Часть 19. We are Pulling Out

      Мириам усердно жевала, старательно «переводя» наши слова. Я потягивал сок, наслаждался шевелением растущих в утробе личинок и раздумывал о дальнейших действиях. Медлить и задержаться подольше в гостеприимном имении, чтобы установить более тёплые и доверительные отношения с семьёй Франка не стоило — толку от этого мало. Теперь, когда обо мне станет известно власть предержащим, пора действовать.       Об этом я поинтересовалась у Франка, планируя изменить свои планы в зависимости от его поведения:       — Люди советника прибудут к вам с вопросами в скором времени, правильно понимаю? Тогда чем вы собираетесь встретить их?       Юный землевладелец замолчал, размышляя. Один из воинов у стены, мужчина лет сорока, подошел к хозяину дома и что-то неслышно заговорил ему на ухо. Давал советы или просто уговаривал не доверять мне?       Я невоспитанно оперся локтем о стол и подпер ладонью подбородок, всем своим видом давая понять, что не испытываю ни капли волнения. Потягивая клюквенный сок — вкусно, однако, — скользил расслабленным взглядом по лицам людей. Внезапно кто-то тихонько тронул меня за костяное крыло. Я повернул голову, ожидая увидеть одну из дрожащих от ужаса служанок, но наткнулся на Франческу. Увлеченная девочка с любопытством тыкала тонким пальником в плоскость костяного лезвия, щупая его гладкую грань. Указательный палец другой руки, как и полагается в такой ситуации, ребёнок держал во рту, восторженно глядя на диковинную штуку перед собой.       Странная она, эта девчушка. Мириам напоминает тем, что не боится меня. Хотя, она ведь маленькая ещё, а дети безумно бесстрашны бывают и дико как любопытны.       Я не заметил, как она подобралась. Наверное, проскочила под столом и, упущенная пси-радаром — делать мне нечего, как за такой мелюзгой следить, — возникла за спиной. И выходка её взволновала родителей.       Андреа то и дело пытавшаяся через Мириам завести со мной светские разговоры о предстоящем деторождении, заметила, куда я гляжу. Увидала светловолосые кудряшки дочери, выглядывавшие из-за спинки стула, и ожидаемо обеспокоилась. Гостеприимство гостеприимством, но острые лезвия рядом с ребёнком напугают любого родителя.       Без нужды волновать беременную не хотелось — я отчасти понимал, каково ей сейчас, ощущал волнение не только через «ауру». А поэтому медленно поднял крылья вверх, убирая от детских пальцев острые кромки костяных клинков.       — Осторожнее, не порежься, — сказал девочке.       Она с недовольным видом надула губки бантиком и подняла на меня сердитый взгляд. Что-то сказала в ответ, перепугав уже и Мириам.       — Тётя, вы страшная… — шёпотом повторила за ней хромоножка.       Перевела в точности, так как Франк тут же вскочил из-за стола:       — Франческа, милая, думай, что говоришь… Ты же оскорбляешь… — Мириам принялась вторить ему.       Я поднял ладонь, останавливая взволнованного отца и успокаивая накалявшуюся атмосферу. Чуял, что в «ауре» девочки не мелькало ни капельки страха. Ребёнок по причине юных лет всего-навсего неверно выразился, оговорился.       — Нравлюсь? — с улыбкой спросил я.       Девочка согласно закивала, встряхивая светлыми кудрями.       — Хочешь потрогать? — моё крыло колыхнулось, качнув крылом, и тихо щелкнув острыми кромками друг о друга.       Мириам перевела и голубоглазка энергично кивнула.       — Может, хочешь к тёте на колени? — снова спросил я и задорным жестом тряхнул головой, заставляя пряди-дреды зашелестеть.       Храброму ребёнку, должно быть, я казался удивительной «игрушкой», которая брякает острыми штуками, щёлкает, шелестит, так ещё и живая в придачу. Наверное, интересно до жути.       Франческа прямо засияла от предвкушения — даже слов не понадобилось, чтобы прочесть её помыслы. Избалованная родительской лаской, она потянулась ладошками ко мне, универсальным детским жестом требуя взять её на руки. Я наклонился и аккуратно приподнял малышку, тончайшим колебанием псионического поля поддерживая её. Усадил к себе на колени, прикрытые складками плаща. Краем глаза заметил полные тревоги взгляды её родителей и жестом предложил Франку вернуться к беседе.       Парень прокашлялся, собираясь с мыслями. Движеньем ладони успокоил жену и заговорил.       — Прямая конфара… конфронтация с ним недопустима… — запинаясь на трудных словах, «переводила» Мириам. — лучшее решение — заинтересовать… Советник и Его Величество в натянутых отношениях, о чём давно уже ходят слухи… Официально это отрицают, но положение дел в королевстве рисует другую картину — знать уже начинает поговаривать о лоялистах, что косвенно намекает на существование мятежников при власти…       — Советник этот далеко не дурак, раз до сих пор в должности, не смотря на слухи, я права?       — О правильности принятых им решений сказать ничего не могу… Но Бёрнд Швейгер очень хитрый и изворотливый человек… Используя козни и интриги, он отправил на казнь не одного своего соперника из ближнего круга Его Величества… Разумеется, без улик своей причастности к этому… Своего не упустит…       — В таком случае советник обрадуется новому союзнику, не так ли?       — Вы желаете примкнуть к нему? — растерялся Франк.       Похоже, не правильно истолковал мою интонацию.       — Совершенно не заинтересована в этом, — ответил я, слегка поворачивая голову, чтобы Франческе было легче ощупать моё лицо. — Авторитет и власть для меня не имеют значения. Но притвориться, будто это не так, я способна. Как вы думаете, советнику интересно сотрудничество с кем-то вроде меня?       Глава дома задумался.       — Могущественный маг любого профиля, всегда может рассчитывать на покровительство… — через Мириам ответил он. — Я видел, на что вы способны, поэтому да — советник непременно обратит на вас внимание… Но он человек осторожный и не станет рисковать, пока не поймёт, что доверие стоит риска…       — Тогда как насчёт угрозы со стороны местного маргинального элемента? Я могла бы завоевать его повышенный интерес, истребляя преступников для вас?       — Вы уверены?.. Горы — место не простое… Они не прощают самонадеянных…       — Не стоит волноваться об этом. Мои слова о призванной армии — не бахвальство.       Франк ненадолго замолчал.       — Что же, активность на склонах Виро — действительно покажет и вашу силу, и готовность сотрудничать… А заодно щёлкнет пор носу королевское войско…       Мириам замолчала, следом за Франком выдерживая паузу.       — В таком случае у нас, самое большее, три недели… Луизе этого времени хватит, чтобы добраться до столицы и вернуться с личной гвардией советника.       — Вполне достаточно, — кивнул я в ответ. — Только работать буду в одиночку, и это не обсуждается. Специфика действий моей армии не всем придётся по вкусу. Вы ведь понимаете?       Франческа в это самое время гладила мою руку и щупала хитиновые чешуйки на ней. Что-то с любопытством пролепетала, не отрываясь от интересного занятия.       — Что такое специфика?.. — с не меньшим любопытством повторила за ней Мириам.       — Другими словами, это особенность, — ответил я.       Погладил белокурую малышку по волосам и по наитию поцеловал её в лоб, откинув непослушную прядку. Девочка забавно наморщила носик, но ирония крылась в том, что ей не сам поцелуй не понравился, а излишнее внимание к своей персоне, которое мешало увлеченно щупать мои щёки, шею, теребить в ладошках жесткие «дреды». Она повернулась и даже попыталась заправить их мне за уши, как обычные волосы, но не преуспела.       — Когда вы планируете начать?.. — через Мириам спросил Франк.       — Как только закончится ужин.       — Но как же?.. Вы не останетесь на ночь?..       — В этом нет нужды. Но я попрошу присмотреть за Мириам, пока не призову её. И начинайте готовить провизию, чем больше, тем лучше. Подойдёт всё, что угодно: мясо, зерно, павший от болезни скот, осужденные на смерть преступники…       — Да, конечно, ни о чем не волнуйтесь!..       Я кивнул и посмотрел в глаза хромоножке:       — Ты меня поняла, дочь?       Девушка опустила глаза.       — Ты не рада? Ешь, спи, восстанавливайся.       — Да, моя королева, — грустно кивнула она.       Франческа что-то пролепетала.       — Она спрашивает, почему я зову вас королевой, — пояснила Мириам.       — Королева, потому что у меня своя армия? — улыбнулся я.       Демонстрировать острые клыки маленькой девочке — не самая лучшая идея, но голубоглазка оказалась совсем не робкого десятка. Внешностью в маму вся, но характером — в папу.       — Она спрашивает, можно ли ей посмотреть? — продолжала пояснять Мириам.       — Не испугаешься? Мои солдаты очень страшные.       Девочка выслушала хромоножку и уверенно замотала белокурой головкой, очевидным образом отвечая: «Не испугаюсь!..». Андреа растерянно смотрела на нас, не понимая, в чём подвох, но Франк не усидел. Поднялся и позвал Франческу. Не хотел, чтобы она увидела чудищ.       Девочка неожиданно заупрямилась и повисла у меня на шее, обнимая! Ребёнок со странными вкусами оказался очарован моей ещё более странной внешностью и той удивительной тайной, что крылась за ней. Естественно, что любопытная Франческа не хотела упускать такой шанс и начинала капризничать.       Франк готов был уже перейти к воспитательным действиям, но я попросил его повременить. Через Мириам обратился к девчушке:       — Если перестанешь капризничать и послушаешься маму и папу — подарю тебе большого щенка. Сможешь даже кататься на нём верхом…       Мириам перевела ответ девочки:       — Она спрашивает, страшный ли щенок?        В глазах у малышки при этом читалась надежда.       Я улыбнулся и кивнул:       — Очень страшный, самый страшный на свете.       Девочка выслушала ответ Мириам, расплылась в довольной улыбке. Потянулась и звучно поцеловала меня в щёку, будто мы были знакомы уже очень давно. Поспешно спрыгнуть на пол и поспешила к отцу, что-то радостно выкрикнув на бегу.       — Она говорит, что вы обещали, моя королева, — улыбнулась Мириам.       Улыбался и я. Осознал в лицах, что человеческая мамочка из меня получится чересчур мягкая — дети верёвки бы вили. Вон, пигалица эта, даже не прилагая особых усилий, вынудила дать ей обещание.       Впрочем, если опустить необъяснимую нежность по отношению к ребёнку, то подарок для неё придётся очень даже к месту. Безукоризненно покорный тиранид-зерглинг станет яростным защитником, ласковой няней и диковинным питомцем для Франчески. Но не только. Заодно он позволит заранее узнать о проблемах в доме Сидрея-младшего. Молодой землеправитель пока что нужен мне живым и договороспособным, для чего и его семья обязана уцелеть.       Франк, как и уговаривались, не стал меня провожать. Лишь указал на пик Виро над горизонтом, как направление в сторону пустошей. В сопровождение назначили двоих всадников, но не для защиты меня от местных, а наоборот — имелся немалый шанс, что селяне учудят какую-то непоправимую глупость при моём появлении.       Идти я намеревался пешком, потому как лошади меня жутко боялись. Поэтому эскорт обязался двигаться следом четверо суток — этого времени хватит, чтобы добраться до границы возделанных земель, за которой нет деревень. После чего я продолжу путь уже в одиночестве, и ещё спустя сутки, по расчетам Франка, окажусь неподалёку от подножия Виро.

* * *

      Личинки Инкубатора и Омута в моём чреве выросли до максимальных размеров, отчего живот стал большой и округлый, выдавался далеко вперёд под плащом. Движению он не мешал, а даже наоборот доставлял известное удовольствие своей формой и размерам. Но моё тело не могло простаивать без дела — глупо было снижать плодовитость в угоду бессмысленному наслаждению.       На одном из привалов я предупредил свой эскорт, что отлучусь, и скрылся в темноте — пощадил чувства отважных людей, днями на пролёт терпящих моё присутствие. Снял плащ, уселся под ближайшим кустом, разводя бёдра и колебанием мышц лона провоцируя истечение околоплодных вод…       Роды проходили тяжело и мучительно, толстые личинки протискивались с огромным трудом даже по слизистой смазке, нещадно растягивая мышцы влагалища. Но терзала не боль. Она, накрепко запертая в глубинах сознания, даже толком не заявила о себе во время потуг — меня повергло и сразило нереальное, просто сумасшедшее удовольствие!        Скользкие, упругие отпрыски, напоминавшие формой большие, приплюснутые сверху и снизу баклажаны, разинули меня так широко, что я думал: «Лопну!..». Стонал от восторга, плотно укрытый живым ковром потрошителей, защищавших самое уязвимое в рое. А когда первая из личинок появилась на свет и заползла мне на живот, тыкаясь мягкими жвалами в груди и шею, я почуял внезапный прилив морального удовлетворения. Ошеломленный случившимся, почти не запомнил, как в волне сладостных мук родилась и вторая личинка.       Я велел новорожденным личинкам держаться за мой живот, и снова надел плащ, пряча их под одеждой, с чем вернулся к костру сопровождавших меня людей.       Освобожденная от приплода утроба почти сразу же заполнилась эмбрионами потрошителей. Мне следовало сохранить достаточно сил на случай непредвиденных обстоятельств, но зачатие и рождение зубастых «мокриц» почти не отнимало энергии — производство до двадцати миниатюрных особей в сутки не вызовет истощения. Новорожденные потрошители принимались усиленно питаться, торопясь набирать вес и запасать биомассу. Они ничего не пропускали на пути, пожирали даже то, что у обычного человека вызвало бы отвращение. Компостные и навозные кучи, выгребные ямы сельских уборных — всё шло в дело.       Я не мог употреблять в пищу такое, а потому когда мы проходили мимо деревни по окраине, отсылал «мокриц» в ближайших хлев, из которого они притаскивали свинью или козу для меня. Эскорт, уже привычный к подобным выходкам, скакал вперёд, чтобы от имени землевладельца возместить стоимость потерянной скотины, а я жевал мясо, пополняя силы для создания новых потрошителей.       Двигались мы почти круглые сутки — останавливались затемно и выдвигались засветло. На отдых тратили не более пяти часов, да и то в основном, чтобы лошади сопровождающих передохнули. Для меня же сон, как таковой, почти не требовался — страдая от безделья во время пеших переходов, я научился «дремать» на ходу, почти полностью отключая сознание и наблюдая за окружением через органы чувств потрошителей. Проецировать пси-восприятие через них приходилось с сильными искажениями, но зато область охвата получалась огромная — мелюзга шныряла по всей округе, выискивая чего посочнее, так что враг не смог бы подкрасться незамеченным.        К исходу четвертых суток пути под моим контролем оказалось около сотни особей. Медленно, слишком медленно прирастал рой, но по-другому пока никак.       Зубастые твари теперь не только пожирали траву, но и успешно начинали охотиться на мелкую, верткую живность. В скорости мало с кем могли соперничать, зато брали подавляющим числом, загонной охотой добывая мне мясо. А на окраине последней из деревушек, которая принадлежала Франку, даже добыли деликатес — загрызли «протодемона».       Суета в посёлке заварилась незадолго до нашего прибытия и оказалась полной неожиданностью — я, к стыду своему, не придал значения массовому скоплению людей, приняв его за гуляния, а не сражение. Шумная процессия «гуляк» неожиданно вынырнула на нас из-за угла большого амбара. «Протодемона», непонятно с какой целью набросившегося на поселение в одиночку, кое-как отгоняли вилами и лопатами, оттесняя за границы деревни. Численный перевес и здесь себя проявлял.       Мой эскорт обнажил мечи и пришпорил коней, ринувшись в бой. Я же выхватил из-под плаща телоточец и за несколько точных выстрелов практически четвертовал куцекрылого уродца. Жучки-мясоеды перегрызли его ноги в коленях, разрывая суставы, отжевали левую руку, вцепились в живот и грудь, зарываясь во внутренности. Контрольный выстрел в озлобленное и перекошенное от боли рыло не потребовался — потрошители накинулись следом и разорвали подранка живьём, растащив на куски.       Всё случилось слишком быстро, чтобы моё сопровождение успело хоть как-то отреагировать. Впрочем, по лицам их стало заметно, что люди и не горят желанием встревать в короткую стычку. Опытные воины выглядели жалко и бледно, нездорово — одного из них так и вовсе тошнило. Вид верещащих снарядов, прогрызающих дыры в теле врага, сильно их впечатлил.       Селяне, перепуганные зрелищем, растеряли последнюю храбрость и кинулись врассыпную, спасаясь от страшных звуков жадно чавкающих мясом челюстей. Уносили с собой слухи о страшном, кровожадном чудовище с прекрасным, женственным ликом. И это очень хорошо. Не случись «протодемона», мне самому следовало провернуть нечто подобное и заявить о себе, чтобы местные селюки начали опасаться новых соседей. Я заинтересован в дружбе с Франком Сидреем, но развивать её станет непросто, если местные по глупости начнут забредать, куда не следует, и пропадать в пастях потрошителей. Пусть лучше селяне страшатся меня и не приближаются.       Сопровождающие остались в деревеньке, утихомиривать всполошенных жителей, а я отправился дальше в одиночку. Уже вполне отчетливо различал не только склоны величественной Виро, заснеженными шапками царапавшей облака, но видел далекие россыпи валунов на бурой земле у её подножия. И, что самое приятное, начинал полнотело ощущать присутствие «Оранжевой» — она оказалась жива.       Немедленно связаться с ней не получилось. Моих сил не хватало, чтобы достаточным образом сжать волну пси-энергии и сфокусировать её в луч-послание. Да и куда отправлять? Присутствие «Оранжевой» ощущалось слишком размыто, везде и повсюду — я мог различать примерное расстояние, но никак не сумел бы её триангулировать. Впрочем, уже одно то, что сигнал исходил со стороны скальных россыпей, значило многое. Ведь если получше вглядеться, то в глубине их, на предельной видимости, даже просматривалась рукотворная — «жвалотворная»? — насыпь, напоминавшая идеальный равнобедренный треугольник высотой в несколько десятков метров.       Пока что всё сходилось со словами Франка. Я видел «жучьи» улики, чуял, что иду верно. Чуял «Оранжевую». Но до сих пор не мог понять, почему под ногами нет слизи зергов?       С одного из пригорков удалось отыскать очень удачно расположенное место, сокрытое неглубокой низиной. В нём образовалось крохотное проточное озерцо, лужа не лужа, бассейн шагов сорока в поперечнике, питаемый жидким ручейком со склонов Виро. Видимо, это сезонный водоём, потому как он здорово обмелел, о чём говорили илистые берега и прибрежная растительность, отстоявшая далеко от уреза воды.       Мне это место понравилось. И удобно, и заиленный берег, как дополнительный источник органики, да и вода будет нужна, потому к облюбованному озерцу я и поспешил.       Верткие личинки будущих органических строений сползли из-под плаща, приятно пощипывая кожу, и юркнули на землю в траву, расползались по указанным местам на берегу. В нужных точках замирали, пульсирующим вздутием стремительно увеличиваясь и сбрасывая верхние покровы тела. Прикрытые ими, как туго натянутой мутной плёночкой полупрозрачного кокона, они начинали своё преображение. Их внутренние органы конвульсивно подрагивали и приходили в движение, быстро преображаясь и разрастаясь, меняя своё положение.       Скромная стая потрошителей, которая следовала за мной для охраны, рассыпалась на голодные «щупальца» и помчалась во все стороны, добывать пропитание. Самые большие и шустрые ринулись ловить мелкую живность, как наиболее питательную пищу для матки роя. Те, что помельче, начали пожирать траву и кусты, грызли и растворяли в желудках древесину.

* * *

      Шестые сутки от начала пути ушли на то, чтобы обе личинки строений развились в своих коконах. Инкубатор стремительно рос и поглощал тела самых откормленных потрошителей, высасывая их, как коктейль. Часть особей рыла землю в округе, наращивая валы грунта по периметру, грызла валуны и булыжники в грунте, растворяя их в едкой слюне. Тащила к созревавшему органическому сооружению минералы, которые укрепили бы его структуру.       Пульсирующий ком Инкубатора, перевитый трубообразными, дрожащими сосудами и похожий на дрожащее в приступе исковерканное громадное сердце, мощно сопел трахеями, прогоняя сквозь себя воздух. Он увеличивался с каждой минутой, врос в почву «корнями», надежно на ней закрепляясь. Выстраивал органо-минеральные опоры из мышечной ткани и камней, создавая скелет для поддержки массивных внутренних органов. Отращивал инкубационные камеры — всего две, — нетерпеливо пульсируя ими.       Всё это время я внимательно следил за округой с оружием наперевес. Не отвлекался почти ни на секунду круглые сутки. Лишь несколько раз обернулся, чтобы проверить, что и у Утилизационного Омута всё идёт по плану, и нет никаких девиаций в развитии. Его личинка мутировала в подобие громадной ёмкости, которая займет дно озерца и всю его пойменную часть. Послужит местом сбора и переработки тел потрошителей и любой биомассы.       Устилание дна кислотоупорным органическим слоем заняло у строения даже меньше времени, чем я ожидал. Уже с рассветом следующего дня в зеленоватые воды озерца обильно хлынули едкие пищеварительные соки, делая их мутными и грязно-желтыми. Потрошители, набравшие достаточно массы, возвращались к недоразвитому пока Омуту и убивали друг друга на его берегах. Падали в разъедающий плоть бульон, вспарывая брюха и облегчая тем самым процесс переработки. Их энзимы и желудочный сок также вливался в воды, делая их ещё более едкими.       Над озерцом, облагороженным валиком из багрово-красной, с синюшной прожилкой органикой и опутанным комьями пульсирующих вен толщиной в ногу взрослого человека, поднимался всё более явный, аппетитный запах питательного бульона. Но это ненадолго — в конце концов, Омут созреет окончательно и нарастит над поверхностью прочную мембрану, чтобы ценная влага не испарялась. Однако пока что это не являлось первостатейной задачей, а потому под землей от Омута потянулись особые «корни» из мышц, роговых оболочек и кровеносно-нервных жгутов. Они сплетались с такими же «корнями» Инкубатора, соединяясь с ним в единую сеть.       Инкубатор вступил в зрелось, когда из двух его «вагиноподобных» отверстий высотой почти в человеческий рост с шумом выплеснулись обильные потоки черной слизи, как первые, «пробные» роды. Какое-то время эти «влагалища» обильно извергали липкую массу, мощно брызгая ею во все стороны и заливая округу. Покрывали липкой субстанцией всю приозерную часть, чем позволяли потрошителям двигаться гораздо резвее в пределах, занятых слизью.       Когда в обеих инкубационных камерах зародились первые настоящие эмбрионы будущих личинок — по два десятка в каждой, — я испытал настоящий восторг. Тиранид во мне, ошеломленный ярким ощущением материнства, с присущей ему ненасытностью упивался неведомой доселе эмоцией.