Глава 28. Ядовитые слова

Утро первого дня нового года пришло к ним мягко, оттеняя ночную феерию тишиной и задумчивым, пасмурным светом. Александр проснулся с ощущением, будто мир за ночь перевернулся и встал на новую ось. Он лежал на боку, не шевелясь, его рука по-прежнему лежала на животе Эммы, как на самом ценном сокровище. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкую реальность этого утра. Эмма спала, ее дыхание было ровным и глубоким. На ее лице застыла умиротворенная, почти детская улыбка, разгладившая все следы прежних тревог и усталости. Он смотрел на нее и думал о том, как слеп он был. Все признаки были налицо: перепады настроения, тошнота, обостренное обоняние, ее странные уходы в себя и потребность в одиночестве. Он все списывал на стресс, на свои ошибки, на что угодно, только не на это — на самое прекрасное и естественное чудо. «Случайности не случайны, — пронеслось в его голове. — Ни одна». Их ссора, их страстное примирение, эта ночь, полная исцеляющей близости… Все это было не цепью разрозненных событий, а ступенями, ведущими их сюда. К этому новому утру. К этой новой жизни, что тихо зрела под его ладонью. Он почувствовал легкое движение под рукой. Эмма потянулась и медленно открыла глаза. Ее взгляд был затуманенным от сна, но когда он встретился с его взглядом, в нем вспыхнуло то самое особенное сияние, которое он видел вчера. — Доброе утро, — прошептал он, его голос был хриплым от сна и переполнявших его чувств. — Доброе утро, папа, — улыбнулась она в ответ, и это простое слово — «папа» — прозвучало для него как самая высокая награда. Он наклонился и поцеловал ее в губы — нежно, бережно, с бесконечной благодарностью. — Я до сих пор не могу поверить, — признался он, отстранившись и снова положив руку на ее живот. — Здесь… наш ребенок. Часть тебя. Часть меня. — Я тоже, — она положила свою руку поверх его. — Вчера, когда дарила тебе тот подарок, мне казалось, сердце выпрыгнет из груди. Я так боялась твоей реакции. — Моей реакции? — он с искренним изумлением покачал головой. — Эмма, я… я просто растворился от счастья. Это самое невероятное, что могло случиться. После того как я нашел тебя и Лию. В этот момент дверь в спальню скрипнула, и на пороге появилась Лия, вся взъерошенная и сонная, с плюшевым единорогом в обнимку. — Мама? Папа? А можно к вам? — Конечно, зайка, — сказала Эмма, Они лежали втроем в постели, и Александр чувствовал, как его сердце наполняется таким всеобъемлющим, таким мирным и мощным счастьем, что, казалось, его хватит на всю оставшуюся жизнь. Он смотрел на свою жену, на свою дочь, думал о своем нерожденном ребенке и понимал — вот оно. Его истинное предназначение. Не в том, чтобы пугать людей в готических залах и находить пропавшие вещи. А в том, чтобы быть опорой для этой женщины, отцом для этих детей. Защитником этого маленького мира, который они создали. ————————— Завтрак в тот день был долгим и душевным. Даже воздух на кухне казался другим — более плотным, наполненным значимостью каждого слова, каждого взгляда. Александр не отходил от Эммы ни на шаг, то подливая ей чай, то подкладывая кусочек тоста, то просто прикасаясь к ее плечу, как будто проверяя, не мираж ли это. — Знаешь, о чем я подумал? — сказал он, когда Лия ушла в гостиную собирать новый кукольный домик. — О том, что нам нужно все тщательно спланировать. Твой визит к врачу, анализы… Я поеду с тобой. На все консультации. На все УЗИ. Я хочу все видеть. Все слышать. Эмма смотрела на него с нежностью, смешанной с легкой иронией. — Саша, я еще даже к гинекологу не ходила. Только тест сделала. Не стоит так волноваться. — Не волноваться? — он уставился на нее с комичным ужасом. — Эмма, у нас будет ребенок! Это самое важное событие в мире! Конечно, я буду волноваться! Я буду волноваться за тебя каждую секунду! Она рассмеялась, и этот смех был для него лучшей музыкой. — Со мной все будет в порядке. Я сильная. — Сейчас… сейчас я рядом. Я буду держать тебя за руку. Все девять месяцев. Я прочту все книжки, изучу все, что можно. Я буду твоим личным телохранителем, диетологом и массажистом. Ее глаза смягчились. — Спасибо. Но, пожалуйста, не превращай это в паранойю. Давай просто… радоваться. День за днем. Он кивнул, но в его глазах читалась непоколебимая решимость. Он уже составлял в уме список дел: найти лучшего врача в Москве, пересмотреть ее диету, обустроить комнату для будущего малыша, поговорить с Олегом о сокращении рабочей нагрузки на время беременности… Его мысли прервал звонок в дверь. Александр вздохнул и пошел открывать. На пороге стоял Олег, сияющий, в дурацкой новогодней шапке с помпоном, и Кристина. — С Новым годом, семья! — оглушительно крикнул Олег, вваливаясь в прихожую и сгребая Александра в объятия. — Мы с подкреплением! Несем поздравления и остатки оливье! А где Эмма? Эмма! Выходи, мы знаем все! Александр и Эмма переглянулись. Они еще никому не звонили. — Откуда вы знаете? — удивленно спросила Эмма, выходя из кухни. Кристина, сияя, показала телефон. — Мира написала в общий чат поздравительное сообщение. Что-то вроде «Поздравляю будущих дядю и тетю!». Мы все всё поняли. Олег, не дожидаясь приглашения, прошел на кухню, уселся за стол и с драматическим вздохом вытащил из пакета контейнер с салатом. — Ну, рассказывайте! Во всех красках! Как вы это провернули? Вернее, я, конечно, догадываюсь как, но мне нужны детали! Ну Сашка, ты молодец! Не зря я в тебя верил! Александр покраснел, а Эмма смущенно засмеялась. — Олег, прекрати, — мягко одернула его Кристина, но ее глаза тоже смеялись. — Поздравляю вас обоих. Это чудесная новость. Правда. Они уселись за стол, и следующие полчаса прошли в оживленных расспросах, обсуждениях и совместных планах. Олег, узнав, что Эмма еще не была у врача, тут же начал названивать своим «проверенным» знакомым из медицинской сферы, чтобы «забронировать лучшего специалиста». — Олег, успокойся, — наконец сказал Александр, отбирая у него телефон. — Мы сами со всем справимся. Спасибо за заботу, но… давай без фанатизма. — Без фанатизма? — Олег воззрился на него. — Брат, у тебя в семье прибавление! Это святое! Это требует максимального фанатизма! Я буду лучшим дядей на свете! Я уже представляю, как буду учить его… или ее… кататься на велосипеде и рассказывать страшные истории про папину работу! Эмма смотрела на эту суматоху, на сияющее лицо Александра, на заботу друзей, и ее переполняло чувство глубокой, безмятежной радости. Ее тайна, которую она так берегла, стала общим достоянием, и это не пугало ее, а, наоборот, делало еще реальнее. Они были не одни. У них была поддержка. У них была семья. —————————— Первые недели нового года пролетели в приятных, хотя и волнительных хлопотах. Александр действительно сопровождал Эмму на первый визит к гинекологу. Он сидел в коридоре, нервно перебирая складки на своем пальто, и чувствовал себя не медиумом с миллионной армией поклонников, а самым обычным, взволнованным будущим отцом. Когда Эмма вышла из кабинета с небольшим листочком-направлением на первое УЗИ, он вскочил с места и устремился к ней. — Ну? Все хорошо? Что сказал врач? — Все прекрасно, Саша, — улыбнулась она, видя его бледное лицо. — Срок — восемь недель. Все соответствует норме. Через неделю идем на УЗИ, послушаем сердцебиение. — Сердцебиение? — он ахнул. — Мы сможем его услышать? — Да, — кивнула она, и ее глаза блестели. — Оно уже бьется. Он сжал ее руку, не в силах вымолвить ни слова. Сердцебиение. Крошечное сердечко, которое уже стучит. Их ребенок. День первого УЗИ стал для Александра настоящим таинством. Он сидел рядом с Эммой, держа ее за руку, и не отрывал взгляда от экрана. Врач, немолодая женщина с добрыми, уставшими глазами, водила датчиком по животу Эммы, и на мониторе возникали размытые, черно-белые образы. — Вот, смотрите, — врач указала на маленькое, темное пятно. — Это плодное яйцо. А вот… видите это мерцание? Это и есть сердце вашего малыша. И тогда из динамика аппарата донесся звук — быстрый, частый, как стук крошечных крыльев. Ту-ту-ту-ту-ту… Он заполнил собой всю комнату, вытеснив все остальные звуки, все мысли. У Александра перехватило дыхание. Он смотрел на это мерцающее пятнышко, слушал этот настойчивый, жизнеутверждающий стук, и слезы сами потекли по его щекам. Он не пытался их смахнуть. Он сжал руку Эммы так, что у нее даже заболели пальцы, но она понимала. Это были слезы самого чистого, самого абсолютного счастья и благоговения. — Сильное сердцебиение, — улыбнулась врач. — Все отлично. Поздравляю вас. Выйдя из кабинета, они молча сели в машину. Александр завел двигатель, но не тронулся с места. Он просто сидел, уставившись в одну точку на руле, а потом повернулся к Эмме. — Это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал, — прошептал он. — Я… я даже не знал, что такое возможно. — Я тоже, — выдохнула она, чувствуя, как и у нее на глаза наворачиваются слезы. — Это… реально. По-настоящему. Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, и они сидели так несколько минут, слушая эхо того стука в своих сердцах. ————————— Новость о беременности быстро разлетелась среди самых близких. Родители Эммы отреагировали сдержанно, но радостно. Дмитрий пробурчал что-то насчет «прибавления в хозяйстве» и «лишних рук», но в его глазах читалась неподдельная гордость. Анна расплакалась и начала тут же, по телефону, давать советы по поводу питания и отдыха. Родители Александра отреагировали более сдержанно, но тем теплее были их слова. Людмила, поговорив с Эммой, сказала: «Я чувствую, это будет девочка. Очень спокойная и светлая душа». Александр только улыбнулся. Ему было все равно, кто родится — мальчик или девочка. Лишь бы был здоров. И лишь бы с Эммой все было хорошо. Именно это — благополучие Эммы — стало для него теперь главной заботой. Его опека, которую она сначала принимала с улыбкой, постепенно начала становиться немного удушающей. Он звонил ей по десять раз на дню, спрашивая, как она себя чувствует, не нужно ли чего. Он перелопатил горы литературы и составил для нее строгий режим дня и диету. Он нанял диетолога и чуть ли не силой заставлял Эмму пить витамины и есть то, что «полезно для малыша», даже если ее от этого мутило. Однажды вечером, вернувшись со съемок, он застал ее на кухне за поеданием соленого огурца с шоколадом. — Эмма! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Что это? Ты же знаешь, что соленое тебе сейчас нельзя! И шоколад — это пустые калории! Она медленно повернулась к нему. В ее глазах, обычно таких мягких, вспыхнули зеленые искры. — Александр, — сказала она тихо, но очень четко. — Я беременна. Я не тяжелобольная. И уж тем более я не твоя собственность. Мой организм лучше знает, чего ему хочется. Если мне хочется соленый огурец с шоколадом, значит, так надо. — Но врач говорил… — начал он. — Я сама разберусь, что мне можно, а что нет! — ее голос дрогнул от обиды. — Ты стал просто невыносим! Ты контролируешь каждый мой шаг, каждый кусок! Я не могу дышать свободно! Я чувствую себя не женщиной, а инкубатором! Он отшатнулся, словно ее слова были физическим ударом. — Я… я просто забочусь о тебе. О нашем ребенке. — Это не забота, Саша! Это тотальный контроль! Ты не доверяешь мне! Ты не доверяешь моему телу, моей интуиции! Ты думаешь, без твоих указаний я наврежу нашему ребенку? Он молчал, пораженный ее вспышкой. Он видел, как она вся дрожит, как слезы наворачиваются ей на глаза, и вдруг с ужасом осознал, что она права. Его любовь, его страх потерять это чудо снова превратились в ту самую стену, которую он когда-то с таким трудом разрушил. — Прости, — прошептал он, опуская голову. — Я… я так боюсь. Боюсь, что что-то пойдет не так. Что я снова все испорчу. Что потеряю тебя. И его. Его голос сорвался. Эмма смотрела на него, и ее гнев постепенно таял, сменяясь жалостью и пониманием. Она подошла к нему и взяла его за руку. — Ты ничего не потеряешь, — сказала она мягко. — Мы — команда, помнишь? Мы вместе. Но команда — это не когда один отдает приказы, а другой их выполняет. Это когда двое доверяют друг другу. Доверься и мне, Саша. Доверься и нашему малышу. Все будет хорошо. Он обнял ее, прижавшись лицом к ее шее, и глубоко вздохнул, вдыхая ее родной запах, смешанный теперь с чем-то новым, незнакомым — запахом ее изменившегося тела. — Хорошо, — прошептал он. — Я постараюсь. Просто… дай мне время. Это для меня тоже впервые. Я никогда не был так счастлив и так напуган одновременно. — Я знаю, — она погладила его по спине. — Я тоже боюсь. Но мы справимся. Как справлялись со всем остальным. Вместе. Этот небольшой конфликт стал для них очередным уроком. Александр действительно постарался ослабить хватку. Он перестал звонить ей каждые полчаса, перестал диктовать, что ей есть. Он учился доверять. Учился быть не надзирателем, а партнером. А Эмма, в свою очередь, стала делиться с ним своими ощущениями, своими маленькими страхами и радостями. Она рассказывала ему о первых, едва ощутимых шевелениях, похожих на трепет крыльев бабочки. И он, положив руку на ее живот, замирал в надежде почувствовать это чудо. ———————— Идиллия, установившаяся после их примирения, оказалась хрупкой, как первый лед. Страх Александра, тот самый первобытный, всепоглощающий ужас потерять то, что он так отчаянно любил, снова начал медленно, но верно отравлять атмосферу в их доме. Его обещание «ослабить хватку» продержалось недолго. Поводом стала обычная простуда. Эмма слегка переохладилась, возвращаясь с прогулки с Лией, и на следующее утро у нее запершило в горле. Для любой другой беременной женщины это было бы досадной, но рядовой неприятностью. Для Александра это стало сигналом к полной мобилизации. Он немедленно отменил все свои съемки, заперся с ней дома и установил строгий карантин. Он не просто ухаживал за ней — он душил ее заботой. Комнату проветривать нельзя — «простудишься еще сильнее». Чай с малиной должен быть определенной температуры. Лекарства, даже самые безобидные, которые разрешил терапевт, он выбросил, заменив их какими-то «проверенными» травяными сборами от знакомого гомеопата, от которых Эмму лишь сильнее тошнило. — Саша, я всего лишь чихнула два раза, — пыталась она возражать, чувствуя, как терпение начинает иссякать. — Со мной все в порядке. Дай мне просто отлежаться день. — Ничего нельзя пускать на самотек! — его голос звучал напряженно, почти истерично. Он стоял над ней с термометром, как над операционным столом. — Любая инфекция сейчас опасна! Любая! Температура есть? 36.9? Это уже субфебрильная! Надо сбивать! — Саша, это нормальная температура! — она уже не могла скрыть раздражения. — У беременных она часто немного повышена. Отстань, пожалуйста! Но он не отставал. Он дежурил у ее кровати, не давая ей уснуть, постоянно поправляя одеяло, ощупывая лоб, заставляя пить свои отвары. Он не позволял ей даже встать в туалет без сопровождения, опасаясь, что у нее закружится голова. На третий день такого «лечения» Эмма почувствовала себя в заточении. Ее горло уже не болело, слабость прошла, но Александр настаивал на продолжении постельного режима. Он отменил ее визит к гинекологу, сославшись на «опасность заразиться в поликлинике». Их первая серьезная ссора на этой почве произошла на четвертый день. Эмма, доведенная до белого каления, решительно встала с кровати и начала одеваться. — Я иду на прогулку с Лией, — заявила она, глядя на него в упор. — Я задыхаюсь в этих четырех стенах. И я здорова. — Ты никуда не идешь! — он встал между ней и дверью, его лицо исказила гримаса страха и гнева. — На улице минус пять! Ветер! Ты только что болела! Это безответственно! — Безответственно — это держать меня здесь, как узницу! — ее голос зазвенел. — Я не кукла, Александр! Я живой человек! И я лучше знаю свое тело! — Знаешь? — в его голосе прозвучала ядовитая нота, которую она раньше не слышала. — Ты действительно так думаешь? А тело в свою прошлую беременность ты тоже «знала»? Тело Реббеки? Воздух в спальне вымер. Эмма застыла, словно ее окатили ледяной водой. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых сначала было недоумение, а потом медленно, как лава, стала подниматься непереносимая боль и ярость. — Что... что ты сказал? — ее голос был шепотом, полным смертельной обиды. Александр понял, что перешел грань, но отступать было поздно. Его собственный страх и ярость затмили разум. — Я сказал, что у тебя уже был печальный опыт! — выкрикнул он, не в силах остановиться. — Ты потеряла ребенка! А Лию... Лию ты даже не рожала! Так что не рассказывай мне, что ты «все знаешь» о беременности! Я пытаюсь уберечь тебя! Уберечь нашего сына или дочь! Каждое слово было как удар ножом. Эмма стояла, не двигаясь, и смотрела на него, и в ее взгляде не осталось ничего, кроме ледяного презрения. Слезы, готовые было хлынуть, высохли, не успев родиться. — Так вот как ты на меня смотришь, — прошептала она, и ее голос был страшно спокоен. — Как на ненадежный инкубатор, который уже однажды испортился. И как на чужую мать для своей дочери. Спасибо, что прояснил. Она медленно сняла с пальца обручальное кольцо с тем самым желтым сапфиром. Камень, который он сравнивал с солнцем, теперь казался куском льда. Она не бросила его ему, не швырнула. Она аккуратно, с мертвой точностью, положила его на комод рядом с ним. — Наше общее будущее, сказал ты? — ее губы искривились в безрадостной улыбке. — Оно только что закончилось. Она развернулась и вышла из спальни. Александр, оглушенный собственными словами, несколько секунд стоял как вкопанный, глядя на кольцо. Потом до него дошло. Он ринулся за ней. — Эмма, подожди! Я не это имел в виду! Я сорвался! Она уже была в гостиной, хватала свой телефон и сумку. Лия, испуганная криками, смотрела на них из-за угла дивана. — Мама? Папа? Вы опять ругаетесь? — Все в порядке, рыбка, — голос Эммы был металлическим. — Мы просто... собираемся в гости. К дяде Марку и тете Мире. Надолго. Иди, одевайся, тепло. — Эмма, нет! — Александр схватил ее за руку. — Мы должны поговорить! Я был идиотом! Я... я не думал! Она вырвала руку с такой силой, что он отшатнулся. — Думал. Ты сказал именно то, что думал. Все эти месяцы. Ты просто прятал это за сладкими словами и подарками. А сейчас твой истинный страх и твое истинное отношение вылезли наружу. Ты не доверяешь мне. И никогда не доверял. Она прошла в спальню и стала сдергивать с вешалок свои вещи, без разбора запихивая их в чемодан. Александр стоял в дверях, и его охватила странная апатия. Он видел, как рушится все, что он строил, и не находил сил остановить это. Его собственная боль и горечь затмили все. — И что? — его голос прозвучал глухо и устало. — Опять в бега? К маме и папе? В свой уютный, предсказуемый провинциальный мир, где нет места сложным людям вроде меня? Эмма остановилась и медленно повернулась к нему. В ее глазах не было ни слез, ни гнева. Только пустота. — Да, Александр. Именно так. Потому что в моем «провинциальном мире» меня не считают сломанной вещью, которую нужно постоянно чинить. Меня там любят. И уважают. А здесь... здесь я просто твой очередной проект. Неудачный, как выяснилось. Она захлопнула чемодан и выкатила его в прихожую. Помогла одеться перепуганной Лие, которая уже тихо плакала. — Папа, а ты с нами? — всхлипнула девочка.Александр смотрел на них, и его сердце разрывалось на части. Но гордость, обида и та самая ядовитая мысль — «а что, если она и правы не справится?» — сковали его. — Нет, зайка, — тихо сказала Эмма, не глядя на него. — Папа остается здесь. Она открыла дверь. Холодный воздух ворвался в прихожую. — Эмма, — последняя попытка Александра была слабой и безнадежной. — Не уходи. Пожалуйста. Она обернулась на пороге. Ее лицо было бледным и решительным. — Ты сам все разрушил. Напомнив мне о самом страшном дне в моей жизни. И использовав против меня мою же боль. Этого я не прощу. Никогда. И она вышла. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Александр стоял один посреди огромной, роскошной и вдруг ставшей невыносимо пустой квартиры. Звук захлопнувшейся двери отозвался в тишине, как выстрел. Он медленно опустился на пол в прихожей, прислонился спиной к стене и закрыл лицо руками. В ушах стоял оглушительный звон, а в сердце — ледяная пустота. Он проиграл. Проиграл своим демонам, своему страху, своей неуемной, удушающей любви. И на этот раз он был уверен — пути назад нет. Она не вернется. Он перешел ту черту, за которой прощения не бывает. Он сидел так, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени. Его взгляд упал на кольцо, лежавшее на комоде. Солнце погасло. Его личное солнце только что ушло за горизонт, увозя с собой его дочь и его еще не рожденного ребенка. И он знал, что эта ночь в его душе будет долгой. И, возможно, вечной. ———————— Эмма вела машину по заснеженной трассе механически, почти не видя дороги. Слезы, которые не приходили там, в квартире, теперь текли по ее лицу ручьями, замерзая на щеках. Она сжимала руль так, что кости белели. «Ребекка...» Он назвал имя. То имя, которое они дали своей нерожденной дочери. Имя, которое знала только она и ее бывший муж. Тот самый, чья измена и последующий скандал вызвали тот самый выкидыш. Александр знал об этом из ее доверительных рассказов, из тех ночей, когда она плакала у него на груди, рассказывая о своей боли. И он использовал это. Как оружие. «Лию ты не рожала...» И это. Самый больной вопрос ее жизни. Ее неспособность после потери выносить другого ребенка. Решение взять удочерить малышку. Ту самую Лию, которую Александр так полюбил и которую теперь... теперь, получается, он тоже считал «ненастоящей»? Рыдания душили ее. Она свернула на обочину, заглушила двигатель и, положив голову на руль, дала волю горю. В салоне раздавались только ее сдавленные всхлипы и тихое сопение Лии на заднем сиденье. — Мама, мы больше не вернемся к папе? — тихо спросила девочка. Эмма вытерла лицо и обернулась. Вид заплаканной дочери заставил ее взять себя в руки. — Нет, котенок. Не вернемся. — Но почему? Он же хороший... Он читал мне сказки... — Иногда хорошие люди говорят очень плохие вещи, — голос Эммы дрогнул. — Так плохо, что это уже нельзя исправить. Она снова завела машину и тронулась в путь. Она ехала домой. Не в ту стеклянную клетку в Москве, которая никогда не была ее настоящим домом. А туда, где пахло яблочными пирогами и дымком из печи. Туда, где ее всегда принимали такой, какая она есть. Где ее раны не тыкали, а лечили молчаливой любовью. Она знала, что будет тяжело. Объяснять родителям. Начинать все с начала. Но сейчас это не имело значения. Ей нужно было место, где можно было бы зализывать раны. И где можно было бы в безопасности родить своего ребенка. Их ребенка. Того, которого Александр так отчаянно хотел уберечь, что в итоге уничтожил все, ради чего это дитя было зачато. Она положила руку на живот, чувствуя знакомый трепет. Шевеление было слабым, но настойчивым. — Все будет хорошо, малыш, — прошептала она. — Я обещаю. Я защищу тебя. От всего. И от твоего отца в том числе. И в этот момент она поняла, что ее решение бесповоротно. Александр Шепс навсегда остался в прошлом. Вместе с его проклятым даром, его деньгами, его славой и его ядовитой, удушающей любовью.