«Образец А»

Первым пришло сознание. Оно вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим приливом боли, пронизывающей каждую клетку. Питер попытался пошевелить рукой, встретив сопротивление холодного, отполированного металла. Его конечности были разведены в стороны и намертво зафиксированы тяжелыми манжетами к жесткой кушетке, стоящей в центре стерильной, залитой белым светом камеры. Отсутствие окон, гладкие стены — это была клетка. Он потянулся к своей силе, к той энергии, что всегда бурлила под кожей, но наткнулся лишь на звенящую пустоту и ноющую слабость. Потом пришла память. И она была куда больнее ожогов. Вспышка взрыва. Фигуры в черном. И... Мэй. Ее крик.  «Отстаньте от него!»  Безжизненное тело на холодном асфальте, искаженное болью и ужасом. В горле встал горячий, тугой ком. Он сглотнул рыдание, сжигающее изнутри. Это он... это из-за него... Он ее не спас. Он был там, и он не смог... Питер был здесь, в плену, скованный, беспомощный. А она... она лежала там, одна, на улице, возле своего дома, который он не смог защитить. С легким шипящим звуком дверь в камеру бесшумно отъехала в стену. Вошел человек в безупречно белом халате, под которым угадывался строгий дорогой костюм. Он был худым, с острыми чертами лица и пронзительными, холодными глазами за очками в тонкой металлической оправе. В его руках был планшет, мерцающий данными, а на лице — выражение спокойного, почти научного любопытства, будто он изучал редкий экземпорт насекомого, приколотого булавкой к картону. — Проснулся, — констатировал мужчина. Его голос был ровным, без единой ноты эмоций. — Отлично. Экономит время на вводных процедурах. Меня зовут доктор Тенненбаум. Добро пожаловать в «Озкорп», Образец А. Питер попытался сказать что-то. Выругаться. Зарычать: «Как вы посмели?». Потребовать знать, что случилось с Мэй. Но его пересохшее горло выдало лишь хриплый, бессильный звук, это было действие препаратов, чтобы не мешать безумному учёному разъяснять происходящее. — Тот паук, что вас укусил, — продолжил Тенненбаум, приблизившись и изучая его так, как смотрят на препарат под микроскопом, — был нашим самым перспективным творением. Единственным успешным. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Все последующие попытки воспроизвести результат... проваливались. Взрослые реципиенты умирали мгновенно. Дети... продержались чуть дольше. Но ни один не выжил. Ни один не показал и десятой доли твоих способностей. Он провел пальцем по планшету, и Питер услышал, как где-то с потолка выдвинулся механический манипулятор с блестящими хирургическими инструментами. Звук был тихим, металлическим и бесконечно зловещим. — Ты — уникален, Питер Паркер, — голос доктора оставался прежним, но в его глазах вспыхнул холодный огонь фанатизма. — И мы намерены понять, почему твое тело, твоя ДНК – это ключ. Ключ к будущему человечества, к новой ступени эволюции. Ты должен это понять. Твое страдание послужит великой цели. С этих слов начался кошмар. Манипулятор с тонким, как игла, скальпелем приблизился к его обнаженному плечу. Доктор Тенненбаум смотрел на него без тени сомнения или жалости. — Начнем с биопсии мышечной ткани, — ровным голосом объявил он. — Постарайтесь не шевелиться. Это повлияет на чистоту данных. И когда лезвие коснулось его кожи, Питер впервые за долгое время почувствовал всепоглощающий ужас.        Лезвие не просто резало — оно жгло. Холодный огонь, рассекающий плоть с хирургической точностью. Питер впился взглядом в ослепительно белый потолок, стиснув зубы до хруста. Он не даст им услышать свой крик. Не даст.

Не издашь ни звука... Ни звука...

— Любопытно, — голос Тенненбаума был таким же ровным, как гул аппаратуры. Он наблюдал за данными на планшете, не глядя на то, что делал манипулятор. — Нейронная активность в болевых центрах зашкаливает, но физиологический ответ подавлен. Воля? Или побочный эффект ускоренного метаболизма? Игла вошла глубже, и черная молния боли ударила Питеру прямо в мозг. Сдержанный стон вырвался из его губ. Он почувствовал, как стальные когти воли начали разжиматься. — Вот и все, — произнес доктор, будто делал пометку в журнале. — Порог преодолен. Продолжаем. Кошмар обрел новое измерение. Это было вскрытие живого человека. Манипуляторы сменяли друг друга. Один вводил ему в вену жгучую субстанцию, от которой сосуды под кожей начинали светиться болезненно-зеленым, а другой в это время с помощью лазера выжигал на его груди крошечный, идеальный участок кожи, чтобы изучить скорость регенерации.        — Регенерация на 400% выше базового человеческого уровня, но требует колоссальных энергозатрат, — комментировал Тенненбаум, его пальцы порхали над планшетом. — Организм начинает пожирать сам себя. Внесем в протокол необходимость принудительного питания. Слова прозвучали как приговор, холодный и безличный. Почти сразу же из панели в стене выдвинулся новый механический модуль — не с иглами или скальпелями, а с массивным шприцем-дозатором, заполненным густой, мутной жидкостью цвета заплесневелого хаки. К шприцу вела длинная, гибкая трубка с наконечником из холодного металла, напоминающим зонд. Питер, всё ещё содрогаясь от боли в обожжённой груди, инстинктивно рванулся прочь, когда металлическая рука с этим наконечником направилась к его лицу. Не это... только не это... — Гиперметаболизм требует компенсации, Образец А, — пояснил Тенненбаум, наблюдая за его реакцией. — Обычное питание неэффективно. Эта питательная суспензия была разработана специально для поддержания субъектов с повышенными энергозатратами. Она усваивается напрямую через слизистую желудка. Зонд с мягким шипением приблизился к его губам. — Откройте рот, — скомандовал доктор всё тем же ровным тоном. Питер стиснул челюсти, сжав губы в тонкую белую полоску. Его тело напряглось в немом, отчаянном протесте. Он не будет этого делать. Он не будет покорно принимать эту гадость, как скот. Холодный металл уперся в его сомкнутые губы, пытаясь просунуться между зубов. Когда это не удалось, раздался щелчок, и из наконечника выдвинулся тонкий, жесткий прутик-расширитель. Он с неприятным давлением впился в уголок его рта, пытаясь силой разомкнуть челюсти. Не откроешь... Не дам... — мысль была яростной, но его силы были на исходе. Мускулы на шее и челюстях вздулись от напряжения, дрожа от усилия. Он чувствовал, как металлический стержень с неумолимым давлением начинает побеждать. — Сопротивление бесперспективно и приведет лишь к травме мягких тканей, — констатировал Тенненбаум. — Но для чистоты данных это также представляет интерес. С последним усилием воли Питер держался, но его тело, измученное болью и истощением, предало его. Челюсти с болезненным щелчком разомкнулись. В тот же миг холодный металлический наконечник зонда проскользнул ему в рот и с противным, давящим ощущением двинулся вниз по горлу. Рвотный спазм немедленно скрутил его. Слезы выступили на глазах. Он захлебнулся, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но манжеты держали его недвижимо. Он мог только беззвучно биться в конвульсиях, чувствуя, как холодная, вязкая жидкость начинает заполнять его желудок. Она была безвкусной, но отдавала чем-то химическим и чужеродным, словно его кормили разведенной в прах пластмассой. Он закрыл глаза, пытаясь сбежать внутрь себя, но не мог заглушить тихое, мерзкое бульканье помпы и удовлетворенное «Отлично» доктора Тенненбаума. Наконец, бульканье прекратилось. Металлический зонд с противным, влажным звуком извлекли из его горла, оставив после себя вкус химической горечи и унижения. На несколько секунд в камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Питера и тихим гудением аппаратуры. Он сидел, чувствуя, как чужеродная тяжесть расползается по его желудку, а по щекам медленно скатываются слезы бессильной ярости. И эта ярость, копившаяся с момента пробуждения, наконец, переполнила его. Она прорвалась сквозь боль, сквозь истощение, сквозь ком в горле. Он больше не мог молчать. Низкое, животное рычание, полное нечеловеческой ярости и агонии, вырвалось из его груди. — Перестань... — его голос был хриплым, разорванным, как ржавая проволока. Он повернул голову, уставившись на Тенненбаума мокрыми от слез и ненависти глазами. — Вы... монстры... Доктор, ставивший пометку в планшете, медленно поднял на него взгляд. В его холодных глазах не было ни гнева, ни оскорбления. Лишь легкое, научное любопытство, словно он наблюдал за редкой поведенческой реакцией подопытного. — «Монстры» — это эмоционально окрашенный и абсолютно неточный термин, Образец А, — произнес он, откладывая планшет в сторону и скрестив руки на груди. — Мы — инженеры эволюции. Садовники, которые выводят новый, более совершенный сорт. А чтобы дерево плодоносило, его нужно подрезать, удобрять, а иногда и прививать. Процесс может быть болезненным для растения, но цель оправдывает средства. Он сделал шаг ближе, его тень упала на Питера. — Ты думаешь о боли? О страхе? Это биологический шум. Мои коллеги когда-то считали, что главное в самолете — это прочность крыльев. Но оказалось, что ключ к полету — это понимание воздушных потоков. Твоя боль, твой гнев... это просто турбулентность. А мы учимся летать. Тенненбаум наклонился, и его безэмоциональное лицо оказалось в сантиметрах от лица Питера. — И не трать силы на рычание. В твоем состоянии это так же бесполезно, как и твоя мораль. Вспомни свою тетю. Ее самоотверженность была трогательна, но иррациональна. Она была слабым звеном в цепи. И, как демонстрирует протокол, слабые звенья устраняются. Это — базовый принцип эффективности. Упоминание о Мэй, произнесенное таким ледяным, аналитическим тоном, стало последней каплей. Питер рванулся вперед, манжеты с лязгом врезались в его запястья, но он не чувствовал этой боли — только всепоглощающую, ослепляющую ненависть. Он был готов разорвать их, готов был костьми лечь, лишь бы дотянуться до этого бесстрастного лица и стереть с него это выражение превосходства. В этот момент из планшета доктора раздался мягкий сигнал. Он взглянул на экран и выпрямился. — Перерыв. У комитета по надзору вопросы к протоколу усмирения. — Он снова посмотрел на Питера, будто на неисправный прибор. — Используй это время, чтобы восстановить силы, Образец А. Цикл нагрузочного тестирования начнется через сорок семь минут. И в миг Тенненбаум, уже повернувшийся к выходу, замер. Его взгляд снова скользнул по данным на планшете. Он медленно обернулся, и в его глазах впервые зажегся научный азарт. — Любопытно... — прошептал он, приближаясь. — Крайне любопытно. Посмотрите на скачки биометрики. После введения питательного коктейля и эмоционального всплеска... мы наблюдаем нелинейный рост нейронной активности и мышечного тонуса. Вопреки подавляющим агентам. Он подошел так близко, что Питер чувствовал его ровное, холодное дыхание. — Твой метаболизм не просто восстанавливается. Он адаптируется. Поглощает чужеродные вещества и использует их как топливо для ярости. Это... великолепно. Сигнал планшета, призывавший его на совещание, был проигнорирован. Тенненбаум отключил его одним точным движением. На его лице застыла улыбка первооткрывателя, нашедшего новую землю. — Протокол усмирения может подождать. Сейчас мы имеем дело с куда более ценным феноменом. Сопротивление в чистом виде. С легким жужжанием из потолка выдвинулся новый инструмент — тонкий, как спица, зонд с раскаленным докрасна наконечником, от которого струился волнами горячий воздух. Он был тоньше скальпеля, тоньше иглы — он был создан не для резания, а для проникновения. И в тот же миг паучье чутье, до этого подавленное, искалеченное и едва живое, взвыло в истерике где-то в глубине его существа. Оно не просто предупреждало об опасности — оно кричало о неизбежном, необратимом осквернении, о угрозе, против которой он был абсолютно бессилен. По спине пробежали ледяные мурашки, а желудок, полный той самой питательной гадости, сжался в тугой, болезненный комок. — А теперь, Питер, — голос доктора прозвучал почти ласково, пока раскаленный штырь медленно, неумолимо приближался к его глазному яблоку. От исходящего жара ресницы Питера начали скручиваться. — Давайте изучим вашу знаменитую реакцию на опасность. Не на ту, что можно пережить, отпрыгнув или увернувшись. А на ту, что неотвратима. Физическую угрозу целостности... восприятия. Питер замер, не в силах отвести взгляд от раскаленной точки, заполнявшей собой весь мир. Он чувствовал, как его зрачок рефлекторно сужается, пытаясь защититься от невыносимой близости жара. Его ярость исчезла, испарилась, уступив место древнему, животному ужасу. — Мы измерим скорость нервного импульса, — монотонно продолжал Тенненбаум, глядя на данные с датчиков, — химический состав слезной жидкости до, во время и после контакта, и, конечно, порог психологического сопротивления перед лицом неизбежной потери. Начнем с левого глаза.        С потолка опустился модуль, названный на интерфейсе Тенненбаума «Окуло-стабилизатором». Он мягко, но неумолимо зафиксировал голову Питера, не давая ей шевельнуться ни на миллиметр. Два тонких рычага с присосками аккуратно раздвинули веки его левого глаза, обнажая влажную, беззащитную поверхность глазного яблока. Он был полностью парализован, лишен даже возможности моргнуть, чтобы хоть как-то защититься. — Препарирование начнем с роговицы, — голос Тенненбаума был фоном к механическому жужжанию. — Самой чувствительной ткани в человеческом теле. В ней сосредоточено в сотни раз больше нервных окончаний, чем на любом другом участке кожи. Рядом с раскаленным зондом работали другие инструменты. Один, с миниатюрной линзой и холодным синим светом, проецировал сетку на глазное яблоко, сканируя малейшие изменения. — Мы будем отслеживать вазомоторные реакции — мгновенное расширение и сужение капилляров, — пояснил доктор. — Ваша паучья сущность должна пытаться регенерировать повреждение быстрее, чем его наносят. Мы измерим этот разрыв между травмой и исцелением. Второй инструмент, тонкий как паутина, распылил над глазом аэрозоль с едким химическим запахом. — Анестетик местного действия, но модифицированный. Он блокирует передачу сигнала о прикосновении, но не о температуре. Вы не почувствуете касания, но будете чувствовать боль от жара. Чистейшее ощущение. И тогда раскаленный наконечник, все это время вибрировавший в сантиметре от его глаза, медленно, с хирургической точностью, двинулся вперед. Первым пришло не боль, а невыносимое ощущение приближающегося жара. Сухой, обжигающий воздух заставил слезы мгновенно испаряться с поверхности глаза, вызывая новое, щипящее ощущение. Паучье чутье, загнанное в угол, бешено колотилось, рисуя в мозгу картины разрывающейся плоти. — Регистрирую спазм цилиарной мышцы, сужение зрачка до минимального диаметра, — бормотал Тенненбаум, глядя на данные. — Организм пытается защититься. Тщетно. Кончик зонда, раскаленный докрасна, наконец коснулся поверхности его глаза. Это не было похоже ни на что, что он испытывал раньше. Не укол, не порез. Это был звук — тихое, противное шипение, как от прикосновения раскаленного металла к влажному мясу. И за этим звуком пришла боль. Не острая и режущая, а глухая, варварская, будто ему в мозг ввинчивали раскаленный саморез. Белые искры поплыли в его сохранившемся зрении. Он закричал. — Контакт, — констатировал Тенненбаум. — Температура наконечника: 450 градусов по Цельсию. Начинаем фазу абляции роговицы. Зонд начал медленное, методичное движение, выжигая микроскопическую борозду на прозрачной поверхности его глаза. Питер чувствовал, как его собственная плоть обугливается и испаряется. Он видел, как мир перед его левым глазом — яркий, белый свет ламп — начал мутнеть, покрываться черной, дымящейся пеленой. Запах гари, сладковатый и отвратительный, заполнил его ноздри. — Регистрирую точечный некроз эпителия, — голос Тенненбаума был ровным, как стук метронома. — Регенерация пытается компенсировать ущерб, но скорость термического разрушения превышает скорость восстановления на 270%. Идеальное расхождение для изучения. Боль была всепоглощающей, белой и густой, как смог. Она выжигала изнутри мысли, ярость, даже страх, оставляя лишь сырое, пульсирующее ощущение разрушения. Но сквозь этот адский шум, словно слабый радиосигнал сквозь грозу, пробился новый, чужеродный звук. Сначала это был просто шепот, едва отличимый от звона в ушах. Но он нарастал, обретая знакомые, насмешливые интонации. «Неудачник, Паркер». Голос Тони Старка. Не тот, что говорил о ответственности, а тот, что язвил и требовал невозможного. Четкий и безжалостный. «Я оставил тебе целый арсенал. Наследство. А ты? Ты позволил приковать себя к столу, как лягушку для вскрытия. Из тебя сделали биомассу, и все, что ты можешь делать — это плакать». — Нет... — прохрипел Питер, пытаясь отрицать и боль, и голос в голове. Его тело затряслось в конвульсиях, грудь выгнулась, манжеты впились в запястья до крови. — Интересно, — заметил Тенненбаум, пристально глядя на показания энцефалографа. — На ЭЭГ — всплеск активности в височных долях и зоне Брока. Слуховые галлюцинации? Защитный механизм психики, пытающейся дистанцироваться от невыносимого стимула, проецируя его вовне? Продолжаем стимуляцию. Раскаленный зонд углубился, и голос в голове взревел, сливаясь с болью в единый огненный вихрь. «Она умерла из-за тебя! Мэй! Смотри на нее! Смотри!» В его сознании вспыхнуло изображение — не память, а сконструированный кошмар: тетя Мэй, лежащая на асфальте, ее глаза, полные не ужаса, а обвинения. Она смотрела прямо на него, сквозь пламя и дым. — Прекрати... — взмолился Питер, уже не понимая, к кому он обращается — к доктору или к призраку в своей голове. — Увеличиваем мощность контакта, — скомандовал Тенненбаум, и новая волна боли, еще более пронзительной, сожгла остатки его сопротивления. Голос Старка стал шепотом, ядовитым и окончательным: «Ты сломался. Как дешевая игрушка. Я ошибся в тебе. Все они ошиблись». И в этот миг что-то в Питере надломилось. Не тело, не воля — нечто более фундаментальное. Опора, на которой держался весь его мир — вера в то, что он должен держаться, что он может быть лучше, — рассыпалась в прах. Он перестал бороться. Его тело обмякло в оковах, рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами. Сквозь мутную пелену перед левым глазом он видел лишь искаженное, бесчувственное лицо ученого. Доктор Тенненбаум выключил зонд. Резкая боль сменилась тупым, пульсирующим гулом. — Субъект достиг порога психофизиологического истощения, — констатировал он, делая пометку. — Реакция на опасность сменилась состоянием кататонии. Протокол выполнен. — Он посмотрел на Питера без триумфа, лишь с удовлетворением завершенного эксперимента. — Фаза физического воздействия завершена. Переходим к фазе психологического пытки. Бесшумно скользнув, дверь закрылась за Тенненбаумом, оставив Питера в, казалось бы, желанной тишине. Но она была обманчива. Физическая боль от выжженного глаза медленно отступала, превращаясь в тупой, пульсирующий гул, но ее место тут же заняло другое, более пронзительное страдание — абсолютная пустота. Они выжгли в нем все: ярость, сопротивление, даже отчаяние. Осталась лишь вакуумная, леденящая апатия, в которой плавали, как обугленные обломки, отравляющие мысли: «Ты сломан. Они ошиблись в тебе. Ты ни на что не годен». Он не заметил, как стерильная белая стена перед ним перестала быть просто стеной. Она плавно потемнела, превратившись в гигантский, идеально черный экран. Затем на нем замигал мягкий, ритмичный свет, исходящий из центра и расходящийся концентрическими кругами. В ушах, поверх звона и шепота, появился новый звук — низкочастотный гул, едва уловимый, но пронизывающий каждый нерв. Он входил в резонанс с биением его собственного сердца, замедляя его, делая ритм чужим и навязанным. И тогда пришли образы. Не воспоминания, а их идеальные, кристально чистые реконструкции. Он снова был в доме. Пахло какао и печеньем. Тетя Мэй стояла у плиты, ее спина к нему, и напевала старую мелодию. Солнечный свет заливал комнату. Идиллия. Совершенство. — Питер, дорогой, — ее голос был таким настоящим, что у него перехватило дыхание. Она обернулась, улыбаясь своей теплой, материнской улыбкой. — Я так тобой горжусь. И в этот миг ее лицо исказилось. Улыбка не сходила с губ, но глаза стали стеклянными, пустыми. Солнечный свет за окном погас, сменившись кромешной тьмой. — Но почему ты не спас меня, Питер? — ее голос стал механическим, как у Тенненбаума. — Я умерла, потому что ты был слаб. Ты — ошибка. Сердце Питера, уже замедленное гулким звуком, судорожно сжалось. Он попытался закрыть глаза, но веки не слушались — их парализовало, заставив смотреть. Сцена сменилась. Он увидел мистера Старка в лаборатории, тот чинил его костюм. — Ты должен был быть лучше, — сказал Тони, не глядя на него. — Я дал тебе все. А ты? Ты даже свою семью не смог защитить. Ты — разочарование. Картинка снова переключилась. Он увидел лицо Неда, искаженное страхом и непониманием. Лицо Эм-Джей, полное разочарования. Каждый человек, которому он был дорог, теперь смотрел на него с укором, их голоса сливались в единый хор осуждения, наложенный на пронзительный, сводящий с ума гул. Нейро-интерфейс, вживленный в его сознание, заставлял его чувствовать это. Он чувствовал тепло той кухни, а затем леденящий холод пустоты в ее глазах. Он чувствовал запах масла и металла из лаборатории Старка и горечь собственной несостоятельности. — Нет... — его собственный голос был слабым, разбитым шепотом. Он тряс головой, пытаясь вырваться, но его разум был прикован к экрану. — Это неправда... пожалуйста... Голос Тенненбаума, чистый и безэмоциональный, прозвучал откуда-то сверху, словно голос бога: — Анализ активности миндалевидного тела и островковой коры показывает пик активности, связанной с чувством вины и стыда. Продолжаем стимуляцию. Увеличиваем амплитуду эмоционального резонанса. Сцены стали меняться быстрее, накладываясь друг на друга. Смех Мэй превращался в ее предсмертный хрип. Одобрительный кивок Старка — в презрительную усмешку. Его собственные победы — в цепочку неудач, приведших его сюда, на эту кушетку. Воспоминания систематически переписывали, стирая все светлое и оставляя лишь яд самообвинения. Они заставляли его верить, что его любовь, его жертвы, вся его жизнь — были одной большой ошибкой, которую теперь исправляют. Когда дверь снова открылась и в камеру вошел Тенненбаум, Питер даже не повернул головы. Он сидел, уставившись в стену единственным уцелевшим глазом, взгляд был пустым и влажным. Слезы медленно стекали по виску, но это были не слезы боли или протеста — лишь тихие, физиологические выделения от перегрузки, словно дождь на выжженной пустоши. Внутри не осталось ничего, что могло бы сопротивляться. Ни ярости, ни страха, ни надежды. Только густой, смолистый мрак, в котором тонули любые мысли. Тенненбаум внимательно изучил данные на планшете, затем подошел ближе. — Кататоническое состояние стабилизировалось. Защитные психологические барьеры разрушены, — констатировал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. Он жестом активировал новое устройство. На этот раз к голове Питера подвели не скальпели и не зонды, а набор тонких электродов, излучающих мягкое голубоватое свечение. Механические манипуляторы с щипцами и инъекторами вновь появились в поле зрения, но теперь их цель была иной. Питер не шелохнулся, когда холодный металл вновь коснулся его плоти. Он лишь тихо всхлипнул, когда игла вошла в его шею, вводя новую порцию химического коктейля — ингибиторы, блокирующие последние остатки его паучьих способностей на глубинном, клеточном уровне. Это не было больно. Это было похоже на то, как выключают свет в последней комнате, где он пытался укрыться. — Мы не просто подавляем его силу, доктор, — раздался голос ассистента из динамика. — Мы создаем новый, устойчивый нейрохимический баланс. Организм учится функционировать без своих аномалий. — Идеально, — произнес Тенненбаум. — Продолжайте физиотерапию. Мы должны предотвратить атрофию мышц. Его тело еще пригодится. Манипуляторы начали методично сгибать и разгибать его конечности, закрепленные в манжетах. Это были безжизненные, ритмичные движения, как у марионетки. Глубоко в мышечной памяти еще жили рефлексы Человека-паука, тело инстинктивно пыталось двинуться с нечеловеческой скоростью и силой, но натыкалось лишь на свинцовую слабость и холодный металл, заставлявший его подчиняться. Он был подобен растению, за которым ухаживают, поливают и подрезают, не испытывая к нему ни малейшей любви или жалости. Его воля, его «я» были эвакуированы из этого места, оставив после себя лишь биологическую оболочку, готовую принять любую новую форму, любую новую команду.        Тенненбаум наблюдал за показаниями, его лицо освещалось мерцающим светом планшета. — Физиологические показатели в норме. Психика не оказывает сопротивления. Позже сможем извлечь его ДНК и понять природу паучьей силы в человеке. Эти слова, произнесенные бесстрастно, словно о ремонте оборудования, ознаменовали новый этап в его мучениях. Пытка как акт насилия закончилась. Началась процедура. Холодный, методичный процесс разборки сложного механизма на винтики и шестеренки. С потолка спустился новый модуль. Он не был похож на скальпели или зонды. Это была сложная конструкция с множеством манипуляторов, на концах которых пульсировали странные сенсоры, напоминающие глаза насекомых. В центре располагалась прозрачная камера, заполненная голубоватым раствором. — Начинаем забор биоматериала для секвенирования генома, — раздался голос ассистента. — Цель — выделить и реплицировать уникальную генетическую сигнатуру. Один из манипуляторов, тонкий и острый, как жало, приблизился к его груди. Питер не сопротивлялся. Он лишь почувствовал тупой укол, а затем — странное, тянущее ощущение, будто из него вытягивают не кровь, а саму жизненную силу. Длинная, гибкая игла проникла глубоко в мышечную ткань, к самому сердцу, откуда ДНК была наиболее чистой. Он видел, как по тонкой трубке в прозрачную камеру потекла алая жидкость, смешиваясь с голубым раствором. Другой манипулятор с лезвием, больше похожим на стеклорез, аккуратно надрезал кожу на его предплечье, снимая тончайший слой эпидермиса. Третий направил луч холодного лазера на его сетчатку уцелевшего глаза, сканируя уникальный рисунок капилляров. Это было не больно. Это было... интимно и оскверняюще. Они не просто брали его кровь или кусочки плоти. Они вскрывали саму его суть, его биологический код, как инженеры, изучающие чертежи секретного оружия. — Концентрация уникальных нуклеотидных последовательностей в костном мозге превышает расчетную, — комментировал Тенненбаум, наблюдая, как данные бегут по экрану. — Мутация глубже, чем мы предполагали. Она не просто добавила новые способности... она переписала саму основу. Дни, а может быть, и недели, слились в монотонный цикл заборов и анализа. Манипуляторы, словно стальные пиявки, продолжали высасывать из Питера жизнь по крупицам: спинномозговую жидкость, образцы нервной ткани, фрагменты кости. Он был живым рудником, а его уникальная ДНК — неуловимым драгоценным металлом. Но чем больше данных собирали ученые, тем яснее становилась пропасть в их понимании. Лабораторные журналы заполнялись не ответами, а все более бешеными вопросами. — Это невозможно, — бормотал один из техников, вглядываясь в голографическую проекцию двойной спирали Питера, где некоторые участки светились ядовито-зеленым, постоянно меняя конфигурацию. — Структура нестабильна на квантовом уровне. Она... сопротивляется декодированию. Как будто в нее встроен механизм самоуничтожения при попытке полного сканирования. Тенненбаум, стоя перед главным терминалом, сжал кулаки. Его обычная ледяная невозмутимость дала трещину. На смену ей пришла тихая, одержимая ярость. Он видел величайшее открытие в истории человечества — ключ к бессмертию, к сверхчеловечеству — но не мог повернуть его в замке. — Поверхностные образцы бесполезны, — его голос прозвучал резко, заставив техников вздрогнуть. — Мутация не просто «вплетена» в его биологию. Она симбиотична. Чтобы понять ее, нужно увидеть полную картину. Изучить нейронные связи в реальном времени, карту гормональных реакций, энергетические потоки... Он медленно обернулся, и его холодный взгляд упал на неподвижную фигуру Питера, прикованную к столу. — Нам нужен не образец. Нам нужен полный, тотальный доступ. Клетка за клеткой. Нерв за нервом. В воздухе повисло тяжелое молчание. Все в лаборатории понимали, что эти слова означали. — Полное препарирование... — тихо произнес ассистент. — Но, доктор, это уничтожит субъекта. Мы потеряем уникальный... — Мы исчерпали все неинвазивные методы! — отрезал Тенненбаум, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь фанатизма, что страшнее любой злобы. — Он — черный ящик. И единственный способ понять, что внутри — это вскрыть его. Подготовьте протокол тотальной диссекции. Мы начнем завтра утром. Суета в лаборатории стихла. Аппараты были отключены, манипуляторы отодвинуты. Техники, бросая на Питера почти что жалостливые взгляды, покинули помещение. Вскоре основной свет погас, оставив его в призрачном сиянии аварийных ночных ламп. Его оставили одного. В последний раз. Но одиночество было недолгим. Дверь открылась беззвучно, как тень. В камеру вошел Тенненбаум. Он был без халата, только в дорогом костюме, и в его руках не было планшета. Вместо этого он нес небольшой черный футляр. Он подошел к столу и долго смотрел на Питера — не как ученый на субъект, а как коллекционер на редкую, изувеченную бабочку, которую завтра предстоит умертвить для полной коллекции. В его взгляде не было научного интереса. Было нечто иное — голодное, присваивающее. — Завтра мы разберем тебя на части, Образец А, — тихо произнес он, открывая футляр. Внутри, на бархате, лежали странные инструменты: тонкие щупы, скальпели причудливой формы, предметы, чье назначение было неясно и оттого пугающе. — Но прежде, чем я пойму твое тело... я хочу кое-что понять для себя. Он взял один из инструментов — длинную, тонкую иглу, подключенную к небольшому сенсору. — Боль... это просто сигнал. Но я хочу измерить не ее интенсивность. Я хочу измерить ее... вкус. Ее текстуру. Я хочу увидеть, как гаснет последняя искра чего-то, что когда-то называлось «Питер Паркер». Игла медленно вошла в ладонь Питера, не для забора крови, а просто так. Тенненбаум внимательно следил за малейшей дрожью век, за изменением ритма дыхания, словно дегустатор, оценивающий редкое вино. — Они думают, что я ищу ответы в твоих генах, — продолжал он, почти шепотом, водя иглой под кожей, ощущая сопротивление плоти. — Но главная тайна не в твоей ДНК. Она там, — он ткнул пальцем в свой собственный висок, — в том, что я чувствую, когда творю это. В абсолютной власти. В возможности переписать историю целой жизни... просто потому что я так захотел. Сначала это было почти безобидно, если слово «безобидно» вообще можно было применить к этому месту. Тенненбаум отошел от стола, его интерес, казалось, иссяк. Он достал из футляра не скальпель, а нечто вроде электронного стилуса и начал водить им по голографическому интерфейсу, вызывая на экране молекулярные модели ДНК Питера. Он что-то бормотал себе под нос, сравнивая цепочки, словно одержимый академик, запертый в лаборатории допоздна. Питер лежал, дыша ровно и поверхностно, пытаясь снова уйти в ту пустоту, что стала его единственным убежищем. Может быть, он просто оставит его в покое. Но затем Тенненбаум снова приблизился. На этот раз в его руках был не хирургический инструмент, а небольшой шприц с прозрачной, маслянистой жидкостью. — Агония... она так примитивна. — сказал он, вводя иглу в вену на руке Питера. — Но есть иные грани человеческого опыта. Страх. Унижение. Потеря контроля над самым базовым. Жидкость, попав в кровоток, не причинила боли. Напротив, по телу Питера разлилась странная, тяжелая теплота. Одеревеневшие от неподвижности и страха мускулы начали расслабляться против его воли. Сознание, замутненное и отрешенное, внезапно прояснилось, став уязвимым и острым, как лезвие. Он снова почувствовал холод металла под спиной, липкость пота на коже, мерцающий свет ламп. И вместе с этим вернулось что-то от того, кем он был — жгучий стыд, горечь и осознание всего, что с ним сделали. — Миорелаксант и психоактивный катализатор, — пояснил Тенненбаум, наблюдая, как глаза Питера теряют стеклянный блеск апатии и наполняются ужасом понимания. — Чтобы ты не просто терпел. Чтобы ты чувствовал. Даже если это временно. И тогда началось осквернение. Оно началось не с грубого насилия, а с тихого, методичного вторжения. Пальцы Тенненбаума, холодные и безжалостные, скользнули по его коже, исследуя не как врач, а как владелец, проверяющий свою собственность. Каждое прикосновение было иглой, впрыскивающей яд стыда и унижения. — Ты видишь? — голос учёного был низким, почти интимным, и от этого вдвойне отвратительным. — Вот граница, где заканчивается Человек-паук и начинается просто... тело. Хрупкое, податливое. Моё. – он взял своими двумя изящными пальцами его подбородок. Приблизившись к его лицу, он сначала легонько коснулся его губ своими и позже отстранился, чтобы прочитать в глазах Паркера страх. Тенненбаум смотрел в его глаза своим хищным взглядом, у него внутри загорелся огонёк и появилась хитрая улыбка. – Тебе не нравиться? Тогда я буду напористее. – и тут же прильнул к его губам с новой силой, новой страстью и более глубже. Питер сначала сопротивлялся, он хотел откусить язык этому сумасшедшему, но то ли от действия препарата, то ли от того, что это в какой-то степени не так больно, как от всех этих экспериментов, он поддался. Их языки сплетались в единый акт. Немного задыхаясь, они продолжали целоваться ещё пару минут.        Тенненбаум отстранился, его тяжелое дыхание обожгло щеку Питера. — Я думал, ты откусишь мне язык, но видимо тебе понравилось. Они все говорили о твоей силе, —прошептал он. — Но никто не понимал, что твоя настоящая сущность такая же как и моя, извращенец. И сейчас... я единственный, кто имеет доступ видеть и чувствовать это. Питер зажмурился, пытаясь скрыть краску на своём лице, но химикаты в крови заставляли его чувствовать всё с пугающей, болезненной остротой. Каждое касание, каждый звук, каждый прерывистый вздох, который он не мог сдержать. Он чувствовал, как его собственное тело предаёт его, реагируя на насилие против его воли, и это было последним, самым страшным предательством. — Не борись с этим, — голос Тенненбаума прозвучал почти ласково, пока его руки избавляли Питера от одежды. — Это всего лишь биология. Нервные импульсы. Химические реакции. Я просто... изучаю их новым способом.        — Пожалуйста... — это был даже не шёпот, а лишь выдох, полный такой беспомощности, что она сама по себе была признанием полного поражения. — «Пожалуйста» что, Образец А? — Тенненбаум остановился, наслаждаясь моментом. Его глаза блестели в полумраке. — Умолять — это последний рефлекс разума, который всё ещё верит в справедливость. Здесь её нет. Здесь есть только я. И то, что я хочу. – к этому моменту Паркер остался полностью без одежды, не сказать бы, что её было много, но тогда она хоть прикрывала его нижнюю часть тела. Сейчас же его обнажённое тело было во власти учёного, который хотел стереть и осквернить Питера. — Думаю, нам будет неудобно, если ты будешь так лежать. – учёный прикоснулся к коленкам Питера, а потом схватил свой планшет, нажал на пару команд, и со стены появились подтяжки. – Это добавит красок и незабываемых ощущений. – он схватил подтяжки, зацепил на бедрах человека, лежащего на металлическом столе. По телу пробежались мурашки, он никогда не чувствовал чужие прикосновения в тех местах. Тенненбаум продолжал свои действия. Чтобы было удобнее для него, он отстранил бедра мальчика от стола, прицепляя другой конец подтяжек к манжетам Паркера, которые держали его руки. Теперь Питер лежал в позе с разведенным в бок ногами, открывая полный вид сзади для учёного. — Прекрасный вид. Не верю, что могу прикоснуться к этому. – тут же пальцы грубо, без предупреждения, проникли внутрь, Питер издал звук, которого сам от себя не ожидал, нечто среднее между захлебом и сдавленным визгом, которое тут же застряло в горле, придушенное шоком и стыдом. Сначала это был один палец, он изучал и растягивал пространство внутри Питера. Потом добавился ещё один. Тенненбаум смотрел на Питера, как он пытается сдерживать эмоции, ученный хотел увидеть на лице Образца А удовольствие и желание большего, но тот пока пытался сбежать, исчезнуть, раствориться в темноте. Его собственное тело сначала отталкивало чужеродное вмешательство, но после продолжительного стимулирования пришло и возбуждение. – Тебе наконец-то нравиться, я могу продолжить, — в этот момент он другой рукой коснулся головки, та предательски напряглась и задрожала. – Ты готов. – учёный отстранился, чтобы освободить нижнюю часть от одежды. Чтобы утром не было доказательств надругательства в теле Питера он захватил с собой презерватив. Когда мужчина вошёл в Питера весь мир парня сузился до этой одной, невыносимой точки — точки, где стиралась последняя грань между ним и объектом, где его тело переставало быть его собственным. Это была не просто боль, хотя боль была острой и раздирающей. Это было насилие над самой его сутью, акт абсолютного осквернения. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры, пытаясь сбежать, исчезнуть, раствориться в темноте. Он искал убежища в памяти — в запахе печенья тети Мэй, в звуке смеха Неда, в ощущении паутины, режущей ветер. Но каждый толчок Тенненбаума настигала его и там, отравляя каждый светлый образ, превращая его в насмешку. — Интересно, — прозвучал над ним немного задыхающийся голос. — Вегетативная реакция крайне интенсивна. Учащение пульса, тремор, локальный спазм. Это подтверждает теорию о гиперчувствительности нервной системы. Каждое слово было ударом. Он не просто совершал насилие. Он его документировал. Препарировал. Питер был для него открытой книгой, и Тенненбаум с холодным любопытством читал каждую строку его агонии. Питер пытался дышать, но воздух не попадал в легкие. Он пытался отстраниться, но стальные манжеты только глубже впивались в кожу. Его собственное тело, его сильное, выносливое тело, предавало его, реагируя на насилие дрожью, спазмами, потоотделением. По его лицу текли слезы, но он даже не чувствовал их. Он чувствовал только это — чужое, горячее, вторгающееся, перекраивающее его изнутри. Он перестал быть человеком. Он был сосудом, который наполняли болью и унижением, чтобы изучить, как много он сможет вместить, прежде чем треснет. Когда Тенненбаум наконец кончил и оделся, поправив безупречный костюм, на его лице было выражение не физического удовлетворения, а чего-то более глубокого и порочного — удовлетворения от абсолютной, тотальной власти. Он стёр человека и не оставил ничего, кроме пустого сосуда. Питер неподвижно лежал, уставившись в потолок. Слезы закончились, ненависть тоже. Лишь ледяная, бездонная пустота поглотила всё, что когда-то делало его Питером Паркером. У него забрали всё: силу, свободу, память, надежду. Теперь забрали и тело, его неприкосновенность. От него ничего не осталось. Учёный прибрался в лаборатории и, уходя, нежно поцеловал свой Объект А в лоб. Завтра Питер навсегда покинет его.