Часть 18. Opposing Force

      Импульс от воздействия вируса оказался слишком мощным и всеохватным — Мириам отрывисто вздохнула, закатывая глаза под дрожащие веки, и оплыла у меня на руках без сознания. Запрокинув безвольную, мокрую голову, осела в обнимку с телоточцем, роняя из уголка рта ниточку слюны. Я пошевелил языком, мягко ворочая им в девичьей глотке и аккуратно придерживая ладонью её затылок. Медленно извлек оральный яйцеклад из тесного горла, и уложил хромоножку на пол. Её телу потребуется какое-то время, чтобы волна неприметных внутренних метаморфоз перестал бить по сознанию колокольным, оглушающим звоном.       Помочь «ученице» или как-то ускорить процесс было не в моей власти — мутагенные свойства вируса и без того запредельно высоки. Я отнял у неё оружие и, не присоединяя к телу, уложил на низенькую табуретку поблизости. Пси-радар не улавливал приближения чего-либо враждебного, потому позволительно было немного расслабиться.       Разогнав пальцами хлопья пены на поверхности, я сам забрался в ванную, с удовольствием погружаясь в горячую воду по шею. Костяные крылья, разумеется, не поместились — пришлось распрямить их и упереть остриями в стену у изголовья. Но и так хорошо.       Я с умиротворенной улыбкой осел до самого подбородка, расслабленно приоткрывая плотно сведенные щели «разъёмов» по всему телу. Окунулся и сразу же почувствовал себя лучше, даже как-то радостней. Вода и тепло сотворили со мной крохотное чудо. Но что удивительно, возликовала не человеческая моя часть — радовался тиранид, как ребёнок!       Генетическая память, подаренное мне древнее наследие сотен миллионов лет эволюции, всколыхнулось в сознании, подстёгнутое особым событием, и я тут же вспомнил, как же жарко и хорошо мне было в утробе материнского инкубатора. Не мне нынешнему — я, как двуединая личность пока очень молод, — но мне-Харибде. Я помнил, как она… Как я росла и зрела…       Стало настолько спокойно, безвременно, что до безумия захотелось замереть в тёплой воде на недельку-другую и перестроить себя по образу и подобию прекрасной «Оранжевой». Развить большое, плодовитое тело, полное непрестанно растущего приплода, и всецело отдаться пополнению роя. Горячая ванна напомнила о намертво вросшей в ДНК жажде развития и размножения, как о новом смысле моего бытия, а симбиоз с эмоциональностью человека приоткрыл для тиранида во мне хоть какие-то чувства, кроме древнего, как само время, Голода.       Мириам пролежала в отключке минут десять, конвульсивно подрагивая конечностями. Когда очнулась, я уже сидел на краю чугунной чаши и обтирал тело мягким хлопковым полотенцем. Пласты прочного хитина не требовали никакой заботы — сами обсохнут, да и ворс на полотенце цепляется за заостренные выступы. Но участки открытой и очень чувствительной кожи просто плавились от удовольствия, когда пушистая ткань елозила по внутренней стороне бёдер, по грудям, по округлому животу. Это так заводило… и немного пугало. Боль для меня безразлична, как досадная мелочь, которую игнорируешь в силу застарелой привычки. Но в уплату за безразличие к боли, приятные ощущения били вдвое сильнее, ослепляя палитрой удивительных чувств. Тиранид во мне увяз в человеческом и оказался непривычен к такому, он никогда не чуял даже близко похожего, и не понимает, как реагировать на удовольствие.       Хромоножка приходила в себя, растерянно вертя головой и оглядываясь по сторонам, будто не помнила, как здесь оказалась. Она определенно чуяла в себе перемены, с затаённым страхом глядя на свои руки или ощупывая лицо, но пока не могла осознать, что же именно происходит. Привстала на четвереньки и с удивлением посмотрела в окно, до комичного напоминая охотничьего пса, вставшего на след зверя. Неужели вирус настолько быстро её преобразил, и она почуяла притаившихся снаружи потрошителей?       Девушка перевела на меня взгляд, расплылась в радушной улыбке, демонстрируя удивительно белые для нищенки зубы, и прямо на четвереньках поспешила навстречу. Мягко боднула рожками.       — Моя королева… — благоговейно прошептала она, опуская голову на колени.       Я улыбнулся и погладил её по волосам. Мириам ещё до поворотного для неё поцелуя проявляла завидную лояльность, а после воздействия вирусного агента и экстренной коррекции психики вовсе глядела на меня с обожанием. Её «аура» эмоций сияла радостью и доверием, в ней не проступало ни прядки страха. И я начинал ощущать эту девушку совершенно иначе, осознавая, что уже могу влиять на неё своей волей, пока ненавязчиво, на уровне мимолётных мыслей, но всё же. Восприимчивость организма Мириам к вирусу удивляла. Если память не подводила, то сходный моему вирулент требовал годы и десятки лет, чтобы за несколько поколений поэтапно «вывести» тиранида из зараженного.       Пройдёт немного времени, и девушка тоже лишится малейшей возможности не подчиниться мне, но… принуждать её не хотелось. Редкий случай по стечению обстоятельств подарил невероятно лояльную последовательницу и будет очень неосмотрительно сломать её грубой силой. Куда интереснее проследить за осознанным поведением, не понукаемым приказами со стороны.       Девушка ласково терлась щекою о мои колени, и я решился снова связаться с ней при помощи пси. Тронул за мягкую щёку, заставляя поднять голову и посмотреть мне в глаза, а затем принялся осторожно наполнять разум Мириам мыслеобразами. Всё точь-в-точь, как при первой встрече. Сперва передал ей недавнее ощущение жаркой материнской утробы, которая когда-то породила Харибду, как индивидуальную личность. Затем, внимательно следя за реакцией, транслировал «ученице» ощущение Голода. Понемногу передавал бесподобное чувство общности из миллиардов существ, связанных единым сознанием. Тянулся к ней псионическим «щупальцем»…       Мириам воспринимала всё совершенно спокойно, а когда воздействие обрело достаточную силу, то она впала в натуральный транс. Веки её дрогнули, опускаясь, глаза закатились, а дыхание замедлилось. Девушка плавно повернула голову и принялась целовать мою ладонь, лаская кожу губами. Пододвинулась ближе, усаживаясь между ног, потянулась языком к моему округлому животу. Принялась целовать и ласкать его, нежно щекоча пальцами вагину.       Я опустил ладонь на макушку девчонки, поглаживая мокрые рыжие волосы. Не ощущал в поведении Мириам даже намёка на эротизм, хотя её пальцы уже глубоко окунулись ко мне во влагалище. Девушка не искала секса, не намекала ни на что, просто высвобождая подсознательное в трансе. Она проявляла заботу, как её себе представляла.       «Интересно…», — задумался я. — «Чего в её поведении сейчас больше: осознанной воли или коррекции вируса?»       Мириам так усердно вылизывала и целовала мой живот, что я не мог не поощрить её. Мысленно приказал зародышам в матке пошевелиться, немного потолкать в щёки девчонку, плотно прильнувшую к пузу…       В дверь ванной комнаты постучали. Из коридора долетел взволнованный, учтивый голос горничной-пампушки. Мириам медленно открыла глаза, отстранилась от моего живота.       — Она принесла вам одежду, моя королева, — прошептала девушка. — Передаёт, что ужин готов и господин Сидрей с радостью примет почётную гостью в кругу семьи.       Мириам без напоминаний поднялась и голышом направилась к двери. Я придерживал рукой обслюнявленный ею живот и следил за движением девушки — прошло совсем немного времени после введения вируса, а он уже настолько её преобразил. Перемены в психике пока сокрыты от постороннего взгляда, даже от меня, но и внешние изменения налицо — синюшное, распухшее колено Мириам больше не выглядит так болезненно. Нездоровый цвет свинцового багрянца под кожей заметно спал, рассосался, да и сильная хромота как будто отступила — теперь девушка не раскачивалась из стороны в сторону, а лишь слегка подволакивала непослушную ногу. Безбоязненно открыла перед горничной дверь, заслоняя тощим телом проход, и приняла сложенную в большую стопку одежду с парой новеньких женских туфелек сверху.       Пампушка, в коридоре полыхала целой палитрой эмоций, как праздничный фейерверк. Удачно сочетая в себе полногрудую, сладкую зрелость и нежную красоту утончённой юности, она не посмела поднять головы, смиренно глядя в пол. О чем-то опять торопливо заговорила, взволнованно теребя краешек белого передника.       — Здесь вещи из лучших тканей… Выбирайте, что вам больше по душе…- повторяла за ней Мириам, чуть наклонив голову на бок. — Если ничего не понравится — непременно дайте знать и вам немедленно принесут другую одежду… Простите, но обувь нашлась только для вашей слуги… Для госпожи её изготовят отдельно… Когда будете готовы — дерните за шнурок на стене и позовите меня… Я проведу вас в обеденную залу…       Она продолжала рассказывать о тех услугах, которые, как горничная, готова оказать. Тем временем из-за её крутого бедра выглянула пара испуганных, но жутко любопытных голубых глаз — маленькая девочка лет восьми-девяти тайком подглядывала за мной. Этакая щекастая большеглазая булочка с белокурыми локонами притаилась за упитанной ляжкой. Судя по дорогому платьицу и ухоженному виду, она могла приходиться Франку роднёй. Дочка, наверное.       Я медленно поднял руку и покачал когтистыми пальцами, поздоровался с девочкой. Она тотчас вспыхнула от смущения, уже откровенно хватая горничную за подол юбки. Неужели думала, что её не заметят? Внезапно показала мне язык и стремглав порскнула по коридору, дробно топоча каблучками по паркету.       Горничная вздрогнула от неожиданности, дернувшись было следом за девочкой. Вернулась, учтиво и размеренно поклонилась, колыхнув пышными титьками, и только тогда, чуть приподняв щепотями подол юбки, направилась за голубоглазой малявкой.

* * *

      В куче одежды я отыскал всё, что хотел — просторный, тёмно-синий плащ с сочным, бордовым подбоем. Словно бы даже в тон хитина подобраный. Франк хорошо меня рассмотрел, в подробностях, а потому справедливо предположил, что от одежды откажусь. Я понял его замысел, когда увидел на плаще два вертикальных разреза, очень качественно обметанных, чтобы ткань не рассыпалась на нити.       На нём я и остановился, а все прочие вещи отдал Мириам вместе с приказом выбрать всё, что понравится. Девушка покивала, под влиянием вируса отбросив ложную скромность, и принялась одеваться. По щекам её покатились крупные слёзы, пусть даже девчонка и улыбалась в этот момент.       «Ну, ещё бы она не заплакала», — вздохнул я.       Всеми гонимая, презираемая, Мириам вдруг встретила в моём лице кровожадное «чудище», которое отнеслось к ней лучше, чем соплеменники. Она попросту не могла не проникнуться чувством симпатии и благодарности. С хныканьем перебирая разномастные, дорогие тряпки, впервые ощущая себя простой девушкой, а не бесправным изгоем.       В куче одежды отыскалось даже бельё — пышная, как летнее облако, женская сорочка и разудалые панталоны, более строгие на вид, чем иная верхняя одежда из моего мира. Тощая Мириам с удовольствием надела исподнее, с радостным смехом облачаясь в мягонький хлопок. Совсем разрыдалась от скромного счастья.       Поверх белья она выбрала просторную кремовую блузку с кружевными манжетами и воротником, а также подобранную в тон к ней юбку длиной почти до середины лодыжки. Надеть туфельки Мириам не смогла — хромота хотя и отступила, но даже на невысоком каблуке она вновь проявлялась, ещё и заметней, чем прежде. Поэтому девушка осталась босиком.       Я указал ей на телоточца:       — Принеси.       Девушка повиновалась, отбросила тряпки и бережно подняла живое оружие. Растерянно взглянула на мою правую руку, протянутую ей ладонью вверх.       — Видишь щель на предплечье?       — Да, моя королева, — она кивнула.       — Вставь в неё органический жгут телоточца… Да, именно эту «пуповину». Только будь нежной — ты же не хочешь поранить меня?       — Я не посмею!.. — шепотом воскликнула она.       Девушка несмело подошла, не глядя нащупывая мясистый, длинный отросток на боку телоточца. А затем вдруг поклонилась и протяжно лизнула чуть приоткрытую щёлку у меня на предплечье. Рефлекс ждать себя не заставил, и щель охотно распахнулась пошире навстречу нежному языку, обнажая розово-алую слизистую, обильно усеянную нервными окончаниями и кровеносными сосудами.       Мириам медленно окунула в эту «прорезь» горячий язык, добавляя в полость смазки в виде слюны, а потом без раздумий сунула себе в рот кончик жгута телоточца. Облизала его и наконец-то вставила в моё предплечье.        Я промолчал, хотя откровенно дрогнул от приятных ощущений. Медленно приподнял руку.       — Теперь с нижней стороны, — кивком указал на ещё одну щель.       Процедура с облизыванием повторилась. Телоточец сразу же ожил, частично прирастая к моей кровеносной и нервной системам. Зашевелился, на рудиментарных ножках переползая из рук в руки. Я завел его за спину, знакомым уже образом крепя к выступам на хитиновой броне. Из-за крыльев между лопаток пришлось сдвинуть оружие почти к самой талии. Но так даже удобнее — под плащом будет почти незаметно.       Я надел единственную вещь своего гардероба, продел в прорези сложенные костяные крылья и над левой грудью зафиксировал борта массивной, искусно откованной фибулой. Цокая «шпильками» естественных каблуков, направился в сторону холла.       Пампушка горничная, отчаянно благоухая грудным молоком, встретила нас и, извиняясь за нерасторопность, повела в обеденную залу.       — Моя королева, — прошептала Мириам, шагавшая чуть позади. — Вы научите меня обращаться с оружием?       Она впервые спросила о чем-то без робости, проявила к чему-то яркий интерес.       — Моё оружие пока не примет тебя, — ответил я. — Ты всё узнаешь, когда будешь готова.       Промедлил немного, а затем повернул голову к спутнице и склонился к самому её уху, заговорщицки прошептав:       — Я родила оружие для себя. Хочешь и ты родить для себя?        Мириам уставилась на меня полным ужаса и восторга взглядом. Но боялась она не сути предложенного — неглупую девушку ужасали приоткрывшие завесу громадные перспективы, что расстилались в этот миг перед ней.

* * *

      Ужин в мою честь закатили торжественный. Не королевский конечно, но я подобного мотовства никогда не встречал, хотя любому понятно, что мелкий землевладелец не будет маяться такой ерундой, как пировать каждый вечер. А ситуация идеально вписалась в термин «пир» — вытянутый обеденный стол персон на двадцать ломился от разной снеди и напитков. Гобелены на стенах изображали непринужденные мотивы, словно навевали доброжелательные ощущения. Свет проникал сквозь панорамные окна и окутывал помещение, играя в облачках пара над горячей, ароматной едой.       Да и людей вокруг собралось как-то многовато для простого ужина. У наружной стены, спинами к окнам, словно бойцы на параде, выстроились в шеренгу служанки во главе с дворецким. В порядке ранжира, от самой грудастой и фигуристой «булочки» до худосочной девчонки стажерки. У внутренней же стены в бравых позах и с не менее бравыми выражениями на лицах замерли пятеро воинов Франка, в натертых до блеска доспехах и при оружии, но без шлемов.       Глава дома с радушной улыбкой шел ко мне навстречу, раскинув руки, как будто встречая старую знакомую и всем своим видом показывая окружающим, что нет причин для волнения. Впрочем, «аура» его, в отличие от выражения лица, проговорилась — плескалось в ней беспокойство.       Подчиненные Франка понятливо сохраняли напускное спокойствие, не отставая от своего господина, хотя их «ауры» также говорили об обратном. Одна совсем молоденькая служанка в конце шеренги и вовсе балансировала на грани паники.       Только знакомая уже светловолосая девочка дергала за руку голубоглазую женщину. В том, что это мать и дочь, даже сомневаться не приходилось — они, как из пробирки, на лицо почти одинаковые, только малышка гораздо моложе, и по-детски большеглазая. Ей было скучно стоять вместе со всеми, и она порывалась подбежать ко мне, чтобы рассмотреть диковинного гостя, или хотя бы просто убежать и где-нибудь поиграть.       Побледневшая же от волнения супруга Франка — а кем ещё могла ему приходиться эта женщина на девятом месяце беременности? — старалась не терять самообладания и без утайки придерживала ладонью свой громадный живот. Судя по всему, она действительно на последнем сроке.        Выходит, Франк Сидрей оказался тем ещё сластолюбцем? Младшая дочь лет девяти, беременная жена на сносях — беременна двойней, судя по габаритам живота. А если учесть сладкий аромат грудного молока от горничной, которая явно кормилица в этом доме, то где-то в господских покоях сейчас спит ещё и младенец.       Через Мириам я попросил всех успокоиться и снизить накал дворянского официоза. Для меня все эти политесы не значили ровным счётом ничего, а хозяева имения чуть легче вздохнут, избавленные от нужды строго блюсти букву этикета.       Повисло нерешительное молчание — глава семьи размышлял, стоит ли отказывать гостье в положенных почестях? — поэтому я слегка развел края плаща, придерживая его. Продемонстрировал хозяйке свой голый, округлый живот. Супруга Франка удивленно уставилась на меня, а затем с понимающей улыбкой расслабилась. Отпустила руку неугомонной дочери и ухватилась за своё пузо уже обеими ладонями. С забавным кряхтением присела на ближайший стул.       Франк оглянулся, вздохнул и просто пригласил нас за стол.       Блюда меня не прельщали, нисколько. Даже наоборот, что удивительно. Человеческая память подсказывала, что все эти яства должны быть чертовски аппетитными. Но незабываемый вкус сырой, кровоточащей ещё плоти прочно занял место в сердечке и теперь казался гораздо нежнее и слаще самых изысканных кулинарных художеств. Хотя моё нежелание прикасаться к еде сильно озадачило и опечалило главу дома. Он заметно растерялся, не зная, как объяснить своим ближним отказ гости отужинать вместе с хозяевами. Быть может, даже подумал, что вот-вот попрошу человечины?       Пришлось через Мириам рассказать, что из-за «пикантного положения» я потерял аппетит и ограничусь только напитками. Хозяин услышал это и с благодарностью кивнул в ответ — явно не хотел даже вскользь упоминать перед женой об особенностях моей диеты. А супруга его опять что-то прошептала мужу и понимающе улыбалась в мой адрес, что-то сказала.       — Она поздравляет вас с будущим пополнением, — пояснила Мириам.       Ей я приказал не стесняться и отужинать вволю, уплетать за обе щёки за нас двоих. Но девушка растерянно смотрела на целый батальон разнокалиберных столовых приборов напротив себя, не зная, за какой нужно браться.       — Ешь, как умеешь, — сказал я. — У меня на тебя большие планы, ученица, поэтому ешь досыта — тебе нужно восстанавливать силы.       — А когда я смогу родить? — вдруг шепотом спросила она.       — Какая ты бойкая… Всему своё время, Мириам. Ешь и не забывай разговор переводить…       Девушка радостно покивала. Подхватила первую подвернувшуюся вилку всей пятерней и наколола на неё ломтик вареных овощей с ближайшей тарелки с гарниром. Глава дома сделал жест прислуге, будто давая отмашку, и горничные деловито засуетились, подавая Мириам разные блюда. Хозяин тем временем заговорил, указывая на домочадцев:       — Это моя жена, Андреа… — хромоножка принялась повторять за Франком. — А с неугомонной Франческой, как я понимаю, вы уже знакомы — она моя старшая дочь… Но мы до сих пор не знаем вашего имени, госпожа…       — Харибда, — я тронул пальцами грудь. Подумал немного и добавил. — Харибда Бланкард. А это моя ученица и приёмная дочь Мириам Бланкард.       Хромоножка вилку из рук уронила вилку из рук и едва не подавилась едой, ошарашено уставившись на меня.       — Ешь, — кивнул я. — Ты должна стать сильной, а все вопросы — потом.

* * *      

      Напряженная атмосфера понемногу улетучилась, в основном пасуя перед задорно чавкавшей Мириам, не знавшей этикета. В воздухе витало лишь волнение и немного страха. Присутствующие смотрели на меня, явно предполагая демоническую суть или нечто подобное, но в ответ натыкались на спокойствие, которое вполне могли трактовать, как откровенное дружелюбие. И это вызывало в них ещё больший диссонанс: «гориллы» жаждали крови и при всей своей разумности не шли на контакт, а я спокойно беседовал с главой дома и по настоянию его супруги вместе с ней попивал клюквенный сок.       Кстати, о демонах говоря. Франк Сидрей в первую очередь завел о них разговор, будто пытаясь окончательно убедить присутствующих в том, что у меня с демонами нет ничего общего. Даже несмотря на грозный вид и оранжевое свечение в глубине зрачков. Я же с любопытством узнал, что демонические твари не первый день портят жизнь подданным королевства и их давно научились различать и подразделять на своеобразные виды. Деление довольно условное, потому как все демоны в первую очередь причиняют вред — в этом они одинаковы, — но некоторые из них заметно отличаются друг от друга.       Те «гориллы», что напали на Лард, оказались своеобразными «протодемонами». По распространённому мнению их считали людьми, впавшими под влияние демонических сил и обратившимися. Тем более эта версия совпадала с множественными пропажами крестьян в деревнях. Зрелые же «гориллы» считались самыми распространенными тварями вторжения. Франк описывал их как три центнера мускулатуры и ярости, со звериным рёвом несущихся в атаку. Этот «вид» встречали чаще иных, от них несли больше всего потерь. Эти создания отступали в сражении только пока оставались «не зрелыми», пока их человеческое существо ещё имело хоть какую-то власть над сознанием. Но в зрелом облике они дерутся до последнего, предпочитая смерть бегству. Способны даже разговаривать и вполне чётко изъясняться, но кроме хвалы некому кровавому богу и воплей о поиске черепов для трона черепов, ничего понять невозможно.       В густонаселенных, но хорошо защищенных городах ситуация несколько менялась. В столице и крупных поселениях чаще встречали существ, внешне почти неотличимых от людей, в чём крылась их основная опасность. Этих созданий выдавали лишь резкие уродства, вроде выродившейся в щупальце конечности, да ярая, запредельная тяга к удовольствиям всякого плана. Звучало не очень-то угрожающе, но на поверку эти создания оказывались одними из самых опасных, потому как имитировали готовность к контакту и легко совращали слабых личностей, завлекая их примкнуть к числу демонических тварей.        Также Франку был известен и третий тип, гнилостные создания из болотистых низин на юго-западе. Но о них он не стал распространяться, чтобы не отбить остатки аппетита у присутствующих. Лишь вскользь заявил, что толком ничего и не знает.       Я попросил подробнее рассказать об окрестных землях. Ведь уже выходило, что каменистые пустоши граничат с болотом, а это важное знание. Мирные луга и взгорья в одночасье могут стать театром военных действий.       Франк покивал и принялся говорить.       На юго-востоке, как естественная граница его владений, раскинулась огромная, болотистая пойма реки Твильты, одной из величайших рек континента. Благодаря тёплому местному климату и жарким ветрам с океана, топь эта представляла собой непролазный тропический лес, даже без демонов полный кровожадных тварей, болезней и шансов помереть мучительной смертью. Пойма даже в засушливые годы занимала огромную территорию, раскинувшись на добрую сотню километров в поперечнике, а потому через неё, пешим ходом и в своём уме, никто не хаживал.        Северо-западнее поймы раскинулось обширное каменистое плоскогорье, совершенно непригодное для земледелия и ныне оккупированное «жуками». Там обитали большие стада диких травоядных, которые то спускались к пойме и паслись на урезе её топких берегов, то уходили обратно в горы, спасаясь от хищников и гнуса с болот. Их жесткое мясо, обладавшее ещё и неприятным запахом, избавиться от которого не помогала даже долгая варка, считалось практически несъедобным, а потому на ту живность никто не охотился. Да и не находилось много желающих гоняться по курумникам и осыпям за лохматыми, свирепыми исполинами. А уж после появления в тех местах «жуков», тем более всякие вылазки в плоскогорья сошли на «нет».       Ещё дальше на северо-запад, над плоскогорьями, вздымалась протяженная горная цепь, уходящая вглубь континента на несколько тысяч километров, как природный барьер. Она задерживала холодные ветра с материка, превращая климат на южных склонах в настоящий субтропический рай. А ещё служила естественной границей с соседним государством. Разумеется, в горах существовали проторенные тропы через перевалы, но они не позволяли серьёзной армии внезапно напасть с того направления, больше подходя мелким контрабандистам. А редкие пограничные стычки даже в расчёт не принимались.       Таким образом, получалось, что болотистая пойма, бесплодные каменные осыпи и заснеженные склоны тоже принадлежали роду Сидреев. Раздумывая об этом, я начинал лучше понимать, почему у них принято брать «натурой» у Короны, а не деньгами: роду подконтрольна громадная территория, но лишь треть, от силы, пригодна к возделыванию почвы и проживанию людей.       Севернее, по склонам гор, проходили наделы старших братьев и сестёр Франка. Он открыто признал, что отношения у них не очень и ближайшая соседка Луиза на деле это уже доказала. Только Сидрей-старший своей властью и авторитетом сдерживает отпрысков, чтобы те не свалились в междоусобную резню за земли. Но если Франк и ожидал откуда-то скорейшего, мощного и сокрушительного удара, то это со стороны русла Твильты. Те земли принадлежали роду Харисов, прочно там укрепившимся и давно недолюбливающих Сидреев. И соседи эти частенько поглядывали на луга Франка с захватническим интересом, сговорившись с кем-то из его братьев.       Плодородие почв их не волновало, а вот возможность значительно сократить путь до столицы от устья реки — очень даже прельщала. Если получится это сделать, то можно будет прямо на берегах поймы выстроить порт, из которого, сухим трактом, пойдут караваны, груженные товаром, что положительно скажется на денежном благосостоянии того, на чьей территории расположены и тракт, и порт. Франку, разумеется, сотрудничать никто не предлагал, не желая делиться потенциальными прибылями, и корабли, заходившие в дельту реки, должны были совершать крюк почти в полтысячи километров вверх по течению, чтобы дойти до столичных областей.       «Вишенкой» на торте из проблем выступали разбойничьи шайки, облюбовавшие эти места и расплодившиеся, как грибы после дождя. В болота они не совались, но хорошо наловчились скрываться в гористой местности, пользуясь дурной славой «жуков». Стоило на горизонте появиться королевским войскам, как лихие люди, используя тайные тропы и известные одним им маршруты, рассыпались по округе, словно просыпанное просо. Посланная по их головы гвардия не могла гоняться за каждым в отдельности, и всякий раз оставалась ни с чем. А большим скоплением войск ещё и приводила в ярость «жуков» — многоногие существа игнорировали малые группы преступников, но охотно нападали на организованный строй королевского войска.       От засилья всей этой разбойничьей швали, как выразился Франк, спасало только одно: на границе предгорий они могли лишь прятаться, но не имели шанса организоваться и собраться в заметную силу. Любая попытка построить укрепления и бандитским шалманом осесть в пустошах заканчивалась неизменной резнёй — «жуки» не терпели никого рядом с собой.       Франку, с подачи Харисов, постоянно вменяли в провинность то, что он до сих пор не устранил угрозу бандитских набегов. Хотя никто не уточнял, как человек с полусотней бойцов сможет справиться там, где спасовали три тысячи гвардейцев.