Часть 6

Ему надо было прекратить резать себя. Срочно. Лоренцо отвёз его к врачу. Шарль не говорил ничего о том сколько таблеток он принимает, на сколько он превышает дневную норму, просто сказал, что боль стала сильнее. Доктор заменил анальгетики на другие, которые будут лучше помогать. Ногу осмотрели вскользь — достаточно было поднять широкую штанину джинсов. Но через месяц назначили очередной, бесполезный курс физиотерапии. Через месяц на его бёдрах должны были исчезнуть свежие полосы. Они должны были выглядеть старыми, зажившими. Так, чтобы никто не догадался, что он снова причиняет себе боль. Но это была не боль. Это было спасение. И никто — ни Лоренцо, ни врачи — этого не понимали. Не понимал, что каждая проведённая линия была якорем. Она заставляла его существовать, даруя несколько секунд ощущения чистого кайфа, спокойствия, умиротворения, которое позволяло прожить ещё один чёртов день. Теперь ему предстояло не сойти с ума без этой спасительной боли. Ему нужно было не сорваться, не взять снова в руку то холодное, манящее лезвие. Поэтому все лезвия в доме были выброшены. Каждое. Чтобы хоть как-то обезопасить себя. Спасти от психиатрической клиники, куда его закроют без разговоров, если увидят свежие полосы. Ему нужно было найти новый способ. Новый способ заглушить реальность, почувствовать хоть тень контроля, хоть намёк на спокойствие. В какие-то дни было особенно горько оттого, что дома больше не было лезвий. Особенно когда семья сводила его с ума. Каждый день кто-то находился рядом — либо у него, либо его отвозили в квартиру матери. Там его ждал Лео, с которым можно было лежать в обнимку часами, не говоря ни слова. Но вокруг суетились остальные: пытались поддерживать диалог, придумать занятие, накормить. Эта удушающая забота обжигала. Он не мог сделать и вдоха, чтобы не обжечься их любовью, которая была теперь лишь мучительным напоминанием о том, каким он должен был быть, каким его хотели видеть. И тогда вечером, дома, когда он наконец оставался один, Шарль шёл в ванную. Стоял над унитазом, долго смотрел на свою бледную, искажённую гримасой тошноты тень в воде. Потом засовывал два пальца глубоко в горло и вызывал у себя рвоту. Это было избавление. Не от еды — от той ненужной заботы, от той любви, которую он не заслуживал. От собственного тела, которое теперь заставляли принимать пищу. Каждый спазм был актом очищения. Актом тихого, абсолютного контроля над хоть чем-то в этой вышедшей из-под контроля жизни. Но между днями, проведёнными под удушающей заботой семьи, были другие дни. Дни с Максом. Шарль был в полном шоке, когда однажды утром вместо матери или братьев обнаружил в своей гостиной именно его. И тогда он понял — Макс стал частью расписания. Частью графика «поддержки Шарля», составленного его семьёй. Макс был здесь, у него дома. Несмотря на тот вечер в Саудовской Аравии, несмотря на истерику и разбитый стакан, несмотря на всё, что Шарль сказал. Он был здесь, в его квартире, спокойный и умиротворенный. И Шарль не мог понять почему. Зачем человеку, у которого есть всё, тратить время на того, кто уже сошёл с дистанции? И эти дни, когда Макс исполнял роль его няньки, были лучше всех остальных. Парадоксально, ведь Макс олицетворял собой всё, чего Шарль больше никогда не сможет иметь — силу, победы, будущее в спорте, нормальность. Но при этом Макс не лез к нему с разговорами. Не пытался накормить. Не раздражал своим обществом, заполняя тишину пустыми словами. Он просто… существовал в пространстве квартиры параллельно Шарлю. Сидел на диване с ноутбуком, иногда играл в тихие видеоигры, иногда смотрел повторы гонок. Он был фоном. Просто находился. Но при этом, каждый раз заказывая себе еду, Макс заказывал порцию и для Шарля. Он ставил тарелку на кухонный стол, пока еда была горячей. Когда Шарль не появлялся, Макс молча убирал её в холодильник, не комментируя. И Шарль… ел. Поздно вечером, когда Макс уже уходил, он доставал эту тарелку и съедал немного. Не из вежливости, а потому что это было просто. Без давления, без ожиданий. Ровно столько, сколько он мог вынести. Единожды Макс нарушил это молчание вопросом. В самый первый свой день он, осматриваясь, спросил: — Где Лео? — Он живёт с мамой, — коротко ответил Шарль, и в этих словах была целая бездна горечи и стыда. Как бы Шарль ни хотел, чтобы Лео был всегда рядом, он не мог этого позволить. Из-за своих физических ограничений. Он не мог достаточно долго гулять с ним. Мог забыть его покормить. У него не хватало сил играть, особенно в периоды гиперактивности, постоянно поднимать его на диван или в кровать. Для Лео было безопаснее и лучше жить с Паскаль, чем с таким хозяином, который когда-то мог пробежать с ним километры по набережной, а теперь с трудом передвигался по квартире. Это была ещё одна потеря в бесконечном списке потерь, которую Макс, просто задав вопрос, заставил его заново пережить. Наступил вторник. Завтра — снова дорога. В Майами, на очередное Гран-при. Сегодня с ним снова Макс. Уже третий раз за полторы недели. Шарль всё хотел спросить: зачем? Зачем он это делает? Зачем тратить своё время, свою энергию, своё присутствие — на него, на пустого, сломленного человека? Но слова застревали в горле, тяжёлые и бесполезные. Может, он боялся ответа. А может, боялся, что ответа не будет вовсе. Он был слишком уставшим. Не просто морально — физически. Гораздо хуже, чем в Австралии, когда он думал, что достиг дна. Казалось, с каждым днем жизненные силы покидают его по капле. Раньше это было незаметно. Теперь это было похоже на то, как от него ежедневно отрезают по куску плоти, и с каждым разом он становится легче, пустее, прозрачнее, всё ближе к такому желаемому исходу. Шарль вышел из спальни и направился на кухню. Периферийным зрением он видел его — Макс, склонившийся над планшетом на диване, сосредоточенный. Он налил воды в кружку.  Он шёл обратно через гостиную, стараясь не смотреть в сторону дивана, когда вдруг пальцы разжались сами собой. Кружка выскользнула, глухо упала на ковёр, и вода разлилась тёмным пятном у его ног. Кружка не разбилась.  Макс отреагировал мгновенно. Отбросил планшет, вскочил и в два шага оказался рядом. — Ты в порядке? Шарль хотел ответить «Да». Хотел кивнуть, отмахнуться, сделать вид, что это ерунда. Но он не смог. Не смог выдавить из себя ни звука. Казалось, вместе с этой кружкой на пол упали все его защитные барьеры, всё самообладание, которое он так тщательно выстраивал. Он смог лишь медленно, почти неохотно, покачать головой. Нет. Нет, он не в порядке. И тогда Шарль не заметил, как по его щеке скатилась первая слеза. Потом вторая. А потом слёзы хлынули потоком — тихим, беззвучным, но неудержимым. Он не рыдал, не всхлипывал. Он просто стоял посреди своей гостиной, в метре от Макса Ферстаппена — чемпиона мира, своего соперника, того, кого он раньше мог назвать другом, того, кого понимал с полуслова — и плакал. Слёзы текли сами по себе, обнажая ту самую, бесконечную, изматывающую усталость и боль, которые он так долго прятал. Он плакал, и остановить это было невозможно. И Шарль потянулся к теплу. К единственному тёплому, реальному существу в этой холодной комнате. К человеку, который за последние недели раздражал его меньше всех. Его пальцы сжали ткань футболки на груди Макса, потянув его вперёд. И тогда он смог уткнуться лицом в сгиб его шеи и плеча, спрятаться там, позволив слёзам впитываться в белую хлопковую ткань. Макс был здесь. Рядом. Он ничего не требовал. Просто существовал. Но существовал так близко, что каждый раз при виде него Шарль не мог не думать о чудовищной несправедливости. У Макса было всё, о чём он сам когда-то мечтал. И этот человек, живущий такой жизнью, почему-то находился сейчас здесь, рядом с тем, кто был сломан. Это было непостижимо. Он почувствовал ладони Макса — тёплые, тяжёлые, уверенные — на своих лопатках. Это прикосновение на секунду заставило его почувствовать себя настоящим. Что, возможно, ему всё ещё позволено занимать место среди живых, что он всё ещё может чувствовать что-то помимо боли и усталости. Тепло чужого тела, его дыхание, такое живое, настоящее… может, и он сам ещё такой же живой? Перед глазами всё ещё стояла пелена слёз, но он оторвался от его шеи. И увидел глаза. Такие голубые, ясные. Глаза, в которых была жизнь. И ему захотелось этого. Отчаянно, до боли. Чтобы Макс поделился с ним этой жизнью. Напомнил, каково это — чувствовать что-то кроме боли и пустоты. Шарль снова уткнулся в изгиб шеи Макса, позволяя слезам течь дальше. Он крепко вцепился в футболку Макса на спине, пытаясь удержаться за реальность, за тепло.  Руки Макса скользили по его спине. Вверх, вниз. Аккуратно поглаживая спину, пытаясь сказать, что он рядом, что на него можно опереться, и Шарль принимал эти объятия. Каждое прикосновение было подтверждением того, что он всё ещё может чувствовать. Что он всё ещё здесь. Что он достоин тепла.  Почувствовав, как напряжение медленно покидает тело Шарля, Макс сжал его сильнее. Его ладони скользнули по выпирающим ребрам, так явственно проступающим сквозь тонкую ткань. Затем он начал шептать — тихо, настойчиво — что всё будет хорошо, что сейчас больно и тяжело, но это можно пережить, можно всё наладить, можно вернуть потерянное. Эти слова вернули Шарля в реальность. Он не понимал, как он это позволил. Как позволил дотронуться до своего тела. До этого изуродованного, тощего тела, которое он сам ненавидел лютой ненавистью. Так не должно было быть. Никто не должен касаться его не испытывая ничего, кроме жалости и отвращения. Это было чертовски неправильно. Неестественно. А слова… Эти слова были сладкой ложью. Ничего не будет «в порядке». Впереди — лишь боль. Никогда уже не будет «как прежде», ничего нельзя «вернуть» или «починить». Всё было окончательно сломано. Паника, острая и леденящая, накрыла его с головой, вытесняя мгновенное оцепенение. Он нашёл в себе силы упереться дрожащими ладонями в грудь Макса и резко оттолкнуть. — Не прикасайся ко мне, — вырвалось у него, и голос прозвучал хрипло, почти чужим. На лице Макса отразился шок. И понимание, что он переступил невидимую черту. — Прости. Прости. Прости, — забормотал он, отступая, его руки повисли в воздухе, беспомощные. — Уходи, — выплюнул Шарль, и в этом слове была уже не просьба, а приказ, полный яда и стыда. Макс замер на секунду, его взгляд метнулся к лицу Шарля, пытаясь прочесть что-то, но увидев только панику и гнев. Он молча, не споря, начал пятиться к двери. Его движения были резкими, сбивчивыми. Ещё один взгляд — полный замешательства и боли — и он выскользнул за дверь, закрыв её за собой с тихим щелчком. Шарль остался стоять посреди комнаты, дрожа всем телом. Там, где секунду назад было тепло чужого дыхания и чьих-то рук, теперь зияла ледяная пустота. Это было неправильно. Эти слова были неправильные. Он не заслуживал такого отношения к себе. И самое ужасное — на миг, самый короткий миг, ему стало легче.

***

Макс видел этот страх. Тот самый, животный и бездонный, что вспыхнул в глазах Шарля. Как тот инстинктивно обхватил себя руками, словно пытаясь собрать рассыпающиеся осколки, и всё его тело начало бить мелкой, неконтролируемой дрожью. Он всё испортил. Он переступил границу. Шарль был слишком уязвим. Слишком хрупок. У него были проблемы — настоящие, страшные проблемы — и Макс знал о них. Шарль сам ему это сказал. Несмотря на это, Макс наговорил ему всех этих слов поддержки, пообещал того, что никогда не случится. Это было неправильно. Шарль тянулся к теплу, к жизни, к любому ощущению, кроме боли. Он был не в себе. А Макс, вместо того чтобы помочь ему, действительно поддержать, поступить правильно, всё испортил. Он не должен был так крепко обнимать, доставляя дискомфорт, не должен был говорить всех этих вещей.  Единственное, что он мог сделать сейчас, — извиниться и уйти. Без попыток объясниться. Не давить. Не причинять ещё больше дискомфорта. Шарль, наверное, больше не сможет чувствовать себя комфортно в его присутствии. В тех глазах была чистая паника. Макс очередной раз напомнил ему о том, что от него осталось. И с этим нужно было что-то делать. Но не сейчас. Сейчас нужно было просто исчезнуть. Дать ему пространство. И надеяться — безнадёжно, отчаянно надеяться, — что эта ошибка не разрушит ничего, не сломает его ещё больше.

***

Гран-при Майами 2026

Майами — очередной спринт-уикенд. А значит, работы в два раза больше. Больше эфирного времени, больше анализа, больше времени под камерами. Суббота подходила к концу. Квалификация на основную гонку закончилась, и сейчас Шарлю вместе с Джолионом предстояло разбирать лучшие круги лидеров. Но пока шёл другой блок — Рут Баскомб и Лоуренс Барретто брали интервью у гонщиков. Ещё пара минут, и они выйдут в эфир Шарль стоял с Джолионом у большого сенсорного экрана в съёмочной зоне паддока. Его взгляд был прикован не к кадрам на мониторе, а к собственной левой руке. Он сжимал её в кулак. Плотно, до боли в суставах. Потом разжимал. Снова сжимал. Так он пытался зацепиться за реальность, почувствовать свое тело. В глазах стояла мутная пелена, и всё вокруг слегка покачивалось. Вдох — кулак сжат до побеления костяшек. Выдох — ладонь расслаблена, пальцы дрожат. В животе — ледяная, тошнотворная пустота. Когда он ел в последний раз? Вчера? Или в четверг… Возможно, в среду в отеле. Нет. Он смутно помнил банан после спринт-квалификации. Значит, не так давно? Вчера? Но тогда почему его так тошнит? Почему в висках стучит, а в глазах темнеет? — Три минуты, ребята, — услышал он голос ассистента. Вдох. Выдох. Тьма в глазах сгущалась, превращаясь в чёрную, пульсирующую пелену. Сквозь неё мир плыл. Шарль инстинктивно сильнее навалился на трость правой рукой, перенеся на неё слишком большой вес, пытаясь удержаться. Но трость, не рассчитанная на такую нагрузку, пошатнулась под неверным углом. Равновесие, и без того хрупкое, было потеряно. Он не начал падать сразу — сначала его пошатнуло. Потом нога подкосилась. И он начал заваливаться в бок. Реакция Джолиона была мгновенной — рефлексы гонщика, никуда не делись, хоть он уже почти десять лет назад завершил карьеру. Он не дал Шарлю рухнуть на пол, подхватив его под руки. — Шарль, — голос Джолиона был сдержанным, но в нём читалась тревога. — Шарль, ты меня слышишь? Он мягко, но уверенно усадил Шарля на пол, поддерживая его спину. К ним уже подбегали другие члены съёмочной команды, их лица расплывались в мутных пятнах. Кто-то сунул в поле зрения бутылку с водой. — Да, — прошептал Шарль, но мир всё ещё качался, в глазах была темная пелена. Голос звучал далёким и чужим. — Давайте врача, — сказал кто-то решительно. — Не нужно, — Шарль замотал головой, и это движение вызвало новый приступ тошноты. — Просто голова закружилась… От жары. Это была наглая, но спасительная ложь. Ему помогли подняться и пересадили на ближайший стул, отодвинутый в тень. Он сидел, сгорбившись, и издалека наблюдал, как Джолион в одиночку ведёт эфир, пытаясь спасти ситуацию. Врач из медицинского центра паддока суетился рядом, задавая короткие вопросы. Шарль монотонно повторял: «Жара. Воды мало выпил. Всё в порядке». Врач, поймав его взгляд, не стал настаивать. Так проще для всех. Он прописал больше воды и постельный режим на пару дней. Завтра Шарль не появится в паддоке. Он пролежит весь день в номере отеля в темноте, а вечером сядет в самолёт до Монако. Обратно. Под такую невыносимую заботу семьи, которую он не заслуживает и которую он не хочет. Он не хочет уже ничего. Ни заботы, ни жалости, ни этой бесконечной, мучительной борьбы за то, чтобы просто оставаться в вертикальном положении. Ничего.