Часть 7

Его красная Ferrari проходит шпильку Казино и начинает набирать скорость на прямой. И в этот момент в наушниках вместо чёткого голоса Брайана — шипение. Шум, который начинает противно звенеть в его ушах. «Я не слышу, помехи». Шипение не стихает. Наоборот. Оно нарастает, появляется треском, словно разбивается стекло. Потом добавляется пронзительный, визжащий свист. Он ведёт машину на скорости за триста километров в час, а он слышит ужасающий шум, который мешает сосредоточиться. Громкость увеличивается, и он больше ничего не слышит — ни звука мотора, ни стук собственного сердца, ни собственных мыслей. «Брайан, нет связи!» Помехи не ослабевают. Они становятся громче. Оглушительней. Шарль уже не может различить где шум исходящий из наушников, а где звон в собственных ушах, и всё, что он хочет — это сбежать от этого звука. Физическая, невыносимая боль охватывает его голову, она мешает думать, видеть, дышать. Он должен выключить это. Сейчас. Его рука тянется к проводу радио, пальцы нащупывают разъём. Он заходит в шикану перед главной прямой — быстрый правый-левый поворот, машина подчиняется. В этот самый миг звук достигает своего максимума — оглушительный, разрывающий визг, будто металл рвётся о металл. Боль пронзает череп. Рефлексы отключаются. Он не соображает. Не успевает. Руки на руле обмякают на долю секунды. Болид, потерявший малейший намёк на контроль, не входит в левый поворот. Стена Чемпионов приближается слишком быстро. Он не успевает даже испугаться, только видит приближающуюся стену. И последнее, что он слышит перед ударом, — это не треск карбона, а всё тот же, звук из наушников. Шарль распахнул глаза, сердце колотилось с такой бешеной силой, словно он действительно сейчас находился в том болиде. Ещё один сон. Ещё одна извращённая версия того, как всё могло произойти. После возвращения в Монако он столкнулся с осознанием: следующее Гран-при — Канада. Меньше чем через три недели ему предстоит отправиться туда. Туда, где всё случилось. Туда, где он перестал быть тем, кем являлся. Туда, где его собственный организм оказался недостаточно сильным, чтобы даровать ему окончательную свободу, и обрёк на жизнь в этом бесконечном, унизительном мучении. Он всё ещё не помнил, что произошло на шестьдесят пятом круге. Он видел записи: кадры с камер, телеметрию, расшифровки радиопереговоров. Но в его памяти — пустота. Тот человек управляющей болидом в Монреале, был не им. Это была картинка, не имеющая к нему отношения. Это не было реальностью. Но его тело было живым доказательством обратного. Каждый шрам, каждый приступ боли, каждый шаг — всё это будто кричало: это был ты. Это случилось с тобой. И его мозг, не в силах примириться с этой пустотой, с этой чёрной дырой в памяти, пытался заполнить её сам. Не воспоминаниями, а снами. Каждую ночь — новый, изощрённый сценарий катастрофы. Он видел десятки версий: отказ руля, взрыв шины, пожар в моторном отсеке, утечка топлива, внезапный обморок за рулём, аквапланинг. В одном особенно абсурдном сне он влетел в стену, пытаясь объехать сурка. Каждый раз — та же стена. Тот же финал. Раньше эти кошмары были редкими, снились примерно раз в месяц. Теперь же, с приближением Канады, они стали его постоянными спутниками. Почти каждый раз, как он закрывал глаза, его ждал очередной персональный ад — подробная, мучительная демонстрация того, как в одно мгновение мир может отобрать у тебя всё. Всё, кроме самого главного — твоей жизни. Именно её, такую обременительную и ненужную, мир ему милостиво оставил. И это было самой жестокой частью сна — просыпаться и понимать, что самый страшный кошмар не закончился. Он продолжается здесь, наяву. За окном всё ещё царила ночная тьма, но Шарль знал — сегодня он больше не сомкнёт глаз. Как и во многие ночи до этого. Сон перестал быть убежищем. Он превратился в персональную камеру пыток, куда его каждый раз насильно возвращали. Весь день он не вылезал из постели. Боролся со сном. Считал. Давил на фаланги пальцев, пока боль не становилась сильнее, чем желание закрыть глаза. Делал что угодно, лишь бы не провалиться обратно в тот кошмар. Не увидеть снова Монреаль. Не оказаться в том болиде. Не пережить ту потерю снова и снова. Это было медленное, методичное безумие. Глаза горели, слипались, умоляли об отдыхе. Но даже сквозь это жжение он не позволял себе сдаться. Что угодно, только не это. Ему повезло, что в этот день с ним был Артур, а не Лоренцо или мать. Младший брат, получив в начале дня грубое «Отстань от меня», оставил его в покое. Не пытался кормить, развлекать или спасать. Так что Шарль провёл день в своей комнате, в полной тишине. Это было его единственное спасение. Только вечером, когда Артур ушёл, Шарль позволил себе подняться с кровати. Он заковылял не в ванную, а в кладовую. В самом дальнем углу, за коробками со старыми трофеями (которые теперь казались издевательством), была спрятана бутылка. Хороший, дорогой виски. Он достал её пару дней назад, заказав пиццу с доставкой. Вся пицца отправилась прямиком в мусорное ведро, а курьер за большие чаевые купил ему бутылку алкоголя в соседнем магазине. Шарль не любил крепкие напитки. Он никогда не понимал их тонкостей — для него это было просто жжением. Но сейчас именно это ему и было нужно. Сжечь. Сжечь все эти эмоции. Сжечь само это невыносимое существование. С трудом открыв бутылку, его руки были слишком слабы, он поднёс её ко рту и сделал первый, большой глоток прямо из горлышка. Жидкость обожгла горло, попадая в желудок. Полная дрянь. За такие деньги он бы никогда… Но сейчас были другие обстоятельства. Сейчас это было единственным, что его держало. Он сделал ещё один глоток, уже не обращая внимания на вкус, пытаясь получить только одно — заполнить эту пустоту жжением. Спустя ещё несколько обжигающих глотков, он, не выпуская бутылку из рук, двинулся в ванную. Туда, где лежал пузырек его таблеток. Обезболивающее было ему чертовски необходимо. Можно ли запивать его алкоголем? Он не знал. И ему было плевать. Это было единственное, что сейчас имело значение. Он вытряхнул на ладонь одну таблетку, сунул её в рот и запил большим глотком виски. Огонь и горечь смешались в одно целое. Он соскользнул на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стенке ванны. Никуда идти не хотелось. Какая разница, где страдать, где пытаться спастись от сна, если ничто уже не поможет? Холод плитки хоть немного бодрил, напоминая, что он всё ещё здесь, в своём теле. Его взгляд упал на пузырёк с таблетками. Их было много — и белые, и жёлтые. Анальгетики и антидепрессанты. Он взял флакон, потряс его. Лёгкое позвякивание. Возможно, если он проглотит их все разом, мучениям настанет конец. Возможно, он уже достаточно настрадался, чтобы заслужить свой счастливый финал. Не героическую смерть на трассе, а тихий, незаметный уход здесь, на полу в собственной ванной. Его семье сначала будет больно. Он причинит им страдания. Но это пройдёт. Им будет лучше без него. Шарль понимал это. Каждый день он был для них источником боли, беспокойства, вымотанных нервов. Лучше резко оборвать эту пытку для всех, чем растягивать её на годы. Так будет гуманнее по отношению к ним.  Больше никому он не был нужен. Разве что Максу… Но Шарль не понимал, почему Макса так много стало в его жизни, почему он обращает на него внимания, ведь Шарль не достоин даже одного взгляда. Лучше навсегда исчезнуть из его жизни, чем быть вечным напоминанием о том, что между ними теперь пропасть. Пропасть из возможностей, достижений, из самой жизни. Он больше не был ему ровней. Никогда уже не будет. Он — никто. Просто очередное имя в истории автоспорта. Ещё один талант, который не смог реализовать свой потенциал, сломленный трассой. Мир легко обходился без него раньше. Обойдётся и теперь. Так будет проще. Так будет правильно. Для него. Для всех. Он заслужил, наконец, обрести покой. Невыносимо и дальше заставлять себя оставаться среди живых, когда каждый день — это пытка болью, бессонницей, отвращением к еде, нескончаемым психологическим адом. Он должен даровать себе то, чего так и не случилось в Монреале. Окончательную остановку. Пора сделать этот шаг. Последний. Шаг, отделяющий его от вечного умиротворения. Там — безмятежность. Там нет этой вечной боли. Шаг, чтобы превратиться из человека в имя. В строку на архивных страницах спортивной прессы. В имя, которое все забудут. Кроме одной-единственной, тёмной и холодной, гранитной плиты. Шарль высыпал на ладонь содержимое пузырька — смесь белых и жёлтых таблеток. Он смотрел на них, и в его глазах не было страха. Только усталая решимость. Он поднёс ладонь ко рту, резко опрокинул её. Таблетки застряли в горле, горькие и сухие. Несколько упало на пол. Он схватил бутылку и сделал несколько больших, обжигающих глотков, проглатывая их. Во рту горело. В горле горело. В желудке вспыхнул пожар. Но это уже не имело значения. Ничто больше не имело значения. Главное было впереди. Тишина. Темнота. Покой. Навсегда. Его не найдут. Не успеют. Пока его сердце не сделает последний удар и не затихнет навсегда. Пока мозг не погрузится в небытие. Пока кровь цвета rosso corsa не перестанет бежать по его венам. Пока он не переступит ту самую точку невозврата, за которой не будет ни боли, ни снов, ни воспоминаний. Только долгожданная, абсолютная тишина, которую он заслужил, которая так ему необходима.