3. оттепель

В среду после обеда по расписанию стоит Нумерология. Катрин любит среды, потому что мало уроков, и обожает сам предмет, поэтому заходит в класс самой первой и даже улыбается в ответ учительнице почти что искренне. Ей нравятся цифры, и не только те, что на галлеонах, поэтому она надеется, что получится отвлечься. До отправления в Италию с отцом и Аннет остаются считанные дни, а ещё нужно ответить на мамино письмо, заботливо сложенное в учебник по Астрономии. Глупо, конечно, но Катрин надеялась, что мама не уедет без её ответа. И было ещё кое-что. Тот вечер в Ванной. Она думала и о нем тоже, чаще, чем обо всем остальном. Если говорить цифрами — в пропорции один к четырем. Странным образом Реддл оказался куда эффективнее, чем огневиски, в попытках забыть об Италии и Ирландии. Ему хватило одного пронзительного ледяного взгляда или того недо-поцелуя. Катрин не знает точно, но ей понравился эффект и пустота в груди. Такой не бывает даже после трех бокалов (она уверена стопроцентно, большой опыт). Только вот задетое его фирменными оскорблениями самолюбие — уже неплохая причина, чтобы послать Реддла нахер при первой возможности. Вряд ли она предоставится, на самом деле. Он, кажется, решил её игнорировать, и никакие цифры не помогут понять, почему вместо облегчения она чувствует разочарование. В среду вечером Катрин появляется на вечеринке в честь дня рождения кого-то из шестикурсников. Она даже имени его не знает, но её фамилия вкупе с коротким платьем и обольстительной улыбкой обеспечивают право присутствия. Здесь всем весело, и может быть получится спрятаться среди разноцветных огненных бликов и чужого смеха. Дэйзи тащит её за руку к бару, и Катрин наливают что-то в бокал. После первого она чувствует себя нормально, после третьего — великолепно. Алкоголь жжет язык и глотку, краски смешиваются в крови, губы так легко растягиваются в широкую улыбку и смех выходит потрясающе беспечным. Ей удивительно спокойно среди грохочущей музыки и огромной толпы. Ей слишком нравится это чувство. Когда вот так вот хорошо. Просто и без всякой причины. — Я влюблена в эту версию Катрин, — делится прилично выпившая и оттого осмелевшая Дэйзи, прижавшись к её плечу. — В какую? — В такую живую и настоящую. Клеманс улыбается в ответ, но ей напротив кажется, что она сейчас фальшивка с головы до ног. Она теряет себя в пьянящем мареве Выручай Комнаты, алкоголь смывает ненужное высокомерие, и ей кажется, что мир за пределами этой вечеринки исчезает напрочь. Она будто в вакууме. Взаперти, но свободна. Сейчас ведь можно вообще все. Можно танцевать до стертых в кровь пяток, простить себе испорченную укладку и размазанную помаду, смеяться слишком громко и пить слишком много. Пусть горят синим пламенем все манеры вместе с алкоголем внутри. У неё в голове обволакивающий сладостью стелется дурман. В теле — легкость, и внутри пусто. Так приятно забыть обо всем. Потерять способность думать. Отключить возможность чувствовать. Такие вечера — её личный Обливэйт. Жаль только, эффект краткосрочный. Он начинает выветриваться, когда вдруг вспоминаются слова Реддла в Ванной. Жалящие слишком сильно и такие правдивые. — Дэйзи? — зовет она. — Почему ты со мной дружишь? Они ушли подальше от толпы, распевающей песни, и невпопад двигающихся на танцполе студентов. Потерялись где-то в лабиринтах бескрайней Выручай-Комнаты и развалились на старом диване с бутылкой игристого на двоих. Катрин кажется, что это идеальное место для честности. Дэйзи смеется в ответ, затем хмурится, в глазах непонимание — «что за чушь?», а Катрин готова услышать всё, что угодно. И серьезность на лице никак не вяжется с туманом в голове от вина. Проходит, кажется, несколько секунд, прежде чем та отвечает: — Ты помнишь нашу первую встречу? Катрин пытается, и вспоминает четвертый курс, когда семья Дэйзи переехала из Франции, и она перевелась в Хогвартс. В памяти всплывает образ прилипчивой девчонки с тугим хвостиком на затылке, отчего-то решившей, что они запросто могут стать подругами. — Ну да, четвертый курс, когда ты приехала из Шармбатона. Ты заговорила со мной в гостиной Слизерина сразу после ужина. — Да, и это повергло всех в шок. Новенькая метит в подружки к дочке Министра, — улыбается Дэйзи, качая головой. Она делает глоток прямо из бутылки, как будто собираясь с мыслями, а Катрин послушно ждет. — Но это была не первая встреча, мы виделись ещё раньше, на торжественном приеме твоего отца. Клеманс старается вытащить из памяти тот самый вечер, но это поистине тяжелый случай из-за большой любви отца к торжественным приемам и бесконечным спискам гостей. — Нам было лет по семь или около того. Твой отец ещё не был тогда министром, но и без того являлся важной шишкой. Мои родители так гордились, получив это приглашение. Когда отец ещё не был министром, многое было по-другому. У Катрин была настоящая семья или, по крайней мере, очень хорошая её иллюзия. Семилетняя Катрин верила в неё безоговорочно. Пятнадцатилетняя — разочаровалась окончательно. С тех пор, как он стал министром, в списке имущества стало значится три новых особняка и вилла на юге Испании, у Катрин в гардеробе появилось значительно больше дорогих шмоток, спальню папочки все чаще навещали элитные шлюхи, а мама каждый вечер проводила за бокалом отменного полусладкого. Но Дэйзи, конечно, не в курсе. — Такого не помню, — говорит Катрин в ответ. — Я увидела тогда, как ты стояла в окружении взрослых, приветствовала каких-то гостей. Такая серьезная и почему-то, мне показалось, грустная. А мне просто было скучно, и я подошла к тебе. Помню, ты показала мне дом, мы бегали по коридорам с картинами и прятались от взрослых где-то в саду, а потом я разлила на себя ягодный пунш. Дэйзи смотрит выжидательно, как будто думая, что она всё наконец-то вспомнит до последней мелочи. Но Катрин не помнит, и гадает — почему. Наверняка та встреча должна была оставить хоть какой-то след в памяти, маленькая радость посреди скучного приема, которые она тогда ненавидела. — Я испортила платье, там было огромное пятно на подоле, — смеется она. — Появиться так при всех гостях было бы ужасно стыдно, и ты разрешила мне взять свое, абсолютно любое. Катрин улыбается совершенно искренне и ей слишком жаль, что она ничего не помнит про Дэйзи с того банкета. Ни пятна на платье, ни того, какие цветы были в то время в саду, ни образа семилетней девчонки, которой так же, как и ей, было нестерпимо скучно. — Я тоже хочу тебя когда-нибудь тебя спасти, — заканчивает Дэйзи. — Не с платьем, конечно, мы ведь уже взрослые. И это то, чего Катрин никак не ожидала услышать. Она смотрит куда-то в пустоту Выручай-Комнаты, пытаясь собрать мысли в кучу. Как вообще Дэйзи её выносит? Она ведь сильно изменилась с тех пор: обросла слоем высокомерия, научилась сомневаться в людях и полюбила торжественные приемы. Катрин говорит «спасибо», хотя и не знает, от чего её нужно спасать. Спустя час или около того она выходит в коридор провериться и чувствует, как иллюзия растворяется окончательно, уступая место реальности. Вроде бы все так же: и перед глазами все плывет, и в теле странная невесомость, только вот внутренности горят то ли от алкоголя, то ли от отчаяния, лижущего огнем ребра. Обрывки маминого письма снова всплывают где-то в туманном сознании и откровения Дэйзи как будто вскрывают не до конца зарубцевавшийся шрам. Катрин не любит вспоминать детство — слишком много обещаний, которые так и не сбылись. Она чувствует, как неласковый ноябрьский ветер царапает голую кожу на плечах, зажигает сигарету и пытается остыть, вдыхая стылый ночной воздух напополам с дымом. — Клеманс, ты совсем страх потеряла? — слышится где-то за плечом. — А если рядом окажется Филч? Катрин узнает этот голос сразу же и лениво оборачивается, слегка пошатнувшись на каблуках. Ухмылка сама собой расплывается на лице. Реддл снова строит из себя пай-мальчика — слишком большой контраст с её развязным вечерним амплуа. Почему-то напрочь забывается всё: и унижение, и клятвы о том, что она ему больше ни слова не скажет, кроме разве что «иди нахер». Просто не хочется портить слишком уж хороший вечер. — Реддл, тебя что, не пригласили на вечеринку? — с преувеличенной жалостью тянет она. Его кожа в лунном свете бледная, как чистый иней, а глаза как полярный лед — добавляют мурашек на голые плечи. — У меня вообще-то патрулирование. — Снимешь с меня баллы? Он молчит и внезапно походит ближе, вытягивая тлеющую сигарету у неё из пальцев. Катрин замирает против воли, потому что накрывает дежавю. Он снова слишком близко. Так же скользит ледяным взглядом по телу, но уже не колото-ножевыми, а мягче, оставляя узорные дорожки инея на коже. — Ты неисправима, Клеманс. И минус-баллы тут не помогут. Слова звучат как приговор, но Катрин не пытается его оспорить, вместо этого сквозь дымку в голове она украдкой разглядывает его профиль с острыми скулами, парой родинок на щеке и слегка растрепанными волосами. Вдруг становится интересно — мерзнет ли вообще когда нибудь Реддл? Она пытается рассмотреть мурашки на ключицах, выглядывающих из-под расстегнутой ровно на две пуговицы рубашки. Не видит. В глаза бросается только значок с гордой буквой «С» на груди. Сегодня он не кажется опасным. Наоборот, ей как-то слишком спокойно. Исчезает всё, кроме холода, ползущего по предплечьям и оседающего на ключицах. Катрин мерзнет толи от ветра, толи от его глаз, но не торопится уходить. Том тушит сигарету после нескольких затяжек, он сегодня мальчик-староста, ему не пристало курить в коридорах и общаться такими, как Клеманс. Только вот он не может сдержаться. Покорно признает свое поражение и разглядывает её с какой-то жадностью, потому что не приближался после того вечера в Ванной. Разрушенная ею арктика требовала немедленного вмешательства. Нужно было починить верхушки айсбергов и заморозить все основательно. Сегодня на Клеманс слишком короткое платье и естественный румянец на щеках, Том взглядом чертит изгибы её тела в полутьме и слишком сильно хочет. Или уничтожить или трахнуть — сам пока не решил. Ему кажется, что он грозится нарваться на сложный диагноз с простым названием: зависимость от Клеманс. Все началось с верхушек айсбергов и вечера четверга, и до сих пор не отпустило. — Кто дал тебе пароль от Ванной? — спрашивает он. Она замирает, услышав вопрос. Не ожидала, что он напомнит о том самом. — От этого зависит, кого ты побьешь завтра?  Реддл усмехается в ответ так, как усмехаются обычные люди, когда им что-то показалось забавным. Катрин ловит эту слабую полу-улыбку и сохраняет на память, как редкий экземпляр. — Нет, просто распоряжусь, чтобы сменили пароль. Том привык разбираться с проблемами сразу же и не возвращаться к ним снова. Клеманс привыкла получать без исключения всё, что хочет. Это подтверждает превосходство, промелькнувшее в ее глазах, и хитрая улыбка. — Не утруждайся. Я всё равно узнаю.  Том понимает, что проиграл уже на старте. — И вообще, Реддл, я не хочу с тобой говорить, — вдруг вспоминает она. Реддл ухмыляется такой перемене настроения, но хера с два ты сейчас уйдешь, Клеманс. Он хватает девчонку за руку и вжимает в стену. Ещё не закончили на сегодня. С её губ срывается слабый выдох, и Тому снова хочется о них обжечься. Похуй на арктику, ему нужна оттепель. Он разглядывает её блестящие в полутьме глаза и мурашки на плечах. Рядом с ним её не согреет даже любимый огневиски. Она ничего не говорит и даже не пытается сопротивляться, только смотрит прямо в глаза и ждет. Катрин уверена, что Реддл сейчас отпустит какой-нибудь презрительный комментарий и польет её грязью. Оставлять за ней последнее слово — противоречит кодексу ублюдка. Но она готова. На языке уже вертится заветное «иди нахер». — Клеманс, это ничего не значит, — говорит он. Слова растворятся в ночной тишине, и Катрин даже не успевает до конца понять смысл фразы, когда его губы опускаются на ее. С нетерпением, с яростью и слишком по-собственнически. Катрин не против. Она чувствует его руки на своей талии, жмется ближе и пропускает под кожу его лед. Пригодится на будущее, чтоб не растаять под палящим итальянским солнцем. Поцелуи Реддла — дозой анестетика прямо в кровь, и все лишние чувства — под наркоз за ненадобностью. Исчезает вообще всё, кроме ноющего в крови желания и искр под закрытыми веками. Слишком хорошо для «ничего не значит». Том сжимает её бедра сквозь тонкую ткань платья и слышит тихий стон сквозь поцелуй в ответ. Он знает, что с этим надо заканчивать. Знает так же хорошо, как все три Непростительных. Только вот от её горячих губ «ничего не значит» оседает жалким крошевом в легких, не давая сделать спасительный вдох. Том тонет посреди обломков своих айсбергов. Проблема в том, что ему нравится.