20 Глава. Сумасшедшие всегда самые горячие

тима ищет свет - тима ищет свет

КРАСНЫЙ ФЛАГ - ТРОЕТОЧИЕ

25 октября

Хорошо, что у Скорпиуса не было проблем с самоконтролем. Он не был склонен к саморазрушению. Никакой тяги к сублимации эмоций через сигареты, алкоголь или прочее дерьмо — он ведь разумный человек. Просто… иногда разумному человеку нужно немного притушить свои неразумные мысли. Он выкурил все запасы смоковницы, привезенные из Лондона, исключительно потому, что устал. От расписания. От тренировок. От людей. От мыслей. Особенно от некоторых мыслей. Кто в здравом уме не захочет расслабиться после тяжелого дня? Это не зависимость. Это забота о ментальном здоровье. Алкоголь? Ну, да. Огневиски в Малфой-мэноре больше, чем посуды. Но это не его вина. Это вина традиции. Зачем семье из трех человек — одной из которых давно нельзя, а второй пьет в лучшем случае на праздники — такие промышленные запасы? Логично, что кто-то должен был утилизировать. Он не алкоголик. Он — ответственный наследник. Уважает семейные ценности. И в Дуэльном клубе он зверствовал последние пару недель не потому что был склонен к насилию. Не потому что под кожей все бурлило и просилось наружу. Просто он еще с пятого курса решил стать мракоборцем. В Хогвартсе даже занимался дополнительно с Тедди Люпином. Он практиковался. Отрабатывал боевые заклинания и удары. Боль в мышцах — не цель. Так, бонус. Малфой не убегал. Он просто… иногда уходил перекурить. Или сделать глоток. Или десять. Это не бегство. Это — перерыв. А если после него внутри становилось чуть тише, а снаружи — чуть мутнее, то значит, вечер все-таки удался. И больше всего на свете он не хотел, чтобы Поттер узнала. Разумеется, нет. Это было бы глупо. Безответственно. Опасно. Слишком на грани. Скорпиус не оставлял намеков. Не проговаривался. Не бросал реплики, которые могли бы что-то напомнить. Не смотрел слишком долго, слишком внимательно, слишком… слишком. Совсем не провоцировал. Он ведь не хотел, чтобы она догадалась. Зачем ему это? У него все было под контролем. Малфой не идиот. Он молчал. Всегда держал язык за зубами. Не ставил на себе крест. Не жаждал разоблачения. Не оставлял подсказок, как какой-нибудь психопат с манией величия. Это Поттер, как обычно, могла додумать лишнего. Это у нее богатое воображение и патологическое стремление копаться в том, что стоило бы просто забыть. Скорпиус же вел себя нормально. Почти. Ну, может, иногда слегка… позволял себе лишнее в тоне. Или во взгляде. Или когда проходил чуть ближе, чем надо. Но это все — не специально. Просто совпадение. Стечение обстоятельств. Гравитация, в конце концов. И если где-то внутри него жила маленькая, мерзкая часть, которая хотела, чтобы она догадалась сама — чтобы сказала, чтобы закричала, чтобы толкнула его, чтобы все сорвалось — так эта часть определенно не была главной. Даже не второй. Может, пятой. Запертой в кладовке. И если Поттер вдруг решит, что она что-то поняла — это не потому, что он хотел. Это потому, что она ищет повод для драмы. Она же любит страдать. Все это «я чувствую» — у нее врожденное. У Малфоя — нет. Он вообще рациональный. Он просто... да, немножко перегорел. Немного запутался. И если мысли начали зацикливаться, а руки тянулись к бутылке, а глаза — к Поттер, то это исключительно по независящим от него причинам. Влияние луны, может. Или учебной нагрузки. Хорошо, что он шел к Вивиан без задней мысли. Без подтекста. Без вот этого всего. Она красивая. Слишком красивая, чтобы по вечерам сидеть одной. Он бы даже почувствовал за нее досаду, если бы не был занят собой. Еще она умная. Умеет смеяться не в тему. Холодная, собранная, блестящая. Она не перебивает, не швыряется комментариями, не лезет в душу, как будто у нее там скидка на драму. Она — комфортная. Практичная. Почти как отпуск. Или лед к огневиски. С ней можно просто быть. Без напряжения. Скорпиус не сбегал. Просто... двигался в сторону, где тише. Он просто подросток. Восемнадцатилетний парень с нестабильным гормональным фоном, которому надо куда-то девать руки, мысли и прочее. Он не робот. Не монах. И не обязан все держать в себе, как какой-то чертов герой викторианского романа. И если Вивиан вдруг захочет спросить, почему он пришел — он скажет правду. Простую, четкую, убедительную. Например: «Привет». Или: «Проходил мимо». Он сам написал ей дурацкую записку, назначил место и время. И все это после того, как Вивиан послала его. Скорпиус из Хогвартса так бы не сделал. Но он больше не помнил того себя. Разница в часовых поясах, наверное, стерла какие-то нужные настройки. Океанический климат смыл с него знакомые маски. Горный воздух сдул слои, которые раньше казались жизненно важными. Ох уж эти часовые пояса. Иногда ему казалось, что его прежняя версия просто не доехала через океан. Теперь он стоял у двери — в тот самый заброшенный кабинет первого учебного корпуса. Они с Мерфи часто встречались здесь. Он смотрел на замочную скважину, как будто оттуда вот-вот выскочит ответ. И пытался что-нибудь сделать со своим лицом. В целом, оно было обычным. Но отражение в зеркале последнее время показывало кого-то другого. И он не знал, где найти того, кто был до всех этих перепадов широты и долготы. Дверь со скрипом открылась. Кабинет был темным и неприветливым. Через высокие окна пробивались лишь скудные отклики звезд. И еще в нем сразу угадывалась та напряженная атмосфера, которая обычно витает вокруг обиженных девушек. Вивиан могла и не прийти — во внутреннем дворе она казалась серьезно настроенной порвать с ним. К тому же, после этого они почти не пересекались. Только на совмещенных занятиях и на матче с Буревестником, где он великодушно разрешил ей забить себе несколько голов. Почти извинение за то, что он вел себя, как мудак. Но почему-то он знал, что она здесь. В подтверждение его догадки из недр кабинета раздался какой-то шорох. — Привет, — просто, четко, убедительно. Как и планировал. Несколько секунд — тишина. Потом шелест ткани, легкий вздох, и Вивиан вышла из тени, опираясь на край парты. Белоснежные волосы были распущены, как всегда, когда она хотела казаться холоднее, чем есть на самом деле. — Привет, — отозвалась она. Голос ровный, почти бесцветный. — Ты пришла, — сказал он, как будто это не было для него очевидно последние десять минут, пока он стоял под дверью и репетировал выражение лица. Вивиан чуть наклонила голову, оценивая его взглядом. — Ты сам просил. — Могла не приходить. — Мог не звать, — парировала она. — Но, видимо, твой эгоизм сильнее твоей гордости. Он усмехнулся. Без веселья. — Удивительно, как легко ты это формулируешь. — Годы практики. Повисла пауза. Вивиан отвернулась к окну. Лунный свет обрисовал ее профиль — острый, упрямый, по-прежнему прекрасный и по-прежнему не вызывающий ничего. — Ты злишься, — сказал он. — Я думаю, что ты ведешь себя, как ребенок. Только у детей обычно есть оправдание. Она повернулась. Взгляд цепкий, прищуренный. Малфой пожал плечами. — Не буду врать. Я пришел не за объяснениями. — Это я уже поняла, — Вивиан скрестила руки на груди. — Просто хотелось бы знать — я тут для чего? Он немного замолчал, не ожидая, что она спросит это в лоб. Потом хмыкнул. — А ты здесь зачем? Вивиан не ответила. Только смотрела — пристально, холодно, будто уже готовилась защищаться. Или — прощать. Он сам не понял. Скорпиус шагнул ближе. Раз. Два. Три. И… Он схватил ее. Не спросил. Не дал ни секунды подумать. Просто вцепился — в плечи, в губы, в ее тишину. Поцеловал резко, как удар. Без подготовки, без нежности. Будто хотел не поцеловать, а выдрать что-то из себя. Или вбить обратно. Двигался слишком быстро. Губы — горячие, голодные, грубые. Пальцы впились в талию, вжимая ее в стол, как будто из нее можно было выжать облегчение. Как будто чем ближе — тем меньше будет шуметь внутри. Она отшатнулась — он удержал. Рванулся снова — и получил. Ладонь Вивиан резко ударила его в грудь. Он отшатнулся, качнулся, как будто удар был не только рукой, но и всей злостью, всей обидой, копившейся все это время. — Ты офигел?! — выдохнула она, тяжело дыша. Скорпиус застыл. Никаких извинений. Просто смотрел на нее — дико, тяжело, будто только что очнулся. И впервые за долгое время не знал, что сказать. Она отошла к стене. Грудь тяжело вздымалась, как будто от злости — или от того, как он на нее навалился. Свет от окна резал тени по ее лицу. Ни единой эмоции — кроме той, что таилась в напряженной линии подбородка. Скорпиус по-прежнему молчал. В груди что-то гудело. Не от удара — от собственного же порыва. От осознания, насколько сильно он только что сорвался. — Ты просто пришел сюда выплеснуть злость? Потрахаться, чтобы стало легче? — резко, обиженно, справедливо. Он провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть с себя все только что произошедшее. Голос севший, но вроде бы спокойный: — Я скучал. Это было неправдой. Или… может, правдой, просто не до конца. Он скучал. По простоте. По теплу. По возможности быть не собой, а кем-то менее запутанным. По ней — тоже, наверное. Но в искаженном, болезненном смысле. Вивиан склонила голову чуть вбок, как будто не ожидала такого ответа. — Скучал? — повторила, прищурившись. — Да, — сказал он быстро. Ее взгляд чуть потеплел. Всего на градус. Но этого оказалось достаточно. Пауза повисла. Он видел, как она моргнула, чуть опустила взгляд. Ни «поверь», ни «прости» — ничего такого он не добавил. Просто стоял и ждал. Она молчала долго. А потом шагнула обратно к нему. — Согласен. Мог бы начать с комплимента, например, — хрипло сказал он, на шаг подходя ближе. Ее веки дрогнули. Губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но замешкалась. Он провел пальцами по ее руке — не резко, а будто невзначай, скользнул по запястью, задержался на сгибе локтя. И в голосе, когда заговорил снова, был тот самый хрип, срывающийся на низкое, почти ласковое: — Ты отлично выглядишь. Она не ответила, но и не отстранилась. Скорпиус подошел вплотную, прижал ее к столу — без насилия, только весом тела, который обволакивал, как дым. Пальцы легко легли ей на талию поверх ткани. Он провел рукой выше — к плечу, к шее. Не торопился. Не просил разрешения. Просто ждал, когда она сама его остановит. Но она не остановила. Напротив — наклонилась ближе, будто тянулась к нему, несмотря на все, что думала. Губы дрогнули. Он едва коснулся их уголка. Мягко. Зная, что теперь она позволит. И она позволила.

***

27 октября

Несмотря на то, что Хэллоуин значился первым в списке мероприятий, Лили уже на прошлой неделе начала готовиться к другому празднику — тому самому, за который отвечала лично. К Ночи костров. Сначала она с наивной самоуверенностью подумала, что времени у нее вагон и маленькая тележка. Но с каждым днем эта тележка катилась на нее бронебойным поездом: Поттер все яснее осознавала — она ничего не успевает. Конечно, можно было бы схалтурить. Самый простой сценарий: развести с десяток костров во внутреннем дворе, развесить пару гирлянд и лечь спать с чувством выполненного долга. Но даже сама возможность такого подхода казалась ей личным оскорблением. Она эту мысль тут же отбрасывала, как надоедливую муху. Во-первых, она была Поттер — а это уже подразумевало определенную планку. Во-вторых, похоже, у нее была легкая форма ОКР, но Лили никогда бы не произнесла это вслух. И в-третьих, это было ее первое мероприятие в Комитете, и облажаться значило навсегда забить себе табличку «Новенькая, которая не справилась». Шепотки в коридорах сулили нечто эпичное на Хэллоуин, которым заведовала Моне со своей личной армией организаторов. И Лили, конечно, могла бы не воспринимать все это как гонку вооружений в духе «у кого лучше плейлист», но — на деле не могла. Когда Лили рассказала о том, что она задумала Аддерли, та схватилась за сердце — что было очевидной театральщиной, учитывая ее молодой возраст — и пригрозила двухчасовым инструктажем по технике пожарной безопасности в учебных заведениях. Однако она помогала. Так же, как и Аника Тала — профессор по Трансфигурации. Задумка Поттер была настолько сложно выполняемой, что даже дипломированный специалист в области метаморфоз не сразу поняла, как это можно сделать. Однако процесс был запущен. И каждый день после дополнительных занятий с молодой преподавательницей индейского происхождения, она заваливалась в спальню на полусогнутых и спала, как убитая. Во все дни, кроме этого. Сон подкрался, как всегда, внезапно. Лили стояла перед зеркалом — старинным, высоким, с потемневшей серебряной рамой. Пространство вокруг было размытым, будто покрытым дымкой, но отражение было кристально четким. Она видела себя — разгоряченную, в легкой сорочке, с растрепанными волосами и тенью улыбки на губах, как будто уже знала, что будет дальше. Сзади подошел он. Она не оборачивалась — чувствовала: Джулиан. Узнала бы его прикосновение среди тысячи. Его ладонь легла ей на талию, чуть прижала ближе. Вторая скользнула вверх, по животу, к груди, медленно, лениво, будто он никуда не торопился. Его дыхание — горячее, уверенное — касалось ее шеи. Она вздрогнула. И выгнулась, подаваясь назад, ощущая, как он касается ее губами за ухом, проводит пальцами по обнаженной коже, медленно, дразняще. Лили смотрела на их отражение с приоткрытым ртом, хватая воздух, которого стало катастрофически не хватать в его присутствии. В зеркале все было идеально. Джулиан держал ее, обнимал, касался — как она мечтала. Все выглядело именно так, как должно быть. Как правильно. Но что-то дрогнуло. Зеркало мигнуло, как поверхность воды. И Лили, затаив дыхание, медленно обернулась. Перед ней стоял Малфой. Та же поза, те же прикосновения — но взгляд был чужим, обжигающе ясным, слишком настоящим. В нем не было ни растерянности, ни извинений — только насмешка. Его рука все еще держала ее за талию, и Лили вдруг почувствовала, как по позвоночнику прошел холодный ток. — Малфой? — прошептала она, почти не веря. Он чуть склонил голову, уголки губ приподнялись. Медленно, почти с ленцой. Потом он отступил на шаг, отпустив ее. Но взгляда с нее не сводил. — До встречи, Поттер, — сказал он. Голос был сухим, уверенным, как всегда. И исчез. Бесшумно, как растворившийся дым. Лили повернулась к зеркалу. В отражении стояла та же девушка — раскрасневшееся лицо, вздымающаяся грудь от рваного дыхания, распущенные волосы. Но теперь рядом с ней не было никого. Только собственная тень — вытянутая, как чужая. И потом она проснулась. Рывком вскочила на кровати, будто чья-то невидимая рука вытащила ее оттуда за волосы. Сердце готово было пробить грудную клетку изнутри. Дыхание как у загнанного зверя. Все тело дрожит. Глаза судорожно рыщут по комнате в поисках чужого присутствия. Мысли, словно рой пчел в голове. Без возможности угнаться хотя бы за одной. Паника. Паника. Паника. Паника. Паника. Она попыталась ухватиться. Хлопковая простыня — плотная, мягкая. Тумбочка — деревянная, прохладная. Спустила ноги на пол. Ковер — упругий, с ворсом. Паркет — гладкий, ледяной. Подошла к столу. Перо — легкое, пушистое. Ежедневник — кожаный, с выпуклым тиснением под пальцами. Лучше. Гораздо лучше. — Лили? Ты лунатишь? — спросила с другой кровати заспанная Лекси. — Нет, — хрипло, почти шепотом. — Тогда не мешай спать, — буркнула та и скрылась под одеялом. Поттер вернулась в постель. Легла. Дышала медленно. Сердце все еще гулко стучало в ушах, но уже не выламывалось наружу. Сон — почти растаял, как картинка, к которой не хочешь возвращаться, но не можешь не смотреть. Что это, блядь, было? И вот он, нужный вопрос. Наконец-то. Она не хотела думать. Не хотела осмыслять. Лили знала: ничем хорошим это не кончится. Некоторые вопросы лучше оставить без ответов. Иногда — лучше не знать вовсе. Но ее собственный мозг, как назло, уже начал одиночный пикет. Маленький, но упрямый протест в поисках правды. Она бы с радостью разогнала эти скачущие мысли из гидранта — или открыла огонь по мятежной толпе, что выкрикивала внутри нее неудобные вопросы. Но с каждой минутой пламя революции только разгоралось. Горело ярче. Выше. Занимало все пространство под черепом. Лили посмотрела на часы — семь утра. До будильника оставался час. До занятий — два. До конца этого учебного года — восемь месяцев. До конца учебы в школе — год и восемь месяцев. Слишком долго. Она не сможет заткнуть свои мысли на такой срок. Но она в силах не думать об этом хотя бы сегодня. Поттер тихо приподнялась, нащупала на тумбочке плеер и наушники. Серые — те самые, о происхождении которых она постаралась не думать. Не получилось. Долбанный Малфой. Вставила оба наушника в уши. Нажала на кнопку «Плей». Откинулась на подушке. Музыка не даст мыслям прорваться. Лили перехитрит свой мозг. Она умнее. Первая песня — сразу удар под дых, без предупреждения. Я думаю, а следовательно, я существую. Нет, переключить. Она не хочет думать. Каждый раз, как я закрываю глаза, Будто наступает темный рай. Мерлин, что за издевательство. Следующая песня. Пытаюсь взять себя в руки, Напряжение достигло предела. Я застряла в самом эпицентре событий, Но я хочу только одного тебя. Мои предположения сильны, Слишком обоснованны, чтобы быть ошибочными. Я попала в твой капкан, Да, но теперь я хотя бы знаю, что Это была не любовь, это была не любовь, Это была идеальная иллюзия. Достаточно. Лили выдернула наушники, выключила плеер. Откинулась на подушку. Провела ладонью по лицу, по волосам. Повернулась на бок. Зацепилась взглядом за надпись на стене. Перевернулась на другой бок. Ладно, она может об этом подумать. Совсем немного. Буквально пару минут. Просто… попробует расшифровать сон. Это даже полезно. Можно сказать, научный интерес. Лили же обязана понимать, как работает ее дар. А вдруг в следующий раз он попытается ее предупредить? О чем-то важном. Об опасности. Или, не дай Мерлин, о смерти. А она? Что, снова проигнорирует? Снова сделает вид, что ничего не значит? Нет. Это безответственно. Она глубоко вздохнула. Просто анализ. Холодный, рациональный. Без эмоций. Во сне был Джулиан — ее парень. Это важно себе напомнить. Она счастлива с ним. Да, они немного повздорили на прошлой неделе. И он отпустил ее в Ильверморни в одиночку — в том треклятом платье раздора. Которое он не узнал, к слову. Но это мелочи. Его положительные качества куда ценнее. Он добрый, внимательный, честный и он хорошо к ней относится. И не проводил он ее не потому, что не хотел, а потому что побоялся нарушить ее границы. Это здорово. Это забота. Он добрый и внимательный. И про платье он сказал четко и ясно — она отлично в нем выглядела. И оно ей идет. Никаких «оно старается, а ты… не очень». Он честный и хорошо к ней относится. И еще там был Малфой. Который оказался на месте Джулиана, когда она обернулась. Этот сон нельзя рассматривать, как предсказание будущего. Потому что это… как минимум, невозможно физически. Если человек отражается в зеркале, то за спиной стоит он же. Так работают зеркала. Значит, ее бессознательное просто что-то перепутало. Подменило. После неудавшегося свидания именно Малфой провожал ее до гостиной — вынуждено, без энтузиазма, с полными карманами сарказма и комментариев по поводу ее внешнего вида. И, да, он говорил про ее платье. Без остановки. С ухмылкой, с насмешкой. Ее глупое бессознательное просто не так все поняло. Смешало образы. Сделало выводы на пустом месте. Вот и весь ответ. Вот и все.

***

В отношениях трудно сохранять благоразумие. И еще труднее — соблюдать меру. Каждый день Альбус буквально заставлял вести себя не как маньяк. Не залипать. Не придвигаться слишком близко. Не писать дурацкие записки каждую минуту. Это было сложно. Почти невозможно. Особенно если учесть, что Виктория — это девушка мечты. А он — катастрофически влюбленный в нее парень, у которого сердце начинает колотиться от одного ее взгляда. Она смеялась — и все внутри сжималось. Она клала голову ему на плечо — и Альбус терял способность думать. Он пытался быть нормальным. Спокойным. Надежным. Тем самым парнем, с которым легко. Но получалось… не всегда. Особенно когда Виктория улыбалась ему так, будто знала, как сводит его с ума. Поттер старался фокусироваться на учебе, на Карте, на квиддиче — на всем, что напоминало ему, кто он есть. Старался давать Виктории передышку. Оставлял ей пространство, время на друзей, на собственные дела. Не прилипал. Не душил вниманием. Он видел, как плохо это заканчивается — например, у Забини, когда тот терял голову от девчонок и превращался во что-то жалкое. И, конечно, получал регулярные лекции от Скорпиуса — сомнительного содержания и с сомнительной интонацией. Особенно учитывая, что сам Малфой в отношениях не понимал ровным счетом ничего. Каждый раз в Главном зале ноги сами несли Альбуса к Даламбер, но доходили — лишь в половине случаев. Он повторял себе: оставь ей пространство. Завтрак и обед Альбус провел с ней. Поэтому на ужин он заставил себя сесть рядом с Малфоем и Забини. В его голове за время их отношений сформировались странное расписание допустимого времяпрепровождения, чтобы выдерживать баланс между «недостаточно» и «чересчур». — Мы, кстати, с Харпер расстались, — вдруг сказал Клайд. Альбус тут же вынырнул из размышлений. — Сочувствую? — скосил взгляд Малфой. — Да нет, я даже рад, — пожал плечами Забини. — Она странная, если честно. Ну, в плане, прям на голову поехавшая. — Мне казалось, тебе это нравилось, — хмыкнул Поттер. — Первое время — да, — признал Клайд. — Но потом она начала… исполнять. — В плане? — Малфой выгнул бровь. — Однажды она спросила, какая у меня «звездная рана». — Что у тебя что? — приподнял брови Альбус. — Звездная. Рана. Ну типа, в чем моя первичная космическая боль. Что я в детстве не получил от Вселенной. — Хочется сказать — нормального вкуса на девушек, — сказал Малфой, отломив кусок булочки. — Я сказал, что, наверное, мама не купила мне сову, когда мне было семь. Она кивнула и потом три дня звала меня маленький покинутый филин. Альбус согнулся пополам от смеха. — Еще она носила с собой в кармане сушеный заунывник. Говорила, что это от токсичных людей. — А ты тогда зачем ей был нужен? — спокойно осведомился Малфой. — Очень смешно, — буркнул Забини. — Она говорила, что меня она уже почистила. И если я буду рядом, «темные вибрации» не пристанут. Я, видимо, как амулет. — Жалко, что ты не рассказал раньше. Я бы лично отговорил тебя с ней расставаться, — Альбус хмыкнул. — А еще вы знали, что она привезла в школу в качестве домашнего животного геккона по имени Мать? Малфой чуть не рухнул со скамейки от приступа смеха. — Но, стоит признать, она была страстная, — добавил Клайд, философски ковыряя картошку. — Сумасшедшие всегда самые горячие. На этих словах Скорпиус еле заметно фыркнул, но в разговор не полез — уставился в тарелку, будто решал, стоит ли продолжать есть. — Я бы сказал так: сумасшедшие всегда горячие, но горячие не всегда сумасшедшие, — изрек Альбус, будто делился истиной века. Позади раздалось вежливое, почти предупредительное «кхе-кхе». Альбус замер. Резко обернулся, уже готовый к ледяному взгляду Виктории и мрачной перспективе оправданий. Но нет. Это была всего лишь Лили. Она стояла с яблоком в руке и поднятой бровью, как судья, уже вынесший приговор, но все еще дающий тебе шанс выкопать себе яму поглубже. — Какая дивная беседа. Надеюсь, вы хотя бы записываете это, — сказала она. — А то такие глубокие выводы могут пропасть. Забини прыснул, не сдержавшись. Альбус покраснел почти мгновенно — от шеи до ушей. — Привет, милая, — сказал Поттер с натянутой улыбкой. — Альбус Северус. Мой родной брат. Мальчик, с которым я когда-то делила игрушки. Расскажи мне, в какой момент ты превратился в сборник цитат из мужской раздевалки? Забини согнулся от смеха. Альбус выглядел так, будто хотел исчезнуть под столом и стать частью пола. Скорпиус не комментировал. Просто пил сок с таким видом, будто предпочел бы быть в другой школе. Или стране. — Это шутка была, — пробормотал он. — Да-да. Продолжай. Может, еще дойдешь до «Мужчины — с Марса, а женщины любят ху…». — Лили! — перебил ее Альбус. Малфой слегка отвел взгляд, но уголки губ дрогнули. — Вообще-то, я пришла по делу, — сказала Лили. — Ты же брал у Уизли одноразовые Омуты Памяти? У тебя есть с собой? Альбус моргнул. Переход был такой резкий, что он на секунду потерял нить. — Эм… да. А тебе зачем? — Мне нужно кое-что проверить. Не твое дело, — добавила она, прежде чем он успел продолжить. На этих словах Скорпиус совсем неаристократично подавился соком и закашлялся. Лили перевела взгляд на него и как-то брезгливо поморщилась. — А ты можешь хотя бы интонацию сбавить? — пробурчал Альбус. — Могу, — Лили вернула внимание брату и мило улыбнулась. — Но ты, кажется, слишком быстро привыкаешь к женской мягкости. — Мерлин, — простонал Клайд. — Она пугает меня. — Сохрани этот страх. Он может однажды тебя спасти, — сказала Лили с серьезным видом, но смешливые ноты в голосе ее выдали. Забини фыркнул. — Когда он тебя нужен? — спросил Альбус. — Сегодня. Желательно сейчас, — сказала рыжая тоном, с которым не хотелось спорить. — Ладно, пошли. Я закончил, — средний Поттер встал из-за стола и посмотрел на сестру. — Кое-кто мне испортил весь аппетит. — Ты про меня сейчас? — Лили вскинула брови. — Я шучу. Не начинай, — Альбус сгреб в охапку младшую сестру и направился к выходу из Главного зала, положив руку ей на плечо. — Ты в беде? — спросил Альбус по пути в библиотеку. — Нет, — ответила Лили. — Лил, — сказал Альбус уже тише, — если ты вляпалась во что-то… — Это не то, о чем ты думаешь. И не то, о чем я думаю, если честно, — она посмотрела на него серьезнее, чем за всю предыдущую сцену. — Я просто… чувствую, что мне надо кое-что вспомнить. — Не расскажешь, что именно? — Нет, — сухо бросила рыжая. — Я переживаю, — честно сказал Поттер. — Ты слишком чуткий для человека, который на троих делит мозг с Забини и Малфоем, — фыркнула Лили. Когда они вошли в библиотеку, Альбус свернул ко входу в гостиную Рогатого Змея, а Лили осталась ждать на мягких диванах. Он все не мог перестать гадать, что ей понадобилось. Его мозг тревожного старшего брата услужливо подсовывал худшие варианты — один безумнее другого — и тут же пытался их опровергнуть. Он вернулся с маленькой черной коробочкой и молча протянул ее сестре. Лили взяла Омут, загадочно улыбнулась и, не сказав ни слова, направилась к выходу. Альбус остался сидеть, глядя ей вслед. Не мог вспомнить, в какой момент она перестала быть той взбалмошной девчонкой с косичками. Когда стала взрослой. Ироничной. Женственной. И — красивой. Хотелось бы и самому сейчас нырнуть в Омут Памяти. Вернуться туда, где Лили бегала по коридорам и путала слова заклинаний. Где все было проще. Мысль, что кто-то мог ее ранить, пугала его больше, чем собственные провалы. Ее разбитое сердце — страшнее любой своей боли. Он только смотрел на ее исчезающий силуэт и отчаянно надеялся, что все это — просто из-за того, что она заснула на лекции. И теперь хочет вспомнить, что вообще говорил профессор.

***

Лили сидела в кабинете цокольного этажа, на своем уже привычном месте — у подоконника, лицом к окну, за которым сгущались сумерки. Она не заметила, как стемнело. Ноябрь подбирался все ближе, и световой день сокращался с такой же настойчивостью, с какой она пыталась отогнать тревожные мысли. В воздухе витал прохладный, почти свежий запах — и это сразу показалось ей странным. В прошлый раз, когда они с Малфоем проводили здесь свой... урок, помещение было окутано плотным облаком пыли. Да и в целом кабинет будто преобразился: кто-то явно убрался после того, как они все залили здесь водой. Точнее, Малфой все залил. И кабинет. И ее. Лили выдохнула, ладонью скользнула по холодному подоконнику. Это место казалось чертой отсчета — той самой точкой, после которой все стало другим. Может, неправильным. Сумерки за окном мерцали синим. Где-то вдали промелькнула сова. Внутри — тишина. Только едва уловимое жужжание от парящих магических фонариков. Лили достала из кармана черную коробочку. Ее пальцы были на удивление спокойны. Почти чужие. Щелчок — крышка раскрылась, и наружу вырвалась серебристая тягучая субстанция. Она поднялась в воздух и приняла форму овального блюда, внутри которого плескалось жидкое, живое серебро. Текучее, зыбкое. Обещающее ответы. Лили провела палочкой у виска и вытянула тонкую нить воспоминания. Ту самую ночь. Тот коридор. Тот поцелуй. Она опустила нить в Омут. И замерла. На минуту — а может, на две — просто смотрела. Она думала. Сопротивлялась. Спорила с собой. Можно ведь не смотреть. Зачем вообще? Все это — глупости. Домыслы. Догадки. Они никак не изменят того, что она с Джулианом. Но в глубине души она уже знала — поздно. Ее упрямый, беспокойный, предательский мозг уже все решил. Она сделала вдох — резкий, как перед прыжком в ледяную воду. И нырнула. Она увидела себя, спускающуюся по лестнице. Быструю, наэлектризованную, полную адреналина. Глаза блестят. Щеки горят. Слишком много чувств, чтобы анализировать. Вот он — силуэт у лестницы. Тень оборачивается. «Джулиан», — называет она. И он… вздрагивает. Не просто вздрагивает. Замирает. На долю секунды тело напряжено, как у человека, которого застали врасплох. Джулиан обычно оборачивался с легкой улыбкой, как будто знал, что ее появление — хорошая новость. Этот — реагирует, как будто его застукали. Он поворачивается. Голова чуть опущена, взгляд исподлобья. И — вот оно. Улыбка. Кривая, с прищуром. Без тени растерянности. Его руки прячутся в карманы. Движение расслабленное, но плечи при этом напряжены. Он стоит прямо. Не ерзает. Не пытается загладить неловкость. Он не смущен. Он контролирует момент. Дальше — разговор. Он бросает короткие фразы, чуть с усмешкой. Смотрит на нее не снизу вверх, как обычно делал Джулиан, а в упор, держа контакт взгляда чуть дольше, чем надо. Как будто оценивает, взвешивает. Она говорит, что искала его. Он не смущается. Не сбивается. Ведет диалог, как на разминке перед дуэлью. Он не делает ни одного жеста, чтобы сократить дистанцию. Не тянется к ней. Остается недвижимым. Дает ей подойти. И дальше начинается самое пугающее. Когда она целует его — все, что раньше казалось страстью, сейчас становится чужим языком тела. Он не замирает. Не залипает. Не вздыхает в первый момент, как делал бы Джулиан. Он тут же захватывает инициативу. Руки — не на талии, а контролируют: одна у запястья, вторая на спине, пальцы точно ложатся в выемку позвоночника. Движения резкие. Выверенные. Знакомые. Она смотрит, как он прижимает ее к стене, как вжимает колено между ее ног — и узнает в этих движениях его. Даже в том, как он поправил платье — резко, деловито, взгляд в сторону, будто нет времени на сантименты — было нечто знакомое до дрожи. И, наконец, голос. Угасающий жар. Он отходит, и вдруг: — До встречи, Поттер. Тон. Интонация. Манера сделать паузу между словами. Фамилия вместо имени. Все. Абсолютно все было его. Она не сразу поняла, что вынырнула из Омута — просто вдруг заметила, что снова слышит жужжание фонариков в кабинете. Лицо пылало. Губы сжаты. Ладони дрожат. Она смотрела вниз, на неподвижную поверхность жидкого серебра, и знала точно: это был Малфой. С самого начала. И от этой ясности было хуже, чем от любого шока. И сюжет ее сна теперь казался ей банальным до боли — ее бессознательно буквально кричало ей о том, до чего она сама не додумалась. Или слишком долго не хотела признавать. В голове выстроилась хронология — четкая, как таблица по Арифмантике. Все его странные фразы, небрежные реплики, будто брошенные мимоходом, как крошки — и все вели к одному. «Я украл момент». «Как много за Джулиана приходится делать другим людям». И, конечно же, его коронное — «До встречи, Поттер». Слова, которые стали его фирменной подписью. Он ведь давал ей подсказки. Специально. Саркастичные комментарии в адрес платья, которое, как оказалось, он узнал. Узнал сразу. Смотрел, отводил взгляд, потом опять смотрел. И ведь не промолчал. Он не просто помнил. Он выделил. Зачем он это делал? Это какой-то новый, изощренный вид издевательства. Сложный розыгрыш. Но ради чего? В Ильверморни он один. Без всех своих слизеринских прихвостней, с которыми мог бы посмеяться в подземелье. Неужели все это было только ради того, чтобы потом сказать Розье: «Ты не поверишь, как легко повелась Поттер»? Лили сжала кулаки. Он болен. Это не просто инфантильная злость. Это систематическая жестокость. С каким-то личным, понятным только ему азартом. Малфой словно вел игру, о которой знал только он. И она — как всегда — оказалась пешкой. Или мишенью. А ведь она… Она уже начала думать, что он не такой. Что он — не всегда тот, кем притворяется. В тот вечер в этом же кабинете, когда Малфой чуть не убил ее букетом чужими руками — ей показалось, что он не ненавидит ее. Что под всей этой бравадой есть что-то настоящее. Чуть более мягкое. Человеческое. Смешно. Конечно он ее ненавидит. Мстит. За что-то свое. Портит ей жизнь по привычке. Из принципа. Потому что может. А она оказалась наивной. Как девочка, которая думает, что если зверь однажды не укусил, то он приручен. Малфой не приручается. Он просто выбирает, когда нападать.

***

Скорпиус сидел в кресле в углу гостиной Вампуса, почти не двигаясь. Подушка под спиной съехала, но он не поправлял. Книга на коленях — раскрыта на случайной странице, и он не прочел ни строчки. Уже минут сорок. Может, час. Время будто распалось. Пламя в камине трещало слишком громко. Кто-то смеялся у столиков в другом конце зала. Кто-то хлопнул дверью спальни. Все раздражало. Все отвлекало. Все было слишком… живым. Конечно Поттер догадалась. Как только услышал, как она просит у Альбуса Омут — понял. Не потому что он гений дедукции. Просто потому что знал ее. И знал, что она не просит «просто так». Никогда. Он сжал челюсти. Легкий хруст костей — привычный. Даже приятный. Помогал не закричать. Он ведь мог остановиться. Мог не говорить всю ту херню, которую успел наговорить за эти три недели. Не вбивать ей в голову то, что должно было остаться случайной ошибкой. Или хотя бы ошибкой, которую никто не замечает. Мог держать дистанцию. Мог не искать взгляда. Мог не пялиться на нее в этом проклятом платье. Мог… Да он все мог. Но не сделал. Потому что где-то в глубине души хотел, чтобы она поняла. Зачем? Одному Мерлину известно. Может, он мазохист. Или адреналиновый наркоман, которому нравилось ходить по краю. Может, хотел показать, что знает. Что она не так проницательна, как ей кажется. Или что он контролирует ситуацию. Или просто не мог удержаться от привычки поддевать Поттер, даже когда это перестало быть безопасным. Малфой уронил голову на спинку кресла. Закрыл глаза. Как же глупо. Сама ситуация. То, что он вообще выбрал именно ее недоделанного парня для Оборотного зелья. То, что его угораздило в этом обличие встретить именно ее. То, что он ответил. То, что он потом не заткнулся, а вел себя, как конченный придурок. Повторял одну и ту же фразу, как чертов лозунг: «Земли — крестьянам, фабрики — рабочим, Поттер — до встречи». Он сидел в кресле и считал себя самым глупым человеком, которого когда-либо носила эта планета. Даже, если сравнивать с пещерными людьми. Даже, если сравнивать с Гойлом. И теперь — конечно — все только хуже. Конечно. Потому что теперь она знает. Или почти знает. Или вот-вот поймет. И он, идиот, подложил себе Бомбарду замедленного действия. Репликами. Взглядами. Отголосками того, что надо было забыть сразу, как только закончилось. Он втянул воздух, будто пытаясь выбить из головы мысли. Надо было забыть и жить дальше. Как делают нормальные люди. А не устраивать из этого медленно разворачивающуюся катастрофу. Хотелось позвать Лолу и снова напиться, даже если перед этим придется выслушать нудную лекцию о его алкоголизме. Потом пришла идея найти Ноэля Моне, даже если он был призраком или плодом его воображения. Ему нужно было чем-нибудь убиться. Перестать думать. Перестать гонять в голове эту мешанину из мыслей. Возможно, у Малфоя и была тяга к саморазрешнию. Может, и с самоконтролем у него были проблемы. — Ты уже сорок минут не переворачиваешь страницу, — сказал Лиам, развалившись на диване. — У книги от тебя стресс начнется. Скорпиус не отреагировал. — Может, он спит с открытыми глазами? — Маркос потянулся за газировкой в жестяной банке. — Некоторые змеи так делают. — Он бы храпел. Или что-то бормотал. Типа «О, Салазар, почему все вокруг такие идиоты…». — Завалите, — сказал Малфой тихо, но с усталой интонацией. Он даже не посмотрел на них. — А, все, вернулся, — кивнул Лиам. — Ты где был? В собственной голове? Как там обстановка? — Громко, — отрезал Скорпиус. — Говорят, помогает поговорить. — Да? — Малфой поднял взгляд. — А мне помогает помолчать. — Типично, — протянул Лиам. — Настоящий Малфой. Чувства — внутрь, взгляд — вдаль. Ни капли эмоций наружу, не дай Мерлин, кто-нибудь подумает, что ты живой человек. — Он не человек, — вставил Маркос. — Он аристократ. У них эмоции только на званых ужинах. В формате «ах» и «увы». — Вы бы не прошли на такие ужины по дресс-коду. Или по интеллектуальному порогу, — буркнул Скорпиус. — Ну вот, зашевелился, — довольно протянул Лиам. — Ему просто надо немного поиздеваться над нами, чтобы ожить. Блондин закрыл книгу, медленно и аккуратно, как будто хотел этим движением закончить их разговор. — Серьезно, Скорп, — продолжил Лиам, — ты тут сидишь, как будто узнал, что тебя лишили наследства и теперь тебе придется жить с обычными людьми. — Печально, — сказал Ферейра, — на завтрак не сервируют фазана. Только хлопья. И без золота в посуде. — Хватит, — отрезал Малфой, но без злости. — Barata tonta, — с важным видом вдруг произнес Маркос. — Ты опять назвал меня идиотом? — прошипел Скорпиус. — Почти. Дословно «растерянный таракан». Так говорят о человеке, который выглядит, как таракан после первого удара тапком, — пояснил бразилец. — Очаровательно, — бросил Скорпиус, но уголки его губ едва заметно дернулись. — Он улыбается, зафиксируйте! — театрально вскрикнул Лиам. — Сейчас, подожди, сфоткаю для истории. — Сделай это, и я превращу тебя в подушку. И даже не сам, попрошу какого-нибудь третьекурсника. — Ах, наш милый Слизерин. Как бы мы жили без тебя? — Тихо и без угроз, — предположил Маркос. Скорпиус встал. В голове все еще было гудение, но теперь оно звучало не так громко. — Я пойду, — бросил он, будто между делом. — Уже уходишь? — спросил Маркос. — Мы так мило беседовали. — Да. Прогуляюсь. Подышу. Подумаю, как бы вас всех игнорировать эффективнее. — Ты разбиваешь нам сердце, — Кларк схватился за грудь. Скорпиус вышел из гостиной, не прощаясь. Просто прошел мимо дивана, через арку, вверх по узкой лестнице, туда, где своды тянулись высоко над головой и стены хранили все когда-либо сказанное в этих комнатах. Оказался в коридоре. За спиной — гобелен с изображением Вампуса. Впереди — полное непонимание того, что он делает со своей жизнью. Он шел не быстро и не медленно. Просто двигался. Мимо вековых стен, наполненных магией, мимо каменных статуй. Он не знал, куда идет, пока не понял, что ноги сами вывели его во внутренний двор — туда, где ветви вьющихся растений облепили колонны, а влажный воздух пах мхом и ночной свежестью. На улице было тихо. Почти никто не бродил после отбоя — только редкие запоздавшие студенты или птицы, снующие между башнями. Луна подсвечивала каменные плиты, а воздух был чуть влажный, прохладный. Осень в Ильверморни чувствовалась иначе, чем в Англии — легкая, менее туманная. Но этой ночью она раскинулась во дворе тяжелым одеялом. Скорпиус достал из кармана пачку. Открыл. Достал одну сигарету. Прикурил магловской зажигалкой. Он сделал пару затяжек. Горло обожгло, как всегда. Он старался не часто курить, только когда все внутри начинало сваливаться в кучу, а думать становилось невозможно. А сегодня — именно такой день. Малфой выдохнул и уставился куда-то в темные кроны. Он затянулся еще раз и выбросил сигарету в сторону клумбы, где, как он знал, росли какие-то магические цветы, чувствительные к плохим привычкам. Пусть. Он тоже чувствителен. К глупым решениям, к собственным ошибкам, к рыжим девчонкам, которые смотрят на него так, будто раскусили, но не сказали вслух. Мысль была очевидной. Самой банальной. Самой безопасной. Вивиан. Они снова вернулись к фазе «без обязательств». Скорпиус мог бы пойти сейчас. Подняться в башню Буревестника. Или, как обычно, отправить записку. Сказать пару глупостей, вытащить ее из гостиной. Или мог бы ничего не говорить — просто взять, поцеловать, провести рукой по ее пояснице, выпустить пар. Она не спрашивала, не требовала. Просто… была. Он даже шагнул в сторону замка, к крылу с Ударной башней. Почувствовал, как тело будто само готово двигаться вверх. Но… Нет. Малфой остановился. Сжал челюсти. И через секунду пошел в другую сторону. Туда, где воздух холоднее. Где пол — сырой. Где стены молчат громче, чем говорят. Он не знал, зачем идет туда. Просто знал, что она там. И что нужно дойти. Хотя бы, чтобы выслушать ее гневную тираду. Чтобы поставить точку. Чтобы удостовериться, что она будет держать язык за зубами. Чтобы убедиться, что это закончилось. И больше никогда не возвращаться к этой абсурдной ситуации.

***

lil Beit - Psycho Girl

Он спустился в цокольный этаж, не торопясь. Здесь всегда было тише — глуше, чем где-либо в школе, как будто камень сам впитывал звуки, а воздух становился гуще, плотнее. Стены покрывались тонкой испариной — не мокрые, но будто дышащие влагой, и пахло не столько сыростью, сколько временем. Этим кислым, старым запахом, который бывает только в помещениях, где долго никто не жил, но все равно оставалась чья-то память. Шаги отдавались глухо. Подошва кроссовок цеплялась за выбоины в полу, но он не замедлялся — и не ускорялся. Просто шел. Не глядя под ноги, не осматриваясь. Пока в поле зрения не появилась нужная дверь. Она была чуть приоткрыта — едва заметно, буквально на пару сантиметров. Внутри не горел свет, только глубже тянулись тени, и едва-едва пробивалось нечто серебристое, подвижное, почти живое — как свет, отраженный от воды. Он остановился. Сердце, все это время бившееся тяжело и упрямо, словно молот, неожиданно споткнулось. Грудная клетка будто сжалась. Холодно стало не от воздуха — от себя самого. Пальцы сжались в кулак. Потом разжались. Скорпиус не дышал секунд пятнадцать, пока стоял напротив двери. Потом выдохнул через нос. Бесшумно. И выругался про себя. Что я, блять, вообще творю? Он коснулся ручки. Металл был холодный, гладкий, слишком ощутимый. Как будто дверь сейчас — это граница. Последняя возможность уйти, не влезая во все это. Не делать еще хуже, чем уже есть. Все это не стоило и половины того, что сейчас внутри него гудит. Она все равно выскажется. Будет права. Разобьет его одним словом, как умеет только она. И будет права, черт побери. Он заслужил. Но стоять здесь и ждать было хуже. Дверь мягко скрипнула, и он вошел, стараясь не шуметь. Внутри было темно, только магические фонарики и клубящееся серебристое свечение Омутa Памяти. Он двигался, мерцал, казался жидким. Он отбрасывал на потолок блики, похожие на отражения воды в пещере, и наполнял пространство холодным сиянием. Поттер сидела на подоконнике, вытянув ноги и обхватив их руками. Щека прижата к колену. Она была совершенно неподвижна. Даже когда он вошел, не обернулась сразу. Только слегка повела плечами, будто почувствовала движение воздуха от двери, и потом медленно повернула голову. Он не знал, чего ожидал. Может, гнева. Может, крика. Скорпиус постоял у двери. Затем закрыл ее за собой. Звук защелки прозвучал слишком громко. Лили резко вскочила с подоконника. Мгновенно, как только ее ноги коснулись пола, она направилась к нему — в два шага, быстрых и решительных, и прежде чем он успел понять, что происходит, она уже стояла перед ним. — Ты еще смеешь появляться здесь? — ее голос был резким, почти шипящим. Она едва сдерживала ярость, а руки сжимались в кулаки, как если бы она готова была сразу ударить. Малфой почувствовал, как рубашка натянулась на плечах, а воздух вокруг них будто сжался. Он не успел даже пошевелиться, не успел сказать ни слова — она толкнула его к стене, и что-то в ее глазах говорило, что она готова разорвать его. — Поттер, успокойся, — бросил он. Лили сделала шаг назад и начала мерить шагами небольшой пятачок около него. — Ты был там. В коридоре. — Ее голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Плечо чуть дернулось — будто током ударило. Он промолчал. — В теле Джулиана, — уточнила Лили. — Ты. Был. Там. Он посмотрел на нее — медленно, без ужаса в глазах, без оправданий. — Ну, наконец-то. Думал, ты никогда не додумаешься. — И ты даже не попытаешься это отрицать? — А смысл? — Он пожал плечами. — Не смей. — Она шагнула ближе. — Ты знал. И ты… Ты позволил этому случиться. — Чему именно? — медленно. — Позволил тебе поцеловать меня? — Я думала, что это он! Это должен был быть наш... — голос сорвался. — Первый раз. А ты… ты это украл! Он шагнул. Медленно. Словно не хотел нависнуть, но все же стал ближе. — И что я должен был сделать, Поттер? Убежать? Вопить: «Прости, это недоразумение, я твой личный кошмар, просто переоделся»? — Да! — выкрикнула она. — Да, черт побери! Лучше бы ты сделал хоть что-то, чем стоять и... отвечать! — Но ты сама накинулась на меня! — повысил голос Малфой. — Я просто стоял, а потом — ты. На мне. Губами. Ртом. Я вообще не сразу понял, что происходит! — Сколько. Можно. Повторять, — чеканила рыжая. — Я думала, что это Джулиан. — Технически — это он и был, — с вызывающим видом бросил он. — Ты хотела, чтобы он ответил. Точка. Какая разница, кто стоял перед тобой? — Ты мог сказать что-то! — рявкнула она. — Мог не стоять как… — Как парень, которого ты целуешь? — подсказал он, чуть наклонив голову. — Именно. Но ты продолжил, — Лили шагнула ближе. В глазах — обида, злость, что-то еще. — Тебе понравилось, да? Поцеловать глупую Поттер, пока она не подозревает, что это ты? — О, прошу, не делай из этого трагедию! Это был несчастный случай! — он вскинул руками. Лили подошла вплотную. Говорила снизу вверх, но голос был таким, будто это она нависает над ним. — Ты должен был сказать мне. Немедленно. После. А ты… молчал. Жил как ни в чем не бывало. Позволил мне думать… — Что ты поцеловала Джулиана. Да, — оборвал он ее. — И что? Это тебя так гложет? Что тебе понравилось? — Заткнись, — выплюнула она. Малфою бы здесь прикусить язык — но у него все же были проблемы с самоконтролем. Явные. — Признай. Ты, наверное, потом гадала: почему Джулиан другой? Почему он не делает того, что делал я, когда был им? Пощечина была резкой, звонкой — как выстрел. Он дернулся, лицо вспыхнуло от удара, но он не отступил. Не убрал взгляда. — Никогда. Больше. Так. Не делай, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — А ты никогда больше не прикасайся ко мне! — Да? — его голос стал низким, с хрипотцой. Он вцепился в ее плечи — и поцеловал. Яростно. Без предупреждения. Без паузы. Это не было ни просьбой, ни попыткой что-то исправить — только вспышка. Взрыв. Как если бы в нем лопнуло то, что держалось слишком долго. Поцелуй вышел резким, болезненным, жадным — как удар кулаком в стену, как драка без правил. Они вцепились друг в друга — губами, пальцами, дыханием. Она отвечала сразу, как будто ждала этого — не прощения, не объяснений, а чистого столкновения. Жесткого. Злого. Настоящего. Он рвался в нее, она — в него. Ни нежности, ни осторожности. Только злость и пульс в висках. Только резкие вдохи, царапающие горло, и глухие выдохи, застревающие между стиснутыми телами. Пальцы впились в ткань, в кожу, будто каждый хотел оставить на другом след. Напоминание. Укус. Он прикусил ее губу — не до крови, но с остервенением, от которого она дернулась и ударила кулаком ему в грудь. Он не отшатнулся. Только поймал ее за талию и притянул сильнее, так, что они снова слились — в глухом жаре и бессловесной драке. Ее ногти царапнули ему шею. Его ладони сползли ниже, крепче сжали ее, и все перемешалось — желание, ярость, вина. Он поднял ее с пола — резко, будто не дал себе ни секунды подумать. Тело само знало, что делать. Он развернулся, прижал ее к холодной стене, ее ноги уже обвивали его, будто пытались зацепиться, не упасть. Холод камня не имел значения. Как и все остальное. Она вцепилась в его волосы, дернула, будто хотела наказать. Он обхватил пальцами ее шею, будто хотел забыть, кто они и где. Их дыхание было громким, будто все происходящее — слишком близко к срыву. Ни один не отступал. Ни один не собирался остановиться. Им нужно было это столкновение. Чтобы хоть на секунду заткнуть все внутри. Убить тишину. Убить память. Убить себя — через другого. Они сталкивались — губами, руками, злостью. Как будто пытались доказать, кто сильнее. Кто не чувствует. Кто соврал лучше. Пальцы вцепились в ворот его рубашки, он схватил ее за талию. Все крутилось. Жар, бешенство, желание, ненависть. Они оторвались друг от друга почти одновременно. Дыхание рваное. Лили держалась за его воротник, Малфой все еще сжимал ее бедра, прижимая к камню. Ни один не отступил. Только смотрели в упор — с тем же упрямством, злостью, и чем-то еще. Тем, о чем ни один из них не собирался говорить. Поттер тяжело дышала, лоб уткнулся ему в плечо, руки все еще держались за рубашку. Она отстранилась резко — как будто обожглась. Соскользнула с него, и ее ноги коснулись пола, неуверенно. Пальцы дрожали. Щеки пылали. Губы были распухшими, кожа на шее — в красных пятнах от его прикосновений. Она не смотрела на него. Ни секунды. Только отошла — три шага назад — и прислонилась к подоконнику, будто иначе ноги ее бы не удержали. Скорпиус стоял, привалившись к стене, сжатыми кулаками. Его грудь вздымалась — дыхание неровное, почти сорванное. Волосы растрепаны, губы в крови — своей или ее, он не знал. Он провел ладонью по лицу, сжал затылок, будто пытался выдавить из себя все это. Молчание было гулким. Как будто даже Омут Памяти затих. Даже воздух замер. — Ты больной, — выдохнула Поттер, поднимая на него глаза. — Вероятно, — кивнул Малфой. Она закатила глаза. — И ты думаешь, это был гениальный план? Просто взять и поцеловать меня? — Честно? Нет. Планов не было, — он облокотился о ближайшую парту и чуть наклонил голову. — Ты начала. Я просто… продолжил тему. — Продолжил тему? Ты серьезно сейчас? — Она всплеснула руками. — Мы чуть не поубивали друг друга, а ты называешь это темой? — Поттер, если бы ты действительно хотела убить меня, ты бы использовала что-то посильнее, чем пощечину, — он чуть усмехнулся. Повисла короткая пауза. Она тяжело дышала, все еще в напряжении, как будто до сих пор бежала — только теперь от собственных мыслей. — Это… — она махнула рукой в воздухе, обозначая целую бурю эмоций. — Это было ошибкой. — Абсолютно. Невероятной. Колоссальной. Я бы даже сказал — исторической, — кивнул он с самым серьезным видом. — Я тебя ненавижу, — прошептала она. — Я знаю, — так же тихо ответил он. — Это ничего не значит. — Разумеется, — кивнул он. — Это было… — Лили выдохнула. — Это было отвратительно. — Согласен. — Он провел рукой по волосам. — Мерзость. — И все это — ошибка. — Очевидно. — Мы ведем себя как… как… — Как два идиота. — Спасибо, что сказал «два». Обычно ты оставляешь идиотизм исключительно за мной. — Ну, сегодня у нас равенство. Пауза. Она вскинула на него взгляд — острый, напряженный. — Почему ты вообще это сделал? — Конкретизируй, — безынтересно бросил он и подошел к окну, достал пачку. Поттер отодвинулась на подоконнике подальше. — Не увиливай. Ясно, что я спрашиваю про зелье. Про тот вечер. Про то, как ты решил притвориться Джулианом. — Она скрестила руки. — У тебя были сто причин выбрать кого угодно. Почему он? Почему тогда? Почему вообще? Он усмехнулся. Резко, без веселья. — Ты думаешь, что это как-то связано с тобой? — Ответь. — А если не хочу? — прищурился он. — Я расскажу Альбусу, — заявила Поттер с важным видом и вскинула подбородок. — Все расскажешь? Даже то, как ты ответила? И не один раз, между прочим. — Заткнись, — прошипела Лили. — А ты перестань изображать жертву, — сказал он, затянувшись. — Малфой, я имею право знать, зачем ты притворился моим парнем, — сказала она серьезно. Тоном, не терпящим возражений. Но, к счастью, на него он не действовал. — Это с чего бы? — он вскинул брови в притворной гримасе удивления. — Малфой, — снова этот тон. Может, он немного на него и действовал. Скорпиус выдохнул — долго, с раздражением, как будто выдавливал из себя ответ, а не воздух. Он оперся ладонью на подоконник, стукнул пальцами по холодной поверхности. — Потому что нам с Альбусом надо было попасть в комнату артефактов, — буркнул он наконец. — И оборотное зелье было самым простым способом. Лили замерла. — Что? Он покосился на нее. — Доступ только у старост. Ты же знаешь. И один из них — твой Джулиан. — Вы… вы просто… — она чуть оторопела. — Вы использовали его лицо, чтобы пробраться туда? — Да. — Малфой пожал плечами. — Не горжусь. Но это сработало. — Зачем? — Голос Лили стал глуше. — Зачем вам вообще туда нужно было попасть? Он помедлил, как будто взвешивал, стоит ли рассказывать дальше. Потом все же оттолкнулся от окна и повернулся к ней. Глаза — холодные, уставшие. Скорее всего, Поттер так или иначе узнает о Карте. Это было бы в духе Альбуса — поделиться всеми их наработками со своей драгоценной сестрой. И он решил сказать. Для собственной же безопасности. Она ведь и вправду могла заявиться на порог спальни старшего брата со скандальными заявлениями и неудобными вопросами. — Нам нужен был Лист Зова. Его часть. Для изготовления местной Карты мародеров. — Вы украли его? — Голос Лили повысился. — Вы… срезали артефакт? — Мы аккуратно. Можно сказать, хирургически. — Вы могли бы сказать, — Она сжала кулаки. — Если бы ты знала — ты бы все испортила. — Возможно. Но тогда бы я хотя бы не поцеловала тебя, думая, что ты — Джулиан. Он чуть усмехнулся, устало: — Ну, с этим уже ничего не поделать. История написана. Кровью. И слюной. — Прекрати. — Повторим? — он повернулся на нее и ухмыльнулся. Сам до конца не понимал, шутит он или нет. — Ты идиот? — Поттер подалась на него яростно. — Это была проверка, — усмехнулся Малфой. — Никогда больше, — выпалила Поттер и оттолкнулась от подоконника. — Никогда. Она уже направлялась к двери. Он смотрел ей вслед. Шаг. Второй. Она прошла мимо него, чуть повернув голову — почти не глядя в глаза, но достаточно близко, чтобы он уловил ее запах: свежесть и прохлада, перемешанные с чем-то другим, чем-то резким, как электричество после бури. Рука дернулась — самую малость — будто она собиралась сказать что-то еще. Но передумала. — Поттер, — тихо бросил он. Она замерла у двери. Медленно обернулась. Взгляд — напряженный, но уже без ярости. Словно в ней осталось только усталое недоумение. Или слабая искра, которую она яростно тушила. — Это не повторится, — сказал он. Почти пообещал. Голос был с хрипотцой. Сдержанный, как всегда, но губы чуть дрогнули. Поттер смотрела на него долго. Слишком долго. Потом просто кивнула. И скрылась за дверью. Скорпиус остался в одиночестве, среди серебряных бликов Омута. Стоял и не был уверен, солгал ли только что.