Часть 11 «Блумгард»

      Поговаривают, что каждому воздаётся та реальность, которой он достоин.       Но неужели она вправду заслужила всё это?       Серебристые снежинки, точно зачарованные, мерцали глухим фиолетовым светом и, кружась в медленном танце, опускались на её длинные белокурые пряди, ниспадавшие блестящей волной. Несколько ледяных звёзд коснулось её бледного, будто лишённого крови лица — и не растаяли. Длинные ресницы едва заметно дрогнули; веки, налитые свинцовой тяжестью, с усилием разомкнулись.       — Свет… — тихо произнесла она.       В тот же миг сотни кристаллов, сокрытых в каменной толще стен, вспыхнули, залив комнату холодным светом и разогнав закостеневший мрак по углам. Говорящая ленно привстала на локтях, и под нею слабо захрустела снежная корка. Босые ноги свесились с высокого ложа и ступили на каменный пол, укрытый снежно-белеющей паутиной. Слабый сквозняк коснулся ступней, целуя их, но ни это касание, ни вездесущий, до костей пробирающий мороз, тягостный обычным смертным, не могли смутить её — ибо в ней, равно как и в сердце её, уже давно не оставалось ни искры тепла.       Она неспешно направилась к большому зеркалу, стоявшему в углу помещения. Белый шёлк сорочки, словно вторая кожа, «влажно» прилипал к её телу, струясь тусклым блеском.       Остановившись, она глубоко вздохнула, смахнула с лица длинную прядь волос и, собравшись с силами, всмотрелась в своё отражение, изученное до мельчайших деталей за эти двенадцать долгих лет. Все эти годы она делала одно и то же: день за днём, ночь за ночью, смотрела в зеркало, лелея безумную надежду, что однажды, вместо собственного затравленного взгляда, она увидит в отражении кого-то другого.       ...надежду, что однажды её герой к ней вернётся.       Однако чуда не случилось. Отражение в зеркале оставалось почти тем же самым — лишь неумолимо взрослело, — а обожаемый лисой рыцарь так и не вернулся, оставив свою госпожу коротать жалкий век в ледяном заточении далёкого Зазеркалья.       Отражение перед глазами поплыло, и она часто заморгала, отгоняя прочь любую тень эмоций, сглатывая их вместе с сухим комом в горле. Она не должна была позволять себе чувствовать — так было правильно, так было легче выжить. Проведя ладонью по холодной зеркальной глади, хозяйка комнаты отвела взгляд в сторону открытой шкатулки, стоявшей на резной ледяной тумбе. На самом её дне лежало маленькое, плетёное из алых и жёлтых лент украшение, давно поблёкшее от времени.       Нахмурившись, она потянулась к шкатулке, захлопнула крышку и направилась к высокому узкому шкафу. Достав оттуда единственное одеяние, она сбросила ночную одежду.       Хоть и была она владычицей сих земель, обладая несметными ледяными слугами и невероятными богатствами, всё это было ей ни к чему. Любая показная роскошь теряла всякую ценность в мире, где она была предоставлена самой себе.       В бескрайних просторах ледяного Зазеркалья, ставшего вечной темницей для неё, для Мизуки.       С тяжёлым вздохом снежная лиса вновь опустилась на ложе, царапнув когтями массивное одеяло, не дававшее ни крупицы тепла в долгие, морозные ночи. Возможно, потому что сама лиса была холоднее лютой стужи — такую не согреть ни одеялом, ни жаром какой бы то ни было печи. А ведь, казалось, когда-то всё было иначе: и щёки её горели румянцем, и на губах играла задорная улыбка, и сердце дышало живым жаром, источая всплески ярких чувств... Но всё это было так давно, что Мизуки уже и не помнила, каково это — чувствовать хотя бы тепло собственных ладоней.       Впрочем, всё это уже не имело ни малейшего значения.       Сегодняшний день обещал быть столь же унылым, как и вчерашний; завтрашний вряд ли будет лучше — долгий, однообразный, впустую потраченный. Как же она раньше находила счастье в этой ледяной пустыне?       Пусть земли, над которыми властвовала Мизуки, и оставались по-прежнему населёнными, все их обитатели были лишены душ — они существовали лишь как ожившие ледяные оболочки, бессловесно исполнявшие волю своей хозяйки. Вокруг замка тянулись заснеженные дома, мелькали призрачные силуэты, но всё это было не более чем игрой её магии — иллюзией, которую лиса могла обратить в прах одним щелчком пальцев и которая существовала лишь затем, чтобы её хозяйка не сошла с ума от бесконечного одиночества.       Всякое подобие жизни давно кануло в прошлое, с тех пор как мир внутри и за пределами её владений поглотила вечная мерзлота.        Глубоко вобрав морозный воздух и медленно выдохнув, Мизуки развела руки и бессильно опустилась на постель. Несколько белоснежных снежинок, успевших осесть на одеяло, взметнулись вверх и тут же опустились обратно.       А ведь было время, когда это место даже нравилось ей. Пожалуй, в те дни, когда она могла свободно уходить из Зазеркалья и возвращаться.       Лиса закрыла глаза, прислушиваясь к тихому, почти неощутимому дыханию замка, погружённого в немоту.       Пожалуй, не стоило тогда ссориться с сестрой. Но в те годы она была столь упряма и слепа, что не желала — да и не могла — понять чувств взрослого. Ибо была тогда Мизуки лишь ребёнком, жаждущим чудес и шалостей.       Пожалуй, не стоило тогда останавливаться, чтобы указать путь заплутавшей незнакомке, и уж тем более — принимать из её рук ту самую книгу.       Пожалуй, не стоило поддаваться соблазну и сбегать в зыбкую сказку, открывая мрачному Зазеркалью своё сердце.       Пожалуй, не стоило отдаляться от сестры всё сильнее, наивно веря, что мир вечной мерзлоты станет роднее, чем бедный, но свой дом, где она появилась на свет и выросла.       Пожалуй, не стоило быть столь наивной — влюбляться в мир по ту сторону зеркала, как и в того рыцаря, что на миг стал её надеждой.       Пожалуй, и надеяться вообще не стоило.       Мизуки повернулась на бок, едва приоткрыв глаза. О многом пришлось ей сожалеть за эти годы, пока сердце её окончательно не закоченело. Теперь же ей было в равной мере безразлично и на собственное существование, и на медленную агонию сказочного мира, что стал её обителью. Всё давно утратило смысл. Или, по крайней мере, лиса отчаянно пыталась убедить себя в этом, чтобы не так мучительно было осознавать, что сама же всё и погубила.       С глухим скрипом распахнулись двери её покоев. В помещение вошёл высокий, статный мужчина. Движения его были широки и уверенны, подбородок слегка приподнят. Пламя тёмно-алых волос, собранных в хвост, ниспадало по спине, облачённой в чёрное одеяние с мехами диких зверей.       Дойдя до ложа, он замер, отбросив на лису длинную тень — та даже не дрогнула, не шевельнула ухом, храня полное равнодушие к незваному гостю. Он склонил голову, будто всматриваясь в снежную властительницу, хотя взор его был давно слеп, сокрытый за чёрной повязкой. Две-три алые пряди, выбившиеся из хвоста, спадали на лоб, пробиваясь сквозь терновый венец, впившийся в кожу.       Гость сжал пальцы в кулак, и кожа его перчаток отозвалась неприятным скрипом. Затем разжал их и произнёс низким, ровным голосом:       — Приветствую, госпожа.       Но Мизуки не была расположена к долгим светским беседам.       — Говори.       Следовало бы относиться к нему немного добрее — ведь он оставался единственным живым существом из плоти и крови, кроме неё самой, на этих землях, где обычному человеку было невозможно выжить.       Но как ни пыталась Мизуки, сердце её встречало его с ледяным безучастием. Возможно, оттого, что он появился перед ней слишком поздно, когда уже ничто не имело значения.       А быть может, виной тому сама история, в которой Снежная Лиса и Цветочная Королева так и не обрели примирения. Или, если точнее, — цветочный король, чьи земли она отняла когда-то и подчинила своей власти.       Хотя, пожалуй, сам он был не сказать, что против, приняв её действия со спокойным смирением.       А может, её просто раздражало, что у него был осознанный выбор, тогда как у неё его не было. Он был здесь пришлым, чужаком: ведь изначально над цветочным королевством, поглощённым вечной зимой, должна была властвовать «его» женщина. Но он самовольно перевернул устои Зазеркалья, заняв чужое место и роль в книге. И совершил это будучи взрослым, не ребёнком — в полной мере понимая тяжесть своего поступка.       — На наших землях чужой, — произнёс он на выдохе.       — Кто? — отозвалась она, мгновенно приподнявшись на локтях и приняв сидячее положение.       Цветочный король опустился на одно колено перед ней, не смея более поднимать «взора». Мизуки всегда удивляло, как он, лишившись однажды зрения от когтей ледяного чудовища, столь быстро приспособился к новой, лишённой света реальности.       — Патруль доложил: к замку движется незнакомый человек. Мужчина.       Нечто в глубине взгляда Мизуки дрогнуло и тут же угасло, уступив место отрешённости. Она закинула ногу на ногу и долго смотрела на склонённую перед ней голову. Затем она протянула руку и лениво провела указательным пальцем, на кончике которого поблёскивала смертоносная магия, по терновому венцу. От этого прикосновения говорящий едва заметно вздрогнул, застыв, не смея пошевелиться.       Выдержав паузу, хозяйка отвела руку и произнесла:       — Ясно. Не трогайте его. Я сама… приму незваного гостя.       Цветочный король — или, как звала его лиса, не желая признавать титула, Блумгард — резко вскинул голову.       — Давно ли мы принимаем чужаков на своей земле?       Снежная властительница криво усмехнулась.       — Давно ли существует это «мы» и «наша» земля? Не забывай, что ты сам отдал мне своё королевство, Блумгард, склонив предо мной голову.       Незваные гости были редкостью во владениях снежной лисы. Конечно, раз в несколько лет появлялся кто-то, кому удалось уцелеть после гибели Цветочного Королевства, спрятавшись в дальних краях, — и приходил в тщетной надежде свергнуть снежную владычицу. Однако такие попытки неизменно оканчивались ничем.        Обычно Мизуки убивала таких на месте, точнее, её слуги, находя их скучными. А раз скучные — зачем оставлять в живых? Чтобы скрасить время, хватало теперь и Блумгарда.       Однако сегодня скука была особенно удушающей, и потому… почему бы не позволить себе нарушить однообразие, взглянув на чужака и предавшись капризу? Быть может, ей даже посчастливится рассмотреть в его чертах давно забытые, канувшие в небытие глаза того, кто когда-то осмелился оставить её одну в этом мире.       Хотя подобное казалось более чем маловероятным. Она уже давно ни на что не надеялась, лишь изредка лелеяла в себе глупые, детские грёзы о том, что она ему нужна, что однажды он придёт и спасёт её. Но детские мечты потому и звались детскими — они редко находили отклик в реальности, где обитали усталые взрослые.       — Делай то, что должен, и я буду к тебе благосклонна, — бросила она.       Блумгард, осознав тщетность дальнейших слов, коротко кивнул. Затем мягко протянул руку, ладонью вверх. Мизуки, уловив его жест, усмехнулась про себя и положила свою руку поверх его ладони. На мгновение его шершавые губы коснулись её ледяных пальцев в лёгком, уважительном жесте — как знак покорности слуги своей королеве.       Уста его были горячими — странно, как такое тёплое создание, как он, не застыло здесь насмерть. Но, возможно, магия этих мест оберегала главных героев — хотя главным ли он был? Всего лишь чужак, исполняющий роль бывшей возлюбленной. И как только не прогнал его замок, вечно твердящий о порядках?       Затем Блумгард резко отстранился и столь же быстро поднялся.       — Слушаюсь, — произнёс он и, не дожидаясь ответа, вышел из покоев.       Проводив его взглядом, Мизуки с силой провела ладонью по одеялу. Затем поднялась и взяла с прикроватной тумбочки корону, выточенную изо льда и украшенную мерцающими магическими кристаллами. Почти не глядя на снежный венец, она водрузила его на голову. Из шкафа выпорхнула длинная мантия с белым мехом и опустилась ей на плечи.       Осторожной поступью она приблизилась к окну во весь человеческий рост. За стёклами завывала, нарастая, вьюга. Похоже, незваному гостю придётся несладко: сегодня Зазеркалье гневалось. Любопытно, что на сей раз промолвит чужак? Какую смерть и горе ей пожелает — и, главное, успеет ли высказаться до того, как обратится в ледяную статую?       В любом случае, едва ли он сумеет удержать её внимание дольше пары минут. Но хоть мимолётную скуку, пожалуй, развеет. Лиса отвернулась от окна и направилась к выходу, а за ней, словно шлейф, пронеслись мелкие лиловые искры.