4. сицилия и огневиски

В пятницу после ужина Катрин с особым вниманием пакует чемодан для предстоящего уик-энда в Италии. Начинается игра в идеальную семью. Папочка выразился в письме предельно ясно: любое неповиновение и грубость караются блокировкой счета в Гринготтсе. Первым делом он представляет её Аннет. Катрин давит очаровательно-милую улыбку и говорит «приятно познакомиться». К слову, в жизни она оказывается ещё проще, чем на той колдографии в «Пророке». Цветастый безвкусный сарафан, кардиган сверху и ноль макияжа. Прямиком с блошиного рынка, никак иначе. Громкий газетный заголовок определено добавлял ей достоинства. Вечером у них «семейный» ужин на террасе какого-то ресторана. Катрин без конца твердит себе, что справится, заказывает бутылку итальянского полусладкого в номер, надевает платье из дорого шелка, а потом вешает бриллианты на шею для компенсации счастливого блеска в глазах. Улыбки в зеркале даются значительно проще после двух бокалов. Теперь точно готова. Официант на входе встречает их энергичным «buonasera» и ведет к столику на втором этаже. Отсюда видно все побережье, бескрайнее лиловое небо и выглядывающие из воды скалы. Катрин разглядывает волны, набегающие на берег, потому что вид отца и Аннет напротив бесспорно проигрывает красотам Сицилии. Воздух здесь пропитан солоноватым запахом моря и специй, лучи закатного солнца золотят кожу и заливают светом уютные домики, разбросанные на невысоких горных склонах. Она смотрит на улицу внизу, на маленький филиал счастья. Там добродушный мужчина, торгующий лимонадом, и женщина, поливающая цветы на ухоженной клумбе, у кромки воды на пляже резвятся дети и над чем-то смеются две девушки у входа в пекарню. Клеманс не вписывается в беспечный сицилийский пейзаж с её отыгранной на ура улыбкой и искусственным блеском в глазах. У неё внутри промозглая английская осень с коркой льда на лужах и колючим ветром. Официант приносит им блюда, и она отвлекается от созерцания волн, ласкающих песчаный берег. Взгляд тут же падает на переплетенные руки отца и Аннет. Катрин интересно, насколько долго у них это всё продолжается. Секс? Отношения? Любовь до гроба? Она не знает, как это назвать. Прикосновения отца слишком нежные и глаза подозрительно счастливые. Аннет больше не тянет на статус обычной шлюхи. — Как вы познакомились? — спрашивает Клеманс, чтобы вопросов в голове стало поменьше. — В библиотеке, — радостно светится Аннет. Катрин гадает, с каких вообще пор отец любит читать. — Я выступал на открытии новой библиотеки в Ричмонде, — поясняет он. — Аннет была в списке приглашенных писателей. — Это была любовь с первого взгляда, — смеется она в ответ. Катрин скрывает усмешку за бокалом лимочелло. Теперь весь вечер она вынуждена лицезреть приторно-милые улыбки, объятия и наполненные обожанием взгляды, слушать влюбленный щебет и счастливый смех. У неё от этого всего выворачивало суставы и скручивало узлами вены, под кожей скрежетала ярость, и отчаяние полосовало лезвиями глотку. Сюда бы Реддла с его поцелуями анестетиками. Первую половину следующего дня отец с Аннет проводят у моря, а Катрин остается в отеле, сославшись на головную боль, пьет эспрессо и затягивается сигаретой на балконе. Разглядывает домики с черепичными крышами и маленькими балкончиками, лимонные деревья, высаженные на территории отеля и далекий голубоватый горизонт. Ей нравится Италия, особенно сейчас, когда не нужно устраивать маскарад. Здесь только она и необъятное зеркало моря, вытаскивающее на поверхность честность. Она думает о маме и о её письме. Катрин написала ответ той самой ночью сразу же после вечеринки. Строчки получились неровными, а буквы слишком уж размашистыми, но она не стала переписывать. И так потребовалось три попытки, чтобы вышло что-нибудь дельное. Она боялась, что обида, скребущаяся внутри, ненароком выльется на пергамент, но содержание напротив получилось слишком сухим и подчеркнуто вежливым. Не их с мамой стиль. Катрин не пожелала счастливого пути и не попросила остаться, но пообещала приехать, как только получится. Вместе с письмом пришлось запечатать надежды на то, что когда-нибудь будет как раньше. К обеду всё-таки приходится выйти из комнаты: заботливый эльф принес ей зелье от головной боли, и отмазки закончились. Катрин меняет привычные лодочки на босоножки без каблуков и присоединяется к отцу и Аннет, исследующим узенькие улочки, вымощенные камнем. Они заходят в какой-то музей с картинами, обедают в маленьком ресторанчике на площади, покупают свежие фрукты у лавочника. Играть в счастливую семью в итоге получается не так уж и плохо, особенно, если с утра вместе с кофе заказать бокал игристого в номер. Вечером, когда на остров уже опускаются сумерки, они с Аннет сидят вдвоем на берегу. Отец уехал, сказав, что «хочет побаловать подарками своих девочек». Вокруг немноголюдно, слышен только шум ласковых волн и шелест листьев где-то вдалеке. Катрин спокойно. То ли потому что в руке опять бокал, а в пальцах сигарета, то ли потому что Сицилия наконец начала пробираться под кожу. — Я ведь совсем не похожа на твою маму, правда? — спрашивает женщина, глядя куда-то вдаль. Клеманс не хочется говорить. Ей слишком хорошо в тишине, которую Аннет нарушает так некстати. — Ни капли. У Аннет светло-русые волосы до плеч, лучезарные голубые глаза и ямочки на щеках, когда та улыбается. В ней нет маминой гордой стати и строгости, которая исчезает, стоит только оказаться дома, вдали от любопытных взглядов. Аннет воздушно-нежная, приторно сладкая, как зефир. У неё в глазах глупая и безграничная любовь. Такой хватит на целую вселенную. Ей очень идет Сицилия, беззаботность, витающая в воздухе, и бледные веснушки от солнца на щеках. — Отец, кажется, говорил, что ты пишешь книги. — вспоминает Катрин. — Какие? — Романы в основном, — улыбается женщина, и Клеманс хмыкает в ответ. — Если хочешь, подарю тебе в следующий раз одно интересное издание. Картин делает глоток из бокала, ощущая терпкость на языке, и раздумывает над предложением, глядя на прибрежные скалы. Папочка будет ею гордится, потому что в ответ Аннет получает очень вежливое «я не против». Они молчат какое-то время, слушая шум прибоя и обрывки фраз на итальянском где-то вдалеке. Ветер треплет волосы, по коже ползут мурашки, ноги слегка ноют после долгой дневной прогулки, и приятная усталость обволакивает тело. — Знаешь, я и сейчас пишу книгу, — тихо признается Аннет. — Про нашу историю с твоим отцом. Разумеется, с большой долей фантазии и выдуманными именами, но суть та же. Катрин не пытается скрыть вырвавшийся наружу смешок. — То есть о том, как он изменял с тобой моей матери? Если у тебя все книги такие, то я не буду читать это дерьмо. Она замечает удивление и обиду на милом личике рядом. Знает, что сорвалась, но отца рядом нет, и грубость сойдет ей с рук запросто. Аннет опускает глаза и вздыхает. — Не всё так просто, Катрин. Ты же знаешь, что у Джона с твоей матерью не всё было гладко в отношениях в последнее время. Катрин знала об этом прекрасно, возможно, даже лучше неё. И Аннет, с добротой, сияющей ярче, чем сицилийское солнце, не заслуживала грубости в свой адрес. Просто Клеманс такая вот неисправимо поломанная — когда предлагают любовь, отвечает колкостью. — А потом появилась ты и доломала всё окончательно. — На самом деле, я думаю, твой отец проявил огромную смелость, — помолчав, искренне продолжает Аннет, — несмотря на общественное мнение, на прессу, на всё то внимание, которое преследует человека его положения, он… позволил себе полюбить снова. — Полюбить? — усмехается Катрин. — Знала бы ты сколько шлюх побывало в его спальне до тебя. Клеманс безжалостно разбивает на осколки сказочный мирок Аннет, обнажает правду, мерзкую, гнилую, совершенно не подходящую для волшебной Сицилии. — Я знаю, — спокойно отзывается Аннет, — но я не одна из них, Катрин. Клеманс нечего ответить. Ей в общем-то и не важно, с кем там папочка играет в любовь. Пустить пишут с Аннет свой роман с happy end-ом. Она на самом деле была хорошей, даже не слова не сказала про почти опустошенную бутылку у ног Клеманс. Отец тоже с ней счастлив, Катрин уверена. Вот только она сама совсем не вписывается в их сказку о любви. Экземпляр с пометкой «брак». У неё мамино высокомерие и скупость на чувства. — Аннет? Только в своей книге не пиши про меня, ладно? — тихо просит она напоследок. — Про таких как я обычно не пишут — плохой пример для подражания. Катрин забирает с собой пустую бутылку и уходит, не дожидаясь ответа. Отец скоро приедет, и ей не хочется портить идиллию. Она снова на балконе с сигаретой, смотрит, как ночь опускается на побережье и зажигаются звезды высоко в небе. Ветер прохладный, но она не замечает. Может, от Реддла передалось. А бескрайнее зеркало моря все так же вытаскивает откуда-то изнутри честность. Катрин смахивает предательскую слезинку с щеки. Не знает, откуда та появилась. Может, потому что Аннет совершенно не за что ненавидеть. Или потому что отец рядом с ней превращается из последней сволочи в нормального мужчину. А может, потому что волшебная Сицилия совершенно точно не для неё.

***

В Англию она возвращается поздно вечером с новым ожерельем от какого-то известного дизайнера — подарок отца за хорошее поведение — и слишком большим количеством итальянского полусладкого в крови. Катрин знает, что любимый папочка теперь напишет снова, только если нужно будет выставить её на публику, как послушного питомца. Или когда захочет вспомнить, каково это — иметь дочь. В Хогсмде она забредает в «Три Метлы» и заказывает порцию огневиски. Ей мерзко от дождя, так сильно контрастировавшего с солнцем Сицилии, от отца, который окончательно забыл маму и от идеальный Аннет. Она, кажется, теперь единственная, кто цепляется за прошлое и не может отпустить. Катрин пьет огневиски залпом, пытаясь потушить «всё хуево» внутри, не замечает, как горит глотка, и просить повторить. А потом в промокшем пальто и с забрызганными грязью ботильонами идет по темным коридорам Хогвартса, не помня себя и не разбирая дороги. Голова кружится, и стучит в висках, в крови плещется алкогольная смесь, и она протягивает руку к стене, чтобы обрести хоть какое-нибудь равновесие. Весь мир растекается перед глазами, как акварельные краски, и цвета смешиваются каруселью. Она наверно намокла под дождем слишком сильно и теперь рассыпается на сквозняке бумажными клочьями. Дэйзи же обещала когда-то её спасти, вот сейчас самое время. Катрин беззвучно кричит в пустоту «ты где?», но это глупо, она ведь здесь совсем одна. — Клеманс, ты опять шляешься по коридорам после отбоя? Она оборачивается слишком резко, заметно пошатнувшись. Боится, что всё это ей только кажется. Наверно, просто выпила слишком много. Но нет, вот он Реддл, стоит в своих безукоризненно отглаженных брюках и белой рубашке, со значком старосты на груди. — Ты здесь, Реддл, — шепчет она куда-то в темноту, и тишина коридора не скрывает облегчения в голосе. Катрин очень нужна порция льда внутривенно, Сицилия стелется ожогами по плечам и выжигает клеймо «лишняя» между лопаток. Реддл подходит ближе, серость глаз в лунном свете опасно отливает сталью, только вот Клеманс не боится и смотрит-смотрит-смотрит, потому что скучала, кажется, или что-то вроде. — Сколько ты выпила? — спрашивает он, придирчиво осматривая её с головы до ног, и знакомым льдом скользит по коже. — Много. Он ничего не отвечает, только хватает её за предплечье и тащит куда-то за собой, как безвольную сломанную куклу. Клеманс к такому отношению не привыкла, но хватка у Реддла крепкая. Сегодня она не может сопротивляться, а хуже уже точно не будет. Один коридор, второй. Поворот, затем ещё один. Несколько лестничных пролетов. Она не знает, куда он её ведет. Ей без разницы. У неё заплетаются ноги и восприятия окружающего мира — полный ноль. — Куда мы идем? — бормочет она несвязно, едва складывая звуки в слова, и пытается остановить стены, вращающиеся перед глазами. — Блять, ты на ногах стоять не можешь, Клеманс. Так бы и свалилась где-нибудь в коридоре. — Тебе ли не насрать… — смеется она. Свет люмоса от палочки Реддла режет глаза, она задевает плечом каменную стену на повороте и шипит от боли. Где-то сбоку проплывает картина женщины с птицей. Она точно видела её на третьем этаже в западном крыле. Потом перед глазами начинает вырисовываться вход в Башню Старост. Катрин в дымном полубреду различает, как Реддл произносит пароль на входе, хочет запомнить на будущее, но не получается. Он тащит её вверх по винтовой лестнице. Безвольную и потухшую, как спичка, под английский дождем после тепла Сицилии. Она спотыкается где-то между седьмой и восьмой ступенькой, Реддл ловит её за плечи с тихим «черт, Клеманс». Ей хочется постоять так хотя бы пару секунд, уткнувшись ему в шею, но хриплое «пожалуйста» тает где-то глубоко внутри, так и не осмелившись вырваться наружу. Реддл тянет дальше вверх и цепляет её левую руку за перила. Том открывает дверь в комнату и толкает девчонку внутрь, с какой-то неприсущий ему осторожностью-нежностью. Она не двигается с места, опустив глаза в пол. Послушная, будто манекен, и оттого такая непривычная. Хочется подойти и встряхнуть её хорошенько, чтобы и спесь вернулась, и задранный подбородок, и колкость во взгляде. Поправить съехавшую с макушки корону, добавить твердости в голос и жидкий огонь пустить по венам. — Знаешь, Реддл, я была в Италии, — зачем-то начинает рассказывать она в полутьме его спальни. — Там красиво, но тебе не понравилось бы. Слишком тепло — не твоя стихия. Он слушает её пьяный полубред и стягивает с неё промокшее пальто, ненароком коснувшись мягких чернильных волос и задев пальцами кожу на правом плече в вырезе блузки. — А ещё там растут лимонные деревья… — вспоминает она, — и вино потрясающее. И я теперь знаю, как заказать беллини на итальянском. Меня эльф научил в отеле. Реддл усмехается себе под нос, а её губы трогает легкая улыбка. Том уверен, что она не дарит такие на публику. Клеманс сегодня слишком откровенная, и он понятия не имеет, что вообще с этим делать. Реддл зависает на долю секунды, разглядывает мурашки, бегущие из-под шарфа по ключице, и мозг плывет. Он мысленно чертит линию на слегка тронутой загаром коже от одной родинки к другой. — Кстати сонеты впервые были придуманы на Сицилии, об этом было что-то написано в музее, но я не особо вчитывалась. А ему вообще не до сонетов, потому что её запах ядовитым смогом пробирается в легкие, пока он распутывает шарф на шее, — огневиски и что-то цветочное из дорогого парфюма. Задерживает взгляд на слегка дрожащих длинных ресницах и на узорной тени под веками, ищет глазами знакомые родинки рядом с ухом и черт знает почему продолжает стоять так близко. — И люди там другие. Радостнее, — с горечью добавляет она. — И отец с его новой… с Аннет такие счастливые, и… и… я там просто чужая, — почти задыхается она. — Почему я чужая, Реддл? Она поднимает на него свои глаза, потухшие, с пеплом, оседающим в переплетениях радужек и тоской, перекрывающей своей серостью её изумрудный. Смотрит, кажется, секунду, прежде чем потянуться к его губам. С отчаянием и мольбой почти что, с немым криком «спаси-спаси-спаси». Губы у Клеманс горячие с горьковатым привкусом огневиски, и Реддл совсем не сопротивляется, когда девчонка прижимается к нему, слегка подрагивающая от холода. Он правда согреть не сможет, и спасти тоже, но всё равно сжимает руками тонкую талию и скользит подушечками пальцев по позвонкам. Она ведь сама ему не нужна. Нужны только её губы и изгибы тела под пальцами — от них привыкание сразу же после первого раза. И от новой дозы поцелуев по венам спасительный яд проносится. Ему интересно, почему зависимость у него только от проблемной Клеманс, а не от кого-то другого. Почему только от её рук плавится кожа и маленькие взрывы по всему периметру тела. Какого хера от её губ адреналином накрывает сильнее, чем от использования Непростительных, и в голове мутнеет похлеще, чем от огневиски. «Почему» стучит кровью в висках и пульсирует в полости где-то под ребрами. Сердца ведь у Реддла давно уже нет — вырвано с мясом и в лед заковано. Она скользит языком по его нижней губе — яростно, несдержанно, властно, и пальцами зарывается в волосы. Он стискивает её в ответ почти до синяков на ребрах, потом прикусывает кожу где-то в районе ключицы и слышит хриплый выдох-стон, от которого в глазах пелена и желание ломит всё тело. Её руки забираются ему под рубашку, и теперь уже он умоляет-шепчет про себя «остановись», а вслух командует: — Клеманс, хватит. Пора спать. Она засыпает на его кровати, укутавшись в одеяло и пробормотав «спокойной ночи, Реддл». Он не ложится рядом, выкуривает у окна уже вторую сигарету подряд и думает, как вообще вляпался в это дерьмо. Том вроде и не против поиграть с Клеманс в какие-то чувства, с прилагающими сексом и без ебли мозгов, желательно. Главное потом слезть вовремя, пока не пробралась под кожу окончательно.

***

На следующий день после уроков она находит его у берега Черного озера снова с сигаретой между пальцами. — Не смей никому рассказывать о вчерашнем, Реддл, — не просит — приказывает. И никакого «спасибо» — опять манеры подводят. — Жаль, — тянет он. — Я собирался блеснуть знаниями о том, что в Италии растут лимонные деревья. Она вспыхивает на секунду, но держит лицо и взглядом метает молнии. — Иди на хер. Катрин ведь ему всю душу вывернула и все чувства по полочкам заодно. Не привыкла к такому. Её же учили когда-то в детстве — все эмоции в кулак и ни капли на публику. Жалкая. Она обещает себе, что впредь сама свои раны залижет, как бы хуево не было. И гордость свою с земли поднимет, и без фирменной анестезии Реддла справится, и зубы до скрежета стиснет, если будет слишком сильно щипать. В пятницу у них небольшая вечеринка в гостиной Слизерина, исключительно для семикурсников. Клеманс после двух бокалов огневиски не отлипает от губ Грэйсона Родена, кормя толпу, изголодавшуюся по сплетням. Реддл не ревнует совсем, только изредка задевает их ледяным взглядом. И стучащее кровью в висках желание свернуть парнишке шею — это так, просто побочка от её запаха на простынях, пройдет скоро. В конце концов, она не далеко от папочки ушла — такая же шлюха. Ему просто хочется трахнуть принцессу Клеманс, как и мальчику Грэйсону и много кому ещё. Катрин мальчик Грэйсон даже особо не нравится, просто вдруг, просто пожалуйста, получится так же, как с Реддлом, все эмоции заморозить, чтобы не царапались внутри. Она пробует, накрывает его губы своими, скользит языком, позволяет его рукам опуститься на её задницу, оставляет ему пару легких отметин на шее. И всё ведь почти точно так же, почти правильно, но… не работает.