-20-

У Левана был чёрный G-Wagen. Он открыл Нике дверь и придержал за локоть, чтобы она не оступилась на высокой подножке. Её встретила чёрная кожа салона и аромат, знакомый по их первой встрече в отеле, — тот самый, что пах сексом и резиной. Хотя, кажется, у самого Левана сегодня был другой парфюм. Он сел за руль и уже заводил мотор, когда зазвонил её телефон. Макс. Наверное, это было трусливо, но когда она вошла в дом с намерением попрощаться и уехать, сославшись на головную боль, она сделала это так, чтобы у Макса не было шанса подойти к ней без свидетелей. Мигрень как предлог была слабой отговоркой, но на большее у Ники не было сил. Она просто воспользовалась тем, что однажды уже вытащило её из лап этого дома. Только тогда она бежала от ревности Макса и вероятности скандала, а теперь… впрочем, едва ли что-то изменилось, учитывая, что он не скинул звонок, пока это не сделал телефонный оператор. А она тупо пялилась на экран всё то время, что он вибрировал и светился его именем. Ника не брала трубку, потому что не знала, что ему сказать. Взгляд, которым он смотрел на то, как она обувается и выходит за дверь с Леваном, всё ещё ощущался на её коже. Он был в ярости, и Ника его понимала, но ничего не могла сделать. Не знала как. Возьми она трубку, он наверняка прикажет ей ехать в его квартиру и ждать его там, или спросит «какого хера?», а может, начнёт извиняться за сцену за столом… Вот только ни один из этих вариантов не поменяет того, как она себя чувствует. Не придаст сил. Не внесёт ясность. И не подскажет, что ей делать со своей жизнью дальше. — Не холодно? Включить подогрев? — голос Левана чуть вывел её из ступора. А телефон в руках зазвонил снова. Она машинально посмотрела на экран, хоть и знала, что там увидит, потом на своего юриста, а потом на дорогу. Оказалось, они уже выезжали с территории посёлка. Что я делаю? — пронеслось в голове. Что я здесь делаю? Видимо, эти вопросы у неё отражались на лице, потому что Леван спросил: — Может, правда отвезти тебя домой? — голос участливый, как и взгляд. — Я не знаю, — честно сказала Ника, не успев даже проанализировать, насколько жалким или неуместным будет такой ответ. Они с Леваном были не в тех отношениях, чтобы вот так расклеиваться перед ним, но он ничего не сказал. Только посмотрел внимательно, на пару секунд отвернувшись от дороги. Щёлкнул кнопкой подогрева сидений и скомандовал: — Пристегнись. Макс позвонил четыре раза. Все четыре раза Ника не отвечала и не скидывала звонок. Леван никак не комментировал её ступор и гляделки с телефоном, но потом, наверное, ему всё же надоело слышать жужжание вибрации, и он включил музыку. Это был какой-то плейлист, не радио. Сначала доиграл кусочек незнакомой ей композиции, а потом она услышала This Romeo is bleeding… Блять! Вселенная сегодня решила её добить, видимо. Она любила эту песню. Ей было, кажется, четырнадцать, когда она появилась и полюбилась ей. А то, от чего ты плакала и смеялась в четырнадцать, забывается с трудом. Въедается в тебя, пропитывает, формирует. Вот только… больно потом осознавать, что реальная жизнь не всегда такая, как в любимых песнях, фильмах и первых поцелуях. И ведь она давно уже повзрослела и всё это поняла. Приняла даже. Вот только почему-то слышать обещание любить «всегда» всё ещё было больно. Ты почему уехала? — мигнуло сообщение на её телефоне. И какого хера с ним?! Перезвони! Обычно он знаков препинания не ставил. Никаких. Ника осознала, что плачет, только когда слеза капнула на руку, в которой был зажат телефон. Смутилась, глянула на Левана, но он делал вид, что не замечает её состояния, и просто вёл машину по притихшим в домашний праздник улочкам. И это было хорошо. Она бы разрыдалась, наверное, начни он сейчас её о чём-то спрашивать или жалеть. Ей всё ещё не нужна была чья-либо жалость, да и объяснить она едва ли что-то смогла бы. Как объяснить, что её сегодня догнало то, что она и так всё это время знала? У них с Максом нет «навсегда». У них, кажется, даже истёк срок «давай только сегодня». — Выключить? — спросил Леван, имея в виду музыку, видимо, понимая, что песни о любви радости ей сейчас не прибавляют. — Нет. Всегда её любила, — ответила Ника и, чтобы не пугать своей истерикой адвоката и дальше, полезла в сумочку за бумажным платком. — Ты прости за это, — попросила она, промакивая глаза. — Всё нормально, — ответил он спокойно, всё ещё глядя строго на дорогу. — Тебя домой или со мной поедешь? Реши, мне нужно знать, куда сворачивать. Это могло прозвучать холодно, но почему-то звучало участливо. По-доброму. И он давал ей выбор. Этот день, люди и обстоятельства не давали, а вот Леван давал. Будь что будет. — Не хочу домой, — сказала Ника. — И обещаю не рыдать больше, — она заставила себя улыбнуться, когда он посмотрел на неё после этих слов. — Поплачь, если тебе станет легче. — В том-то и дело, что не станет, — Ника заставила себя не сомневаться и не думать, отключая питание телефона, прежде чем кинуть его в сумочку, а ту — на заднее сиденье. — Расскажи лучше, почему мы едем в Армению в рождественскую ночь? — А разве рождественской не считается та, что накануне? — спросил Леван. — Неважно, — отмахнулась от его попытки растормошить её внимание Ника. — Что это за дело? — У меня есть один клиент, который запросил убежище в Ереване, — начал Леван. И рассказал ей, что они едут на встречу с каким-то русским, которого преследовали на родине и хотели посадить в тюрьму, но он каким-то образом сбежал и запросил убежище у армянских властей. Срок его пребывания под протекцией истекал завтра, и Леван вёз ему документы, чтобы тот смог беспрепятственно пересечь границу и вылететь на Кипр. На встрече должен был присутствовать представитель консульства, который завизирует эти документы и сопроводит подопечного в аэропорт. — Так что в случае чего скажем, что ты мой переводчик, — закончил он с лукавой усмешкой. — Ты не знаешь русский? — спросила Ника, чтобы поддержать разговор. Они всегда говорили с юристом на грузинском и, если честно, она даже никогда не задавалась вопросом, понимает ли он язык, который в силу обстоятельств был ей более родным. — Не достаточно хорошо. Плюс никогда не любил на нём говорить. А тебе, наоборот, на нём легче, да? Они поговорили про Никино детство в Москве и то, как она оказалась в Грузии. Про первые годы тут, про Мию. — У твоей дочери необычное имя, — сказал Леван. — Это была твоя идея? Эту историю наизусть знали все её близкие, но он-то таковым не был. — Когда я забеременела, мы ещё жили в Москве, — начала рассказывать она. — Беременность протекала тяжело, в какой-то момент мне прописали постельный режим, и всё, что я делала целыми днями, — это лежала на диване в нашей съёмной однушке и смотрела телевизор. — Сколько это продолжалось? — спросил Леван. — По ощущениям — вечность, — фыркнула Ника. — И тогда же толком не было интернет-кинотеатров или спутниковых каналов, так что каждый день я смотрела один дурацкий наивный испанский сериал по телевизору. Там была героиня по имени Мия, — вспоминая, Ника невольно улыбнулась. — У неё были длинные волосы и красивая улыбка. Мне понравилось имя, и когда я родила дочку, даже не думала — сразу решила так её назвать. — Ей подходит, — улыбнулся Леван. — Она у тебя тоже красавица с красивой улыбкой. — А у тебя есть дети? — спросила Ника. Этого она тоже о нём не знала. — Да. У меня тоже дочь. Её зовут Кэтино, и ей двадцать четыре. Ника знала, что Левану сорок три, а значит, ему было всего… девятнадцать, когда у него появился ребёнок. — Ранний брак? — предположила она. — Свадьба с дробовиком, — усмехнулся Леван. — Она забеременела, я женился. Банальная история. У Ники было почти так же, но она не хотела сегодня рассказывать истории, включающие Зураба. — Ты любил её? — она не знала, как звали жену Левана, знала только то, что они давно в разводе. — Очень, — его тёплая улыбка в этот момент говорила больше, чем короткий ответ. — Моя первая настоящая любовь, первые отношения, первый секс — всё с ней. — И что пошло не так? — Я вообще удивлён, что мы продержались так долго, — невесело хмыкнул Леван. — Забеременев, она взяла академ, а я продолжил учиться. Мои родители настояли, чтобы я закончил университет. Пока не родилась Кэтино, мы жили в общежитии, потом переехали к моей маме. — Хорошо, — улыбнулась Ника, вспомнив свою беспомощность, когда родилась Мия. — Было кому помочь. — Её помощь мало что меняла. Ты же помнишь, наверное, как это было. В горах шла война, толком не было денег, света, каких-то элементарных бытовых вещей. Я брался за какие-то подработки, пока учился, но этого всё равно было недостаточно. — Ты сразу стал работать юристом, когда получил диплом? — Конечно нет. Кому нужны юристы, когда в стране практически феодализм и всё разваливается. Я подрабатывал государственным адвокатом, но это были какие-то копейки. Нас тогда кормила мамина пенсия, огород и ларек с сигаретами на рынке. — Ты торговал сигаретами на рынке? — против воли фыркнула Ника, в шоке уставившись на холёного адвоката. — Это делал продавец, но да. Чуть ли не единственное, что остаётся актуальным, даже когда мир рушится, — это сигареты, алкоголь и презервативы. Ника покачала головой, засмеявшись. А ведь он прав. — В профессиональном плане всё начало меняться, когда к власти пришёл Саакашвили, — продолжил вспоминать Леван. — Мы с другом открыли свою юридическую контору, стали появляться первые большие дела, деньги, своя квартира, машина. — А твоя жена? Она работала? — Да. Она в итоге получила диплом и стала переводчиком. Когда Кэт пошла в школу, она вышла на работу. Работала в миссии американского Красного Креста после войны, там и встретила свою вторую большую любовь. Он произнёс это так спокойно. Мирно. Ника, давно развернувшаяся на сиденье в сторону Левана, видела все оттенки его эмоций. Ей стало интересно — это принятие того, что давно отболело? Невозможность держать обиду на когда-то любимого человека? Или просто мужское равнодушие? — Она тебе изменила? — спросила она. — Нет, — ответ был всё таким же. Ровным. Похоже, он верил, что это правда. — Пришла и сказала, что нам надо расстаться, потому что она влюбилась в другого мужчину. Ответ Нику удивил. Она не знала — смогла бы сделать что-то подобное. Задумалась — может, кому-то такие решения даются проще? Может, там, где она сомневается, не в силах сделать шаг, кто-то может вот так взять и решить всё для себя, меняя этим и свою жизнь, и жизнь своих близких? — Сколько лет вы были вместе к тому моменту? — она не хотела лезть ему под кожу, но и не спросить не могла. Ей хотелось узнать его историю. Реакции. То, как он мыслит. Оценивает. Леван нахмурился, видимо, считая: — Кэт было одиннадцать, когда мы разошлись, значит, двенадцать лет. Ника тоже посчитала: — То есть ты в разводе с тридцати лет и так и не женился больше? Почему? И как он умудрился избежать ещё одного брака, выглядя и ведя себя вот так? — пронеслось у Ники в мыслях. Она не была слепой — видела, как реагируют на Левана женщины. В нём была харизма. Внешняя привлекательность. Надёжность. Если он не женился ещё раз, значит, наверное, просто избегал серьёзных отношений. Возможно, был из тех, кому нравится менять женщин, каждый раз повышая градус новизной. Леван бросил на неё взгляд, в котором было что-то, что Ника не смогла разобрать в тёмном салоне машины, прежде чем ответить: — Не знаю. Наверное, я больше не верю в брак. Это всего лишь статус, название. Он ничего не меняет, если ты человека не любишь. И не останавливает, если ты больше с человеком быть не хочешь. Ника понимала, о чём он. Её веры в брак тоже осталось чуть на донышке. — Ты ещё любил её, когда вы расставались? Это был странный разговор, но закрытое пространство, хорошая музыка и мелькающая трасса за окнами к такому располагали. Плюс это отвлекало Нику от сумбурных мыслей. Создавало иллюзию, что, разложив чужую жизнь по полочкам, можно было, если и не наладить, то хотя бы понять свою. — Я не знаю, — удивил её ответ. — Наверное, уже нет. Точно не так, как в начале. — Больше как мать твоего ребёнка, — догадалась Ника. — Да. Наверное, так. Как родного человека, — какое-то время он молчал, и их окружала только темнота, разрезаемая светом фонарей, и голос Боно. — Знаешь, я ведь даже понимаю её, — продолжил он после паузы. — Почему она ушла. Последние годы нашего брака мы почти не виделись. Я пропадал на работе, карьера шла в гору. Приходил к ночи, когда Кэт уже спала, уходил в семь, когда они обе ещё спали. Не самый лучший отец и муж. Это было грустно. Особенно потому, что Ника очень хорошо понимала, о чём он. Сейчас, когда прошло уже больше полугода после расставания с Зурабом, она могла это признать — если брак развалился, виноваты всегда двое. И тот, кому изменили, виноват не меньше того, кто изменял. Просто виноват иначе. — У тебя хорошие отношения с дочерью? — спросила Ника, понимая, что скорее всего ответ будет «нет». Леван же, на удивление, рассмеялся. — Да. Но это целиком заслуга Кэт. — Почему? — Моя жена ушла от меня к американскому доктору по имени Майк. Когда Кэт было двенадцать, она с мамой переехала в Штаты. И если бы она не хотела меня больше знать, сделать это было бы очень просто. — Но она хотела? — Да. Прилетала летом на месяц ко мне и бабушке. Звонила. У нас появилась традиция присылать друг другу фото своего завтрака. Мы до сих пор иногда так делаем. Ника улыбнулась. Она понимала дочь Левана. Любовь к отцу — это нечто такое, что невозможно объяснить. Ты просто любишь. Ника любила своего отца и будто часть себя потеряла, когда его не стало. Мия любила Зураба, и иногда ей казалось, что эта любовь даже больше, чем любовь дочери к ней. Хотя… наверное, она просто была иной. Пока они поднимались в горы, отношения, семья и дети были их основной темой для разговора. Ника неожиданно для самой себя рассказала, как после Мии пыталась стать ещё раз матерью, но не смогла. Как две последующие беременности заканчивались выкидышами, а вторая и вовсе привела к ситуации, когда был риск для её жизни. Сегодняшняя фраза Зураба о детях за столом всколыхнула в ней это воспоминание, и ей хотелось выпустить его из себя, чтобы те слёзы, кровь, страх в глазах мужа, а потом, в какой-то момент, и медперсонала не стояли перед глазами. А Леван в ответ признался, что больше не хочет иметь детей. Что дочери ему вполне достаточно и он даже сделал вазэктомию. Последнее Нику особенно удивило. Хотя… человек, который имеет смелость признать, что не хочет детей, и едва ли любил жену на закате их брака, вполне способен и на подобные решения. В какой-то момент от всех этих разговоров, мелькающих однотипных пейзажей и музыки Нике даже стало хорошо. Спокойно и тихо внутри. Хотя, возможно, её просто клонило в сон. — Надо заправиться, — сказал Леван, сворачивая на заправку, которая светилась неоном и большими окнами маркета. — Хочешь воды или ещё чего-нибудь? Ника прислушалась к себе и поняла, что хочет сладкого. Скорее всего, последствие жирной индейки, ужина Кристины в целом, вина и нервов. И обычно она останавливала себя в такие моменты. Принципиально не ела сахар уже много лет, но сейчас почему-то сказала: — Купи мне шоколадку. Какую-нибудь с орехами. Леван улыбнулся, кивнул и вышел из машины. Ей всё ещё было странно находиться с ним, это всё ещё была странная поездка, но она поймала себя на мысли, что не жалеет, что согласилась. С Леваном оказалось легко и интересно говорить, хоть она и опасалась скованности и неловкости. А ещё на улице начинал идти пушистый снег, а она очень любила такую погоду, особенно ночью. Ника вышла из машины, тут же продрогнув, и стояла, пялясь в тёмное небо, с которого сыпались крупные хлопья, когда Леван вернулся из маркета с пакетом и подстаканником с тремя стаканами. — Я купил тебе чай и кофе на выбор, — пояснил он происхождение третьего стакана. И это было мило. Он и шоколадки купил две. Молочную и горькую. Наверное, самые дорогие из тех, что представлены в этом магазине. Одна с солёным арахисом, другая с миндалём. — Я всё-таки спрошу, — не выдержала Ника, допив оказавшийся довольно вкусным лимонный чай с парой долек молочного шоколада, которые после такого долгого перерыва показались чем-то невероятно вкусным, хоть и слишком сладким. — Что это за плейлист? Ты сам его составлял? Пока Леван заправлял машину, Ника рассмотрела — к стереосистеме была подключена флешка, с которой и проигрывалась вся та музыка, что они слушали всё это время. Флешка была слишком дорогой и вычурной, с кожаными вставками и инициалами Левана, так что, скорее всего, была подарком. И Нике стало любопытно — подарок дарился уже с музыкальной подборкой, или это сам Леван? Потому что музыка на ней была… Ей было интересно: это его плейлист для соблазнения? Или чей-то жирный намёк на чувства к нему? А может, он включает подобное, чтобы погрустить? Или просто её юрист имеет вот такой музыкальный вкус? За время поездки она, кажется, услышала всё самое лучшее, что было спето на английском и грузинском о любви, сексе, чувствах и отношениях за последние шестьдесят лет. И это были не заезженные попсовые хиты, а настоящие шедевры вне времени. Концертные версии, редкие варианты исполнения, хорошие кавер-версии. Пока Ника пила чай, Шер пела про мужской мир, а после неё шла концертная версия Fire Брюса Спрингстина, которую Ника любила. Мужчина, поющий так, будто раздевает тебя голосом, — как можно не любить? — Хорошая песня, — улыбнулся Леван, кивнув на светящийся дисплей, тоже оценив. — Эта подборка шла вместе с флешкой. Подарок одной студентки, я был её научным руководителем. Ника приподняла брови. Я угадала, подумала она. Соблазнить пытались Левана. Признаться в любви даже. — Какой особенный подарок, — с улыбкой и намёком произнесла она. — Here is not a sexual relationship, — сверкнув ухмылкой и глянув на Нику, сказал Леван, словно проверяя, словит ли она отсылку. Он что, только что процитировал Билла Клинтона? Ника рассмеялась, покачав головой. Хорош. Адвокат, цитирующий президента, лишившегося своего поста и адвокатской лицензии из-за ложных показаний в суде по обвинению в сексуальных отношениях с подчинённой. Забавно. — А почему? — спросила она, решив не кормить его эго лишний раз и проигнорировать цитату. — Почему я не сплю со студентками? — переспросил Леван. — Ага. — Я вообще предпочитаю не смешивать личное и рабочее. А студентки — это ещё и неинтересно. — Слишком просто? — попыталась догадаться она. — Слишком бессмысленно, — в который раз удивил её Леван своим ответом. — Почему? — Впечатлить молодую девушку довольно просто, это правда, — начал объяснять он. — И это заманчиво — молодое красивое тело, свежесть и острота её эмоций. Но что с ней потом делать? Ей, возможно, и будет интересно со мной, а вот мне — нет. Да и ей потом станет скучно, когда острота первых впечатлений пройдёт. Разные ритмы жизни, разные стремления, разный бэкграунд. Ника хмыкнула. Чистая правда. Странно, конечно, что Леван, будучи мужчиной, это понимает и интерпретирует таким образом, но это действительно правда. Нике всегда казались отношения молодых девушек с мужчинами, которые по возрасту годятся им в отцы, неестественными. Неправильными. Она считала, что девочки обменивают свою молодость на их попытки почувствовать ещё хоть что-то. Впрочем, девушек она не осуждала, понимала даже, а вот мужчин — да. Хоть и их причины желать таких отношений тоже были понятны. Просто в отличие от девушек они-то должны были понимать расклад. Этим и отличались их четырнадцатилетние версии, захлёбывающиеся от эмоций, вызванных любимой песней, от сорокалетних — они понимали. Понимали, что делают и каковы будут последствия. Знали, чем чреват тот или иной поступок. Поэтому и выбирали в большинстве случаев головой. Не эмоциями. Скучно? Возможно. Но иначе Ника уже не умела, и слова Левана лишний раз подтвердили, что не она одна такая. Это то, как ты становишься окончательно взрослым — начиная понимать. Вот только… даже зная заранее, иногда ты позволяешь себе свернуть не туда. Нарушить свои же правила. Поспорить с собственными теориями. Попытаться мыслить иначе. Почему? Потому что быть ответственным за свою жизнь взрослым скучно. Безвкусно большую часть времени. Именно поэтому она и ела этой ночью шоколад, а в конце мая с ней случился Макс. — Не подумай только, что я тебя осуждаю, — сказал Леван, когда пауза в их разговоре затянулась из-за мыслей Ники, в которых она тонула. — А ты не осуждаешь? — спросила она, глянув на юриста. Она не думала об этом раньше. Если честно, ей было вроде как плевать, что он думает про них с Максом. Чуть неловко вначале, возможно, но не более. — Нет, — звучало опять как правда, вот только Нике не верилось, что это именно так. Все остальные ведь осуждали, да и он сам только что сказал, что не считает отношения с большой разницей в возрасте нормальными. — Кто я такой, чтобы осуждать? Плюс я ведь не знаю, что у тебя с ним. Кроме того, что он звонит тебе в экстренных ситуациях и не замечает шикарную молодую девушку, которая смотрит на него будто хочет от него детей, причём прямо сейчас, вместо этого пытаясь заявить на тебя права перед твоим бывшим мужем. О. Он всё же прокомментировал ситуацию за ужином. Нике было интересно, скажет он что-то или нет. — Тебе тоже показалось, что она его хочет? — спросила она, имея в виду Тамару. — Я думаю, даже индейке показалось это, — усмехнулся Леван, но взгляд, брошенный на Нику, был серьёзен. — А ведь она жареная. Эти разгоны были способом потянуть время. Они оба это понимали. Речь ведь шла не про Тамару и её соски, что указывали на Макса весь вечер, как компас на север, — всё было сложнее, и Ника ценила, что Леван давал ей шанс или сменить тему, или решить рассказать ему подробности, или нет. — Он хотел меня ещё тогда, когда я была замужем, — она начала рассказывать, даже не задумавшись, как это будет звучать. Ей хотелось, чтобы кто-то услышал её версию истории. Кто-то, кто не вовлечён в неё. — Никак это не показывал, но, наверное, я всегда это чувствовала, даже не осознавая. Когда я узнала об измене мужа, я была подавлена и растеряна, поехала в Батуми в дом Родиани, чтобы побыть одной. Макс, не зная, что я там, тоже приехал. И, наверное, он почувствовал, что у него есть шанс, и воспользовался им. — Звучит так, будто ты в этой истории пассивная жертва, — прокомментировал Леван. И, наверное, она поэтому и решилась рассказать ему — потому что знала, он не станет её щадить и выслушает, как выслушал бы свидетеля на суде. — Моя роль была далека от пассивной жертвы, — невесело хмыкнула Ника. — Я знала, что не стоит этого допускать, и всё равно допустила. Могла сказать «нет» и не сказала. — Жалеешь об этом? — ему, кажется, и правда было интересно. А она задумалась, пытаясь сформулировать ответ: — Эти отношения стоили мне нормального, цивилизованного развода, разрушили мою дружбу с самой близкой подругой, и ещё я, возможно, потеряю работу и источник дохода. — То есть нет? — приподнял брови Леван. Он и правда понимал. И, похоже, правда не осуждал. — То есть нет, — скопировала его фразу Ника. Они улыбнулись друг другу, и на некоторое время замолчали. — А сегодня? — спросил Леван после паузы. — Что тебя так расстроило? И правда, что? Это был ещё один хороший вопрос. И на него Ника тоже не знала точного ответа. Знала лишь то, что ей плохо. Она снова попыталась собрать мысли в кучу и сформировать из них слова: — Я не хотела идти сегодня к Родиани. Знала, что Зураб будет со своей Мананой, и не хотела видеть этого. — Но тебе пришлось, потому что иначе это показалось бы слабостью? — догадался Леван. — Да. И дело не только в Зурабе или Кристине, которая всё это подстроила. Макс настаивал, чтобы я пришла. Он вообще хотел, чтобы мы были на ужине как пара. — Даже так? И почему ты не согласилась? Адвокатом он был и правда хорошим — умел вцепиться в собеседника. — Знаешь, я всё боялась, что Этери узнает, — начала Ника. — И Макса отговорила шокировать семью на Рождество именно под этим предлогом. — А она всё равно узнала? — догадался Леван. — Знала давно, как оказалось, — подтвердила Ника. — И сегодня сказала мне об этом. — Ты из-за этого расстроилась? Хороший адвокат или нет, но он всё ещё был мужчиной, а значит, не понимал. — И да, и нет, — попыталась разобрать свой сумбур в голове и как-то объяснить всё это Левану Ника. — Я думала, она станет меня осуждать или стыдить, но она меня пожалела. Сказала, что я трачу своё время впустую. И что Макс всегда себе кого-то найдёт, а я одна останусь. — Жестко. — Но правда, — без эмоций сказала Ника. — И знаешь, можно подумать, что мне себя стало жалко, поэтому я так расклеилась, но это не так. Это было странное чувство, но именно в этот момент Ника поняла, от чего её ломало весь вечер. — Я себя осуждаю, — сказала она. — Даже, наверное, сильнее, чем осуждают другие. — За что? — не понял Леван. — За то, что знала, что у нас нет будущего, и всё равно допустила эти отношения, — нащупав конец этой смысловой нити, она разматывала её дальше, не щадя себя. — Видела, что он может влюбиться, и не остановила. Осуждаю за то, что трачу его время. — Не думаю, что прямо сейчас он хочет жениться и создать семью. — Сейчас — нет. И, возможно, ему кажется, что отношений со мной ему будет достаточно, но ты же понимаешь, что это не так. Через десять лет ему будет тридцать один, а мне — пятьдесят. Произнеся последнее, Ника замолчала, придавленная цифрами. Не то чтобы она раньше не считала, но когда это произносилось вслух, ощущалось ещё ужасней. Пошло. Неправильно. Противоестественно. — Он должен быть с кем-то вроде Тамары, — задавленно продолжила она. — А не тратить время со мной. — А про своё время ты не думаешь? — спросил Леван ровно. Очередной хороший вопрос. Наверное, крутые адвокаты других и не задавали. Вот только Ника не думала о ситуации с Максом под таким углом. До этого вечера. — Я больше не знаю, что думать, — честно призналась она. Виной тому внезапный сахар, откровения или тот факт, что она очень устала за день, но в какой-то момент Ника уснула. Проснулась лишь когда они остановились на армянской границе, обнаружив, что укрыта пальто Левана, от которого как раз и пахло тем самым «резиновым» парфюмом. Похоже, оно лежало на заднем сиденье. — Глупо это спрашивать сейчас, но у тебя паспорт с собой? — спросил Леван, улыбаясь, когда заметил, что она открыла глаза. — С собой, — Ника, толком не проснувшись, потянулась за сумочкой, потому что в их сторону как раз шёл пограничник. Пройдя проверку, они вскоре снова остановились, и Леван провёл ту самую встречу, на которую они ехали. Всё и правда заняло не больше десяти минут. Ника из машины не выходила, её клонило в сон, да и ночь была слишком холодной. — Поспи, — предложил Леван, когда они развернулись и поехали обратно. — Давай сиденье откину. Она не стала спорить, спать и правда хотелось больше, чем держать лицо и о чём-то говорить. Половина второго ночи вообще не лучшее время для светских бесед. Поэтому Ника подогнула под себя ноги, устроившись на откинутом Леваном сиденье, и закрыла уставшие за день глаза. Думала, что не сможет быстро уснуть, но, на удивление, провалилась в сон почти сразу, проснувшись, когда они уже подъезжали к Тбилиси. Было 6:15, и ночь сменилась сероватым пасмурным утром. — Доброе утро, — поприветствовал её Леван своей улыбкой, к которой она уже успела привыкнуть за последние несколько часов. — Почему ты меня раньше не разбудил? — Зачем? Ночью надо спать. — Вот именно, — Ника подняла сиденье и откинула козырёк, чтобы посмотреться в зеркало. — А ты провёл её за рулём, да ещё и в тишине. — Я люблю ездить по ночам, — пожал плечами Леван. — Да и тихо мне не было, — он кивнул на беспроводные наушники, которые валялись между их сиденьями. — Продолжал слушать плейлист влюблённой в тебя студентки? — с улыбкой спросила Ника, на что Леван закатил глаза. — Заметки помощника по делу, — ответил он. — У меня суд в девять. — Ты сегодня работаешь? — Как и всегда. Ты не против, если мы заедем ко мне? Это по дороге, — добавил Леван, видимо, уловив её удивление. — Мне нужно покормить кошку. — У тебя есть кошка? — тупо спросила Ника, не зная, как относиться к предложению увидеть ещё и дом Левана в дополнение ко всему, что было сказано и сделано этой ночью. — Её зовут Марми, сокращённо от Мармелад, — на полном серьёзе поведал Леван. — Я домой сегодня попаду только ближе к вечеру, поэтому хочу её покормить. Боюсь, если я сначала отвезу тебя, то не успею до девяти. — Конечно, давай заедем, — кивнула она, понимая, что если он живёт где-то недалеко от въезда в город, то и правда логичнее заехать сейчас. Её дом был практически на другом конце города. Марми оказалась упитанной британкой серого цвета. Она одарила Нику тяжёлым взглядом, мяукнула, мазнув хвостом по ноге Левана, пока он разувался, и направилась в глубь дома. И это был именно дом — двухэтажный, добротный, большой. Ника даже не ожидала такого. В районе Дидубе, недалеко от реки, среди старинных усадеб и замков нуворишей. Леван рассказал, что это место, где он вырос. Что после смерти матери он перестроил здесь всё, сделав более современным, и переехал из квартиры. Во дворе был на редкость ухоженный сад — это было видно даже зимой, и на её вопрос об этом Леван сказал, что у него договор со студией ландшафтного дизайна. Ника умылась в гостевой ванной на первом этаже, смыв с себя остатки сна в машине, и, когда вернулась, Леван предложил ей кофе. Марми уже доела и сидела на стуле, облизываясь. Она даже позволила себя погладить. Она сделала глоток вкусного, свежесваренного кофе и задала вопрос, который не давал ей покоя со вчерашнего вечера. Решив, что пора. — Почему ты делаешь это? — Делаю что? — Леван приподнял брови и тоже отпил кофе. — Помогаешь мне, — объяснила Ника. — Взялся за мой развод, хотя, как я успела понять, это абсолютно не твой профиль. Позвал меня вчера с собой в поездку. Она не любила недосказанности и скрытые смыслы, и если до вчерашнего вечера ей казалось, что между ней и Леваном всё просто и понятно — юрист и клиент, — то теперь она уже не была так уверена. И его предложение уехать с ним от Родиани заставило задуматься о его изначальных мотивах взяться за её дело. Теперь она уже знала, что его профиль — это общественные активисты, узники режима, несправедливо осуждённые либо попавшиеся на чём-то мафиози, — но точно не жёны, с которыми не хотят делиться совместно нажитым. Леван усмехнулся и, отставив чашку, внимательно посмотрел на Нику, улыбаясь краешком губ. Ей казалось, он что-то взвешивает. Решает сказать или промолчать: — Не знаю, разочарую я сейчас тебя или нет, но причин, по которым мужчина что-то делает для женщины, не так много. О. — И какая твоя? — задавать этот вопрос почему-то было страшно, но Нике хотелось ясности хоть в чём-то. — Ты мне нравишься. Он сказал это спокойно, легко. И это слово… едва ли его можно было интерпретировать двояко, когда его произносил взрослый мужчина по отношению к взрослой женщине. Блять. У неё были ледяные пальцы, и даже кружка с кофе не спасала. Этот разговор переворачивал желудок так, будто ей снова четырнадцать и подобное она слышит впервые. Так странно. И так не вовремя. — А как же твоё правило не смешивать работу и личное? — Ради тебя я готов сделать исключение. Он не сказал это с намёком. Не посыпал фразу перцем и солью. Он просто произнёс слова, которые перевернули в ней что-то. Потому что звучали как простая и единственно возможная для него правда. — Я тебя об этом не просила, — прозвучало как «я от тебя этого не хотела». — А я всё равно сделаю, — с какой-то грустной нежностью улыбнулся Леван. — И выиграю твоё дело. Ты прости, если я смутил тебя, сказав это, когда у тебя и так всё запуталось, но ты спросила, и я подумал, что ты заслуживаешь честного ответа. — Ты же понимаешь… — начала Ника, но он не дал ей сказать. — У вас с ним нет будущего, — прозвучало как приговор. И никакие ямочки на щеках эффекта от слов не смягчали. — Сама же сказала. А у нас с тобой может быть. Всё становилось только хуже. — Ты хочешь со мной будущего? — спросила Ника, не веря, что они вообще дошли до чего-то подобного. — Я приму всё, что ты дашь. Его взгляд будто подогревался изнутри сейчас. И то, как он смотрел… Ника отвернулась к окну, не в силах больше стоять этот раунд. — Я не хочу делать ему больно, — глухо сказала она, чувствуя, как это скребёт в груди, стоило только подумать о том, что рано или поздно ей и правда придётся закончить отношения с Максом. Леван хотел с ней будущего, но дело в том, что она слишком застряла в настоящем, чтобы даже просто подумать о том, как будет дальше. — Ты уже делаешь, — услышала она за спиной. Оказалось, Леван умел быть безжалостным. — Тем, что на него не смотрела вчера, когда уезжала. Тем, что держишь на расстоянии. Сомневаешься. Какой же виноватой она чувствовала себя в этот момент. Им всем было что-то от неё нужно — бывшему мужу сатисфакцию за измену, Максу — подтверждение, что она принадлежит ему, Левану — какое-то призрачное совместное будущее… Вот только у неё было ощущение сейчас, что ей нечего дать. Никому из них. — Отвези меня домой, — попросила Ника. Она больше не хотела быть здесь. Да и с ним рядом, если уж на то пошло. Слишком смущало это всё. Путало клубок эмоций внутри ещё больше. — Поехали, — голос Левана лишился коньячных нот, и она даже оглянулась, чтобы заметить, что ещё изменилось. А он просто улыбнулся. Грустно и так же устало и разбито, как она себя сейчас чувствовала. — Самое время начать делать вид, что этого разговора не было, — сказал он. И это не был сарказм или упрёк — скорее… предложение. Или констатация факта. Потому что на этом этот странный, неуместный разговор и правда кончился. До её дома они ехали молча. Под бормотание радио, которое отчитывалось о том, как мир пережил эту ночь и какая Тбилиси ожидает погода. И доехали довольно быстро — не то от отсутствия пробок, не то от неловкости, что сквозила между ними. Ника включила свой телефон, и он тут же завибрировал входящими сообщениями, большинство из которых было от Макса. Она читала заголовки всплывающих уведомлений, и этого было достаточно, чтобы понимать, что её ждёт, когда она их прочтёт. Ничего хорошего. Ника хотела как можно быстрее оказаться дома, чтобы выдохнуть и подумать. Решить, что написать Максу. Но, видимо, вселенная и правда имела на неё зуб, потому что когда Леван завернул на парковку возле её дома, первое, что она увидела, была Ауди. Та самая, в которой она услышала когда-то «Знаешь, я ведь давно тебя хотел».