костей кучу дней подряд, решил, что это не повредит.       Согласно промычав что-то неразборчивое, Эни кивнула и помолчала, ожидая чего-то еще. Ничего. Тишина и шаркающий звук шагов. Слабый прилив злости поднялся и тут же опал в ее груди. Ладно. Ей не стоит быть такой эмоциональной, она не хочет повторения вчерашнего. Сегодня был новый день. Хороший день, если она так решит. Летнее солнце ярко светило, заливая улицы теплом, сочные кроны деревьев тихо качались, рядом с ней шел тот, кто был ей так дорог. И если ему тяжело говорить, значит, первой начнет она.       — Прости меня, — сказала Эни на выдохе, просто потому что это казалось необходимым. И, как ни удивительно, этих двух маленьких слов оказалось достаточно, чтобы разморозить Санса из его оцепенения.       Он резко покачал черепом и сказал с почти болезненным нажимом на словах:       — не надо. ты не сделала ничего плохого. ты носишь мне еду и подарки, кто за такое извиняется?       — …Так, они тебе понравились? Правда? — конечно, она хваталась за его слова, всматриваясь в его лицо так внимательно, словно между одним морганием и другим мир мог исчезнуть. Белые глаза встретились с ее серыми с твердостью, усталой, но уверенной.       — да. поэтому не извиняйся.       Хорошо. Да, хорошо, если так. Потому что Эни проглотила этот крючок целиком, наплевав на риск распороть горло, если это вдруг окажется ложью. Он казался искренним, а облегчение — слишком сильным, чтобы сомневаться и бороться.       — Хорошо, — почти прошептала она, вторя своим мыслям и сглатывая горький комок. — Но все равно, я сожалею, если заставила тебя чувствовать себя плохо. Мне стоило бы больше спрашивать у тебя, что ты сам хочешь. А не предполагать, что тебе нравится, что я делаю, — слова лились легче теперь, когда с каждым взглядом и уверением он снимал с нее это бремя страха.       — я не… уф, малыш, ты не делаешь это легким, да? — Санс повернулся к ней больше, улыбаясь болезненно, но искренне, должно быть, искренне, и низко посмеялся. — я сам хотел извиниться, но ты здесь отнимаешь мое место под софитами.       Он казался сейчас таким раздраженным ее словами. Она не могла не улыбнуться и не попытаться подразнить его:       — Прости.       — опять? — скелет поднял надбровную дугу со смешком.       — Прости, — повторила она с растущей улыбкой. Это было хорошо.       Санс лишь коротко фыркнул и снова затих. Но в этот раз он замедлил шаг и неловко свернул в сторону лавки в тени деревьев. Эни не возражала. Она бы не возражала, даже если бы он предложил ей поваляться посреди тротуара. Тихонько она села рядом, чувствуя, как маленький проблеск легкомысленной атмосферы испарялся, а за тонкой ухмылкой и сутулой позой монстра прятались слова намного более тяжелые.       Лишь бы он их сказал. Эни не знает, как вытягивать правду из тех, кто хочет молчать. Но он позвал ее сам, и она глупо, наивно надеялась, что все будет хорошо. Он не смотрел на нее, но, наконец, заговорил негромко, и Эни оставалась неподвижной и тихой, чтобы не спугнуть момент:       — извини за вчерашний день. я повел себя не очень, а? — короткий глухой смешок, пауза, словно он не знал, что сказать дальше. — мне понравились журналы. и… кофе мне тоже нравится, — и снова пауза.       Болезненно очевидно было, как сложно ему дается эта искренность. Словно каждый кусочек откровенности ему приходилось выдирать из собственных костей, словно даже тонкие трещины уязвимости причиняли ему боль. Эни стало жаль его. Так сильно, что на языке уже щипало предложение забыть об этом и просто оставить позади. Но что бы это решило?        — я просто… хех, не лучший монстр для каких-либо отношений. я говорил, — он оперся локтями о колени, терзая стакан между фаланг. И Эни самую малость захотелось его пнуть. Любя.       Ей совсем не нравилось, когда он звучал так, словно напряжение между ними возникло по его вине. Или словно он был по какой-то причине худшим выбором для того, в чем ее сердце уже возвело его на пьедестал. Она хотела бы вскочить с места и горячечно убедить его, как он, черт возьми, не прав, насколько он ошибается в каждом своем слове. Но разве была она лучше? Представляла в темноте своей комнаты, что он ненавидел ее из-за произошедшего.       Санс сидел тихо, мучая картонную чашку, и Эни с грустью осознавала, что, видимо, свой запас слов он истощил. Ну, тогда снова ее очередь? Она сделала глубокий вдох, приветствуя ощущение теплого летнего ветерка на лице. Где-то недалеко, должно быть, росли липы, их сладость наполняла воздух. Сегодня действительно был хороший день. И она была готова сделать его еще лучше.       — Говорил, — согласилась Эни с неоспоримым. — Но у меня и не было к тебе претензий. Мне просто не хочется, чтобы ты молчал, если тебе плохо, чтобы потакал мне в ущерб себе, — даже если часть ее процветала в этой снисходительности, в этом жертвенном карт-бланше. — Чтобы ты жалел меня вот так.       Она посмотрела на его еще больше сжавшуюся фигуру. Он казался ей таким маленьким сейчас. Словно слова ее были обвинениями и укором, словно она хотела наказать его за один единственный проступок, сделанный в ее пользу.       Но это было не так. Она не хотела загонять его в угол, как предлагал Флауи, брать измором или слепо отнимать то, что казалось легко предложенным. И в этот момент мысль о том, что Санс думал, предполагал, что это то, что она может хотеть, почти разбила ей сердце. Это было не так. Не так.       — Ты мне правда нравишься, — слова, такие пустые и недостаточные, едва отражали то, что она чувствовала, и все же заставляли сердце громыхать в ушах. Они казались почти детскими в своей простоте, но даже их произнести было сложно. — Очень. Но я не хочу тебя заставлять или… что-то вроде.       В груди было тесно и жарко, глаза щипало. Что ж, вот и момент истины, а? Она вчера была готова ловить его на словах и использовать их против него, но теперь самостоятельно дает ему выход. Ужасно. Ужасно больно и стыдно, но по-другому это не могло быть правильно. И Эни ждала, что он скажет.       И когда он снова молчал, это было уже почти смешно. Ей еще и отвергнуть саму себя надо вместо него? Ну, это просто нечестно. Резкая улыбка дернула губы, Эни сморгнула резь слез и обратилась к чему-то менее сырому и болезненному, чтобы продолжить говорить.       — Я совсем тебе не нравлюсь, а? — легкомысленный, но горький тон. Санс повернулся к ней с хмурой гримасой и издал короткий гудящий свист. Звук этого забавного вздоха пробежался мурашками по ее коже, и Эни почти шлепнула саму себя, чтобы не отвлекаться.       — мне нравится шутить с тобой. и проводить время. и это, — он вяло провел костлявой рукой по воздуху между ними, указывая на стаканы и их близость. — но ты…       — Недостаточно костлявая? — тускло предположила девушка, когда он снова замялся. Она уже почти смирилась с необходимостью толкать разговор самостоятельно. По крайней мере, они двигались вперед. — Ты можешь сказать мне, что я не в твоем вкусе, но я обещаю грязно расплакаться, пожалуйста, не осуждай.       Она действительно расплачется. Серьезно. Старые комплексы и неуверенность в себе в основном дремали на периферии самовосприятия, но если окажется, что причиной их сложностей в том, что Санс в тайне считает ее уродливой… Ах, это будет больно.       — что? — он посмотрел на нее немного потеряно, будто не сразу понял, о чем речь, а потом закатил глазные огни, продолжая будничным тоном. — нет, ты красивая.       …       Он собирался убить ее, да? Вот так, мимоходом, даже не понимая, что делает с ее несчастным сердцем своим глупым ртом.       — Санс, — просипела Эни, стараясь не заплакать теперь уже по другой причине.       — м? — глухо хмыкнул он, играясь со своим стаканом.       — Если ты собираешься бросить эту девушку, с которой у тебя даже нет отношений, — указала она на себя, встречая его взгляд с водянистой улыбкой и смущенным жаром, разливающимся по шее. — То ты ужасно справляешься.       Белые огоньки в его глазницах дернулись и сфокусировались на ней, когда до него, кажется, дошли его собственные слова. Низкий неловкий смешок заполнил собой новую паузу. Санс сделал вдох, ребра его чуть раздулись под толстовкой, но ни слова не вышло наружу. Эни отвела взгляд, чтобы дать ему шанс.       — ага… я ужасно хорош в плохих вещах, — пошутил он, но звучал совсем не весело. — я постараюсь сказать что-нибудь, ладно?       К этому моменту кофе ее уже был холодным, а тревога сдулась из-за того, с каким трудом они продирались через слова. Эни ляпнула, пожав плечами:       — О. Что-нибудь. Ура, — и тут же поморщилась. Ей нужно было быть такой саркастичной, когда он пытался, да?       — спасибо за поддержку, — но Санс посмеялся, так что, наверное, это было неплохо. — ладно, так… у меня не было близких отношений, хм, очень давно. не то чтобы я искал их. но у меня есть некоторые, эхех, проблемы с доверием. я полагаю.       Эни удивленно моргнула от этого неуверенного, словно размышляющего, тона и посмотрела на него в упор.       — Ты полагаешь? — пришла ее очередь фыркать в веселье. Она наклонилась ближе, совсем чуть-чуть, ухмыляясь дразняще и немного злобно. — Санс, честное слово, твои проблемы с доверием первыми входят в комнату, когда туда заходишь ты. Все твои друзья в курсе. Вероятно, все твое окружение в курсе.       Или, что вероятнее, она преувеличивала, чтобы ткнуть его в больное место. Она была мелочной, ей правда не стоило так шлепать его за то, какой он есть. Но это грандиозное преуменьшение его проблемы почти заставило ее расхохотаться. Он отзеркалил ее ухмылку, сплошные зубы изогнулись в раздражении и, черт возьми, это было намного приятней, чем видеть его виноватым и неуверенным.       — ты делаешь это таким легким, спасибо большое. — он пихнул тапком ее кроссовок, и Эни сверкнула улыбкой в ответ. Это было лучше. Это было лучше! Звезда в груди радостно заерзала и ткнулась жаром в легкие и ребра. — просто, выслушай меня, ок?       Сделав пару дыхательных упражнений, Эни допила кофе и медленно кивнула. Восторги потом. Она будет терпеливой, она послушает его и перестанет дразнить. И как-нибудь все это сработает.       Санс кивнул ей в ответ, ставя собственный стакан на землю и пряча ладони в карманы. Он снова сжимался, хмурился и улыбался совсем пластиково, и от этой декорации, пародии на монстра, который вызывал у нее столько чувств, становилось горько. И все же, несмотря на то, как вся его фигура смыкалась за защитными слоями, его слова впитали в себя всю честность, которую он прятал за масками:       — я не подхожу для таких вещей. совсем, — он говорил настойчиво, уверенно, и Эни не стала спорить, слушая. — мне… нравится твоя забота. ты делаешь крутую работу тут, малыш, — он повернулся к ней, посмотрел с виновато и устало. — но ты заслуживаешь чего-то взаимного, а? а я…       Он запнулся, замолчал, и руки его на секунду выскользнули из карманов, чтобы в жесте, слишком резком и напряженном, провести по черепу. Скрип кости о кость был неприятным, почти жутким, словно Санс пытался выдрать ответы на вопросы из своей головы. Эни почти дернулась вперед, чтобы перебить его, отвлечь от чего-то темного, что так явно заставляло его страдать.       Но он продолжил, резко, на выдохе, опуская руки и глядя в землю:       — я не знаю. не знаю, совсем. я не могу обещать тебе ничего из того, на что ты надеешься. прости.       Момент был странный, хрупкий и тяжелый одновременно, и Эни знала, ощущала на каком-то очень базово интуитивном уровне, что любое слово сейчас имеет намного больший вес и силу. И что ей нужно подбирать их очень и очень осторожно. В воздухе повис запах хвои и снега, перебивающий теплый аромат лета и лип. Санс выглядел так, словно готов был качнуться вперед с лавки и исчезнуть. И это, возможно, было нечестно, но Эни испугалась. И невесомо схватила пальцами складку синей толстовки на его рукаве.       Ее скелет собирался сбежать, но она не могла этого позволить, когда какая-то глупая гениальность внезапно провела проводку в ее мозг и зажгла там лампочку.       — Пожалуйста, не извиняйся за свои чувства, — почти шептала она. Никакой реакции в ответ. — Санс? Можешь ответить мне очень честно? — Эни очень надеялась, что он не потратил всю свою честность к этому моменту. Сердце колотилось где-то в горле, ее следующие слова казались наглыми и, ух, боже: — Тебе нравится мое внимание?       Она краснела. Был это стыд или смущение — вероятно, оба — не имело значения. Эни краснела, но пялилась на монстра, не моргая, пока тот неловко поворачивал к ней свое недоуменное лицо. Наклонив круглый череп немного в сторону, он прохрипел:       — я вроде бы так и сказал?       Ей бы пригодилось здесь прямое “да”, но неважно. Она делала храброе лицо, но, какой ужас, ей хотелось спрятаться в ладони и повизжать, чтобы остудить перегревающиеся мозги. О, она была такой отчаянной. Несса будет смеяться над ней до конца ее дней. И жалеть, вытирая слезы маленькой рукой.       — Тогда у меня есть предложение. Или просьба, как тебе больше нравится, — пропищала с неубедительной уверенностью Эни.       — да? — подозрительно протянул Санс, с тревогой оценивая ее застывшую позу. Он ожидал какую-то страшную подставу.       И, о, кажется, Эни как раз это и собирается сделать. Потому что, ну, какого черта? Ему нравится то, что она делала. Он не знает, сможет ли ответить взаимностью? Грустно. Больно, страшно и грустно, но сейчас? Сейчас ее душа мягко тянулась во все стороны в одуряющем восторге от понимания, что, даже если он не чувствует к ней того же сейчас…       Это совсем не отменяет ее собственных чувств, не запрещает ей их испытывать и выставлять напоказ, как сияющие ордена. Ей не было стыдно за них. И она устала держать под пяткой столько эмоций, что те грозились ее опрокинуть.       — Разреши мне остаться влюбленной в тебя, — она наклонилась к нему ближе с медленно растущей улыбкой при виде расширяющихся глазниц. — Я буду внимательней к твоим желаниям. Но раз тебе нравится? Я хочу продолжить.       — малыш, я же сказал.., — почти задушено просипел скелет, смотря на нее с опаской.       — Я не говорю тебе влюбляться в меня в ответ, — она хотела этого. До дрожи в коленках, до слез по ночам и злобного рокота в груди, она хотела взаимности. Она была такой жадной. Но она хотела и свободы. Свободы чувствовать к нему то, что чувствовала, без страха все разрушить. — Разреши мне остаться влюбленной. Можно?       Ах. Выражение его лица было трудно передаваемым. Он смотрел на нее с искренним беспокойством. И медленно приложил ладошку к ее лбу. Эни сдержала желание дернуть головой, как дикое животное, чтобы поцеловать кости, по глупости оказавшиеся так близко к ее лицу. Возможно, считав ее мысли, Санс отдернул руку обратно. Досадно.       — эни?       Должно быть, она правда его немного напугала, раз уж он использовал ее имя. Эни глубоко вдохнула, пытаясь остановить прилив радостного безумия. Чему радовалась ее глупая душа? Она что, прослушала вообще все, кроме момента, где Санс сказал, что ему нравится, что она носится вокруг него, как очарованный подросток с шоколадками?       “Мне надо купить ему шоколадок!”, — рьяно подсказал мозг. Нет-нет, не то. Ей нужно было объяснить ему, что она имеет в виду, прежде чем он решит, что она повредилась умом от горя.       — Послушай, если… если ты тоже влюбишься в меня, это будет, — лучший день в ее чертовой жизни, она станцует с ним на пике Эвереста и чокнется там бокалами шампанского со своей душой. — Здорово, — преуменьшение века! Но он уже выглядел немного напуганным. — А если нет, то я не стану тебя винить. Мне потребуется время, но я смогу принять это и успокоиться.       Она думала так раньше. Теперь она ужасно не уверена. Но не может же чувство бесконечно гореть, не получая ответа, верно? Эни позволила ему расти. Позволила себе наслаждаться им, как и хотела. И теперь не собиралась прекращать, особенно когда для этого не было причин. Ему это нравилось. Ей это нравилось. Отсутствие взаимности в хоть каком-нибудь будущем? Это, бесспорно, разобьет ее, заставит треснуть посередине и медленно потухнуть, но как далеко это будущее? И наступит ли оно? Сейчас… Она не хотела бояться. Не хотела испытывать вину и стыд. Сейчас она просто эгоистично хотела наслаждаться тем, как прекрасно может чувствовать себя человеческое сердце, когда ритм его складывается в буквы чужого имени.       — и тебя это устроит вот так? ты не будешь от меня чего-то ждать? — спросил он со смешком и недоверием, но плечи его медленно расслабились. — мне казалось, люди по-другому представляют себе такие вещи.       — Ну, ты же не собираешься предавать мое доверие или использовать мои чувства против меня? — полушутя спросила Эни. Она знала, что нет. Она бы никогда не доверила себе быть настолько открытой и уязвимой, если бы не была уверена. Санс нахмурился и, выпустив какой-то сдавленный звук, покачал головой. — Тогда да. Меня все устроит, если и ты согласен.       — ты снисходительна до безумия, малыш. это не полезно для здоровья, — проворчал он негромко, но его лицо, о, его лицо так быстро теряло все признаки тревоги и вины, что Эни мысленно дала пять своей душе.       Та сильно пульсировала, толкалась огнем внутри и казалась такой горячей, что девушка на секунду забеспокоилась о собственной безопасности. Низкий гудящий смех вернул ее внимание к скелету — тот прищурился, глядя на нее, и покачал черепом с выражением теплого раздражения.       — хорошо. да, ладно, раз тебе это подходит.       Он выглядел намного спокойнее. Откинувшись на спинку лавки, Санс потер фалангами затылок, вздохнул и бросил на нее нечеткий взгляд белых огоньков. Он выглядел облегченным. Если бы Эни знала, что сделать это будет так легко, она предложила бы это в первую же неделю и повторила десять раз подряд для профилактики. Она хотела поцеловать его сейчас, такого уставшего, растекающегося по лавке как бескостная зефирка.       Хотя, несмотря на их переговоры о границах и действиях, поцелуи, возможно, были теперь навсегда для нее недоступны. Эни резко оттолкнула эти мысли к черту, она не даст им омрачить это сладкое, освобождающее перемирие.       — Так, теперь, когда я знаю, что ты не ненавидишь меня, — она ляпнула это прямо так? Черт, ей очень надо поспать. Эни сморгнула легкое головокружение, игнорируя пристыженный взгляд монстра, и спросила: — Что бы ты хотел сделать?       — что? — Санс уставился на нее, как шокированная сова в полдень.       — Я хочу сделать что-нибудь вместе. Если ты тоже хочешь. Что бы тебе понравилось? — Эни не собиралась отступать, нет, она собиралась прямо сейчас начать доказывать, что ее идея стоит попытки. — Хочешь посмотреть на звезды в Гранд-Каньоне? На том же месте.       Это было неоригинально, неудивительно и намного ближе к зоне дружбы, чем к зоне романтики. Она могла бы придумать что-то получше, составить план, разработать новую схему. Но вот что внезапно стало слишком очевидным? К черту планы. К черту Шаги и к черту Руководство, страх налажать и тоску по взаимности, которой она так отчаянно хочет. Она потоскует потом. Сейчас она ощущала поразительный подъем и свободу, потому что резко и глупо осознала, что может не тормозить себя. Может не торопить его. Потому что она может нестись как товарный поезд, осыпать его подарками, вниманием и заботой, потому что ему это нравится. Потому что она будет спрашивать и снимать с себя страх обидеть его. Потому что она сказала ему, что не будет ничего ждать, и сняла с него ту вину, которую он, по-видимому, скрывал.       Потому что он снова посмотрел на нее с чем-то теплым в этих звездах в чернильной тьме глазниц.       — мне бы это понравилось, — согласился он с крошечной улыбкой. — тебе?       — Да, — Эни кивнула, улыбаясь шире, еще шире, еще ярче. Она боялась лопнуть прямо на этой лавке от радости, облегчения, предвкушения. — Тогда это… не-свидание.       Он скрипуче фыркнул и повторил с кивком:       — хех. ладно, не-свидание.       Она улыбалась. Где-то там, в самых темных уголках ее мыслей, тихонько и грустно завывала тоска. Своими руками, вот так просто, Эни дала ему все выходы и освободила от ожиданий. Это был шаг назад, может, даже несколько. Но как могла она сожалеть?       Он улыбался ей. Его глазницы, мягкие и расслабленные, смотрели на нее с облегчением и благодарностью. Он больше не выглядел несчастным. И это было самым главным. И что, если ей немного хотелось плакать?       Он улыбался ей, настоящий.       И Эни смирялась с мыслью, что за эту улыбку она отпустит и свои ожидания, и свои надежды.