Плата за пирог

Запахи сушеных трав, серы и чего-то сладковато-гнилостного смешивались в привычный аромат лаборатории. Айдан, сосредоточенно нахмурившись, осторожно переливал светящуюся зеленую жидкость из перегонного куба в тонкую колбу. За последний месяц он научился двигаться с точностью, которая раньше была свойственна ему лишь при вскрытии замков. Алхимия оказалась похожа на воровское ремесло: требовала твердой руки, острого глаза и понимания, что одна ошибка может привести к взрыву. Ажира, сидевшая на самом столе с реагентами и методично растиравшая в ступке сушеные крылья насекомых, наблюдала за подмастерьем. Последние несколько дней её наблюдение стало пристальным, почти хищным. Каджитка отмечала, как его взгляд стал чаще бродить по сторонам на базаре, как он иногда замирал, услышав детский смех за окном лаборатории. Она ничего не спрашивала. Просто копила эти наблюдения, как алхимик копит редкие яды, в ожидании подходящего реагента для реакции. — Аккуратнее, воришка, — промурлыкала она, не отрываясь от своего занятия. — Капля этой дряни прожжет дыру не только в столе, но и в твоей совести, если она у тебя еще осталась. Айдан лишь хмыкнул, ставя колбу на подставку. — Совесть — слишком дорогой ингредиент. Нам он не по карману. Ажира рассмеялась. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом ее пестика. А потом, так же буднично, как если бы она просила передать ей реактивы, она задала вопрос: — Слушай, Эля. Что бы ты сделал, если бы я сказала тебе, что беременна? От тебя. Стекло лопнуло с сухим щелчком. Пальцы Айдана разжались, и колба рухнула на столешницу. Зеленая жидкость зашипела, превращаясь в облако едкого дыма и оставляя на дереве черное, обугленное пятно. Эльф не чувствовал обожжённых и окровавленных стеклом рук. Мир сузился до стука его собственного сердца. Шутка? Проверка? Или реальность? В голове пронесся ураган из паники и ужаса. Семья. Дети. Ответственность. Ловушка. Тюрьма, в которой каждый день раздавался испуганный крик того самого младенца — лорда Виллюса. — Ты... ты беременна? — выдавил он, голос стал чужим и хриплым. Ажира наконец подняла на него взгляд. В ее кошачьих глазах не было ни паники, ни радости — лишь прохладное, исследовательское любопытство. Она оценивала его реакцию, как редкий образец. — Просто интересно было посмотреть, как ты отреагируешь, — она равнодушно пожала плечами. — А теперь ты испортил трехнедельную работу. «Молодец». Она встала со стола, отряхивая руки о рабочий фартук. — В лаборатории закончились корни трамы и пепельный батат. Живо на базар, герой-любовник. И пока не принесешь все по списку, на глаза мне не попадайся. Она вытолкала его за дверь, оставив наедине с исцарапанным буквами свитком и гулко бьющимся сердцем. — Герой-любовник… — пробормотал он, а потом крикнул в зал лаборатории: — У меня кроме тебя нет никого! Ажира передразнила его, изображая пушистой рукой в перчатке, как открывается и закрывается рот болтуна-врунишки. «Как я устал от её ревности», — покачал головой альтмер и отправился прочь. Он чувствовал себя полным идиотом. А этот странный вопрос травницы про беременность засел в его голове ядовитой занозой. Балморский базар гудел, как растревоженный улей. Как и всегда. эльф брел между прилавками, пытаясь сосредоточиться на списке, который нацарапала Ажира, но его мысли постоянно возвращались к её словам. Он резко покачал головой и прочитал: «Пепельный батат — 3 шт, корень трамы — 5 шт…» Айдан глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Конечно, это была просто шутка. Он огляделся вокруг и подумал о том, как чудесна эта стабильная жизнь, которой он жил последние несколько месяцев. В ней самой большой проблемой было найти качественный пепельный батат. Он улыбнулся и подошёл к прилавку с овощами. В этот момент кто-то вцепился в его руку мёртвой хваткой. Инстинкты, отточенные годами преступного прошлого, сработали мгновенно. Он резко развернулся, вырывая руку и готовясь к удару. Но перед ним стояла беззащитная женщина, данмерка. Голод выточил её лицо, сделав скулы острыми. Некогда, судя по местами обвисшей коже, женщина явно не знала голода. Сейчас же от былых округлых форм остался лишь один выпирающий, упругий живот, кричащий о новой, чужой жизни. Дорогое синее платье было поношенным и грязным, но спину эльфийка держала с вызывающей прямотой аристократки. В её чёрных с проседью волосах, собранных в небрежный, спадающий узел, тускло поблёскивали вплетённые стеклянные бусины — жалкие осколки былой роскоши. А огненно-красные глаза переполнялись лихорадочным блеском. Айдан недоумённо посмотрел на неё. — Ты! Я знала, что найду тебя, н’вах! — ее голос был низким и полным яда. — Мы знакомы? — холодно спросил он, отступая на шаг. Женщина криво усмехнулась, и в этой усмешке он увидел призрак былой властности. — Баня. «Южная Стена». Ты так быстро забываешь тех, кого пачкаешь? Айдана будто ударило. Он отшатнулся. Воспоминание о той ночи всплыло с тошнотворной ясностью. И тут же в голове эхом прозвучал вопрос Ажиры: «Что бы ты сделал, если бы я сказала тебе, что беременна?» Эльф едва заметно помотал головой с тихим шипением. — Мой муж выгнал меня, — продолжила тёмная эльфийка, ее голос звенел от сдерживаемой ярости. — Семья отвернулась. Я беременна. И ритуал определения судьбы ребёнка указал на чужака. На тебя. Она шагнула к нему, и в ее глазах не было мольбы — только ультиматум. — Ты сломал мою жизнь. Теперь ты будешь ее чинить. Нет. Это ловушка. Капкан. Он только начал дышать, он не позволит снова надеть на себя цепи. — Это не мой ребенок, — отрезал Айдан, и слова прозвучали как лязг тюремной решетки. — Я не имею к этому никакого отношения. Ищи отца своего ребенка в другом месте. Он резко развернулся и пошел прочь, не разбирая дороги, расталкивая прохожих. Альтмер не оглядывался, но чувствовал ее взгляд на своей спине — тяжелый, как надгробный камень. Следующие два дня превратились в туманный кошмар. Образ изможденного лица беременной эльфийки преследовал его, как призрак. Айдан портил зелья, огрызался на Ажиру. Она же не ругалась в ответ. Вместо этого она ставила перед ним испорченные склянки, аккуратно выстроив их в ряд, как свидетельские показания. «Восемь унций пустогрибного экстракта. Пять мёртвых жуков-щелкунов. Три дня моей работы», — перечисляла она ровным, безразличным голосом, а затем добавляла, глядя куда-то мимо него: «Интересно, сколько стоит детская пелёнка в Балморе? Должно быть, это нынче самая дорогая ткань на рынке». Кошка лишь наблюдала за ним со странным, всезнающим выражением. Эльф почти не спал. Он твердил себе, что поступил правильно, что чужие проблемы — не его дело. Но слова не помогали. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а стены его новой, с таким трудом выстроенной жизни, начинают трещать. На третий вечер, не в силах больше выносить этот молчаливый суд из ядовитых намёков, он пошёл к Каю. Нужно принести отчёт. Перед уходом альтмер застыл в арочном своде лаборатории. Ажира, находясь спиной к нему, что-то записывала в журнал учёта ингредиентов. — Ты куда? — безучастно спросила она. — Дышать свежим воздухом, — буркнул Айдан. — Смотри не задохнись… В объятьях озлобленной беременной женщины. Эльф резко обернулся к ней. Он подошёл к кошке твёрдым шагом и резко развернул её за плечи к себе. Она едва вскрикнула, но тут же сжала губы, гася испуг. — Что тебе известно? — его взгляд горел безумной решимостью прекратить издёвки раз и навсегда. — А я думала, ты знаешь, с кем спишь… Её взгляд внезапно потускнел. Она мягко убрала руки альтмера со своих плеч и вернулась к записям. Айдан, ошарашенный внезапной сменой настроения девушки, с минуту смотрел на неё. А когда вышел из ступора, быстро зашагал прочь. Лачуга встретила его привычными разводами скумы на полу и запахом пыльных карт Ввандерфелла. Косадес сидел за столом, чистя под ногтями старым ножом. Он поднял глаза на Айдана и хмыкнул. — Выглядишь так, будто тебя жевал кланфир, а потом выплюнул. Что стряслось? Опять с каджиткой своей повздорил? — Все в порядке, — буркнул Айдан, бросая на стол короткий отчет о слухах в Гильдии. — Просто... много работы. Альтмер рухнул на стул напротив и устало подпёр голову обеими руками. Кай отложил нож и взял отчет, даже не взглянув на него. Его взгляд, острый, как кончик того самого ножа, впился в Айдана. — Работы, значит... — протянул он. — Я знаю, как выглядит человек, заваленный работой. А ты выглядишь как тот, кто бежит от чего-то, что бежит быстрее него. Эльф молчал, упрямо глядя в стол. Он не мог спросить. Не мог показать слабость. Но больше не было сил молчать. Наконец, он выдавил из себя, стараясь, чтобы это прозвучало как отстраненный вопрос курсанта. — Кай... что делает агент... если появляется старая зацепка? Непредвиденная. Личная. Ошибка из прошлого, которая... становится обузой? Угрозой для операции. Слово «обуза» он произнес с нажимом, словно пытаясь убедить в этом самого себя. Имперец откинулся на стуле, и на мгновение перед Айданом снова предстал не старик, а безжалостный грандмастер Клинков. — Обузу устраняют, — холодно и четко ответил он. — Лишние нити обрезают, пока они не запутались в узел и не утянули тебя на дно. Это первое правило. Сердце Айдана пропустило удар. Он ожидал чего угодно, но не такой ледяной прагматичности. В его голове пронеслось слово «устраняют», и он увидел не просто беременную данмерку, а то, как он её «устраняет». Убийство… Его лицо, должно быть, дрогнуло, потому что взгляд «стальных» глаз Кая тут же смягчился. Он вздохнул. — Но есть и другое правило, парень, — сказал он уже тише. — Не все нити можно обрезать. Некоторые... некоторые оказываются цепями. И тут тебе нужно понять, что это за цепь. Та, что тащит тебя на дно, или та, что держит твой корабль на якоре во время шторма. Он помолчал, давая словам впитаться. — Разница в том, что якорь ты выбираешь сам. А цепь, что тянет на дно, выбирает тебя. И если ты уже по горло в воде... может, пора перестать барахтаться и начать строить даэдров ковчег. Айдан сидел, ошеломлённый. Косадес не знал ничего, но понял всё. Нависла угнетающая тишина осознания. — Иди, поспи, — закончил клинок, снова берясь за свой нож. — Иногда утром все выглядит иначе. Альтмер вышел из лачуги, чувствуя себя еще более потерянным, чем раньше. Слова Кая о цепях и якоре крутились в его голове, не давая покоя. Он побрел по ночным улицам, сам не зная куда, пока не оказался в знакомом лабиринте бедных кварталов. В тусклом свете луны он увидел впереди знакомую маленькую фигурку с иссиня-чёрными волосами. Девочка с пирогом. Эльф не видел её с тех пор, как она спасла его от голодной смерти. Кроха опасливо оглянулась и юркнула за угол. Что-то — любопытство или дурное предчувствие — заставило Айдана последовать за ней. То, что он увидел, ударило его под дых. В грязном тупике, прислонившись к стене, сидела та самая данмерка. При тусклом свете луны Айдан увидел, что дорогое синее платье было не просто грязным — на локтях и подоле оно протерлось до дыр. На длинных, изящных пальцах обеих рук, лежавших на коленях, красовалось три перстня с потускневшими камнями. На остальных пальцах четко виднелись бледные полоски — следы от других колец, проданных или обменянных на еду. Её поза, несмотря на истощение, сохраняла следы выученной аристократической прямоты, но теперь это была прямотка сломанного камыша, вот-вот готового рухнуть. Перед ней стояла ее дочь, и протягивала матери кусок черствого хлеба. У Айдана перехватило дыхание. Кроха заметила его тень и обернулась. В ее глазах не было страха. Она узнала его, нахмурилась, и ее лицо исказилось от детского, чистого негодования. Девочка подошла к нему, смело глядя снизу вверх. — Это ты. Я тебя помню. Почему ты обидел мою маму? Айдан молчал, не находя слов. Как говорить с рассерженными детьми? — Мой папа с братом нас выгнали, — голос девочки задрожал от слез. — Они сказали, что мы им больше не нужны. А теперь и ты? Ты тоже нас бросишь? В один миг в голове эльфа все сошлось: вкус того пирога, его собственные лживые, но такие желанные слова о семье, призрак младенца Виллюсов… И его собственное сиротское детство, полное брошенности и предательства. Бежать было некуда. Айдан медленно опустился на одно колено, оказываясь с девочкой лицом к лицу. Он посмотрел в ее заплаканные красные глаза и увидел в них приговор. — Я не брошу, — тихо, но твердо произнес он. Малютка обняла ручками его шею. Она поверила. Айдан поднял её на руки и попытался улыбнуться. Его губы не слушались. — Как тебя зовут? — спросил он. — Данази, — ответила девочка, вытирая остатки слёз. Затем он поднялся и подошел к её матери. Она смотрела на чужака, который держал на руках её дочь. Первое, что бы она сделала в такой ситуации — выхватила ребёнка, попыталась бы защитить и пригрозила бы так, чтобы он впредь и пальцем не тронул её маленькую драгоценность. Но Данази сидела спокойно на руках альтмера. Девочка перестала плакать. Он протянул руку эльфийке, чтобы помочь подняться. После секундного колебания она вложила холодные пальцы рук в протянутую ладонь. Айдан говорил спокойно, как будто заключал сделку: — Я сниму вам жилье. Завтра же. Я позабочусь о вас. Данмерка не поблагодарила. Она лишь медленно кивнула, принимая его слова как должное. Но в глубине ее измученных глаз на краткий миг промелькнуло облегчение. — Иногда твоя семья — это те добрые люди, которых ты встречаешь в пути, мама, — улыбнулась Данази. Мать посмотрела на своё чадо с удивлением, а после устало покачала головой. Она протянула руки, и в слабом свете Айдан увидел, как на её исхудавшей кисти три оставшихся перстня болтаются, будто на ветке. — Отдай мне ребёнка, — холодно сказала данмерка, забирая дочь.