Часть 29. Ни шагу назад

Машина, замерла у подъезда того самого дома, где начиналась её жизнь в этом городе. Эмма заглушила двигатель, и в наступившей тишине стало слышно ее неровное дыхание и тихие всхлипывания Лии с заднего сиденья. Она смотрела на освещенные окна их старой квартиры на третьем этаже, и сердце сжималось от противоречивых чувств. Она вернулась сюда, сломленная и униженная, но с твердым решением в сердце. С трудом вытащив чемодан и взяв за руку подавленную Лию, она поднялась на лифте. Дверь открыла Мирослава, в ярком домашнем халате, с маской для лица на лбу. Ее глаза, сначала широко раскрывшиеся от удивления, мгновенно наполнились тревогой. — Эмма? Боже правый! Лия! Что случилось? Входите, входите скорее! Они вступили в прихожую, и Эмму окутал знакомый, уютный хаос: запах лавандового освежителя для белья, который всегда покупала Мира, вид вешалки, заваленной их общими куртками, и доносившийся из гостиной голос Марка, что-то говорившего по телефону. Услышав шум, Марк вышел в прихожую. Он был в старых тренировочных штанах и футболке, в руке — кружка с чаем. Его взгляд, всегда такой аналитичный и спокойный, мгновенно сфокусировался на заплаканном лице сестры, на чемодане, на испуганных глазах племянницы. Телефон он опустил. — Он? — прозвучал один-единственный, тяжелый, как камень, слог. Эмма, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула, и новые слезы хлынули по ее щекам. Этого было достаточно. Марк молча подошел, взял у нее из рук чемодан, отнес его в сторону, а затем крепко, по-медвежьи, обнял ее, позволяя ей рыдать у себя на груди. Мира в это время помогла Лии раздеться, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Иди, рыбка, в свою комнатку, помоги тете Мире собрать твои игрушки, — мягко сказала она девочке, пытаясь оградить ее от взрослой драмы. Когда первая буря слез немного утихла, они все переместились в гостиную. Та самая, где стоял их общий диван, заваленный подушками, где на стенах висели их общие фотографии — Эмма, Марк, Мира и маленькая Лия. Это был их общий мирок, их крепость, и сейчас Эмма чувствовала себя за ее стенами в безопасности. Мира усадила Эмму в кресло, накрыла ее пледом, тем самым, старым, клетчатым, под которым они всегда коротали вечера с фильмами. Марк стоял у камина (декоративного, но любимого), его лицо было мрачным. — Рассказывай все, с самого начала, — сказал он, и в его голосе не было просьбы, был приказ. И Эмма, запинаясь, всхлипывая, начала свой тяжкий рассказ. Она описывала не просто гиперопеку, а настоящий террор: как Александр выключал Wi-Fi, чтобы она «не облучалась», как тайком выливал в раковину купленный ею травяной чай, считая его «непроверенным», как сидел напротив нее во время еды, следя за каждым куском, и если она брала что-то «запрещенное» его личным диетологом, его лицо искажалось гримасой паники и гнева. — Я превратилась в узника, Марк! В вещь! У меня отняли право на малейшее решение! Я не могла выбрать, что надеть на прогулку, потому что «не по погоде», не могла решить, что хочу на ужин... А вчера... вчера я просто чихнула. И это стало концом. Она подробно, до мельчайших деталей, воспроизвела тот страшный разговор. Свои попытки отстоять свое право на прогулку, его нарастающую истерику, и потом... тот удар ниже пояса. — Он сказал... — голос Эммы сорвался на шепот, и она снова закрыла лицо руками. — Он сказал: «Ты действительно так думаешь? А тело в свою прошлую беременность ты тоже «знала»? Тело Реббеки? Ты потеряла ребенка! А Лию... Лию ты даже не рожала! Так что не рассказывай мне, что ты "все знаешь" о беременности!» В гостиной повисла гробовая тишина. Мира ахнула, прикрыв рот ладонью, ее глаза наполнились слезами не только жалости, но и ярости. Марк медленно, очень медленно поставил кружку на камин. Звук был оглушительным в тишине. — Он... назвал имя Ребекки? — прошипел Марк, и его кулаки сжались так, что кости затрещали. — Эту... эту святыню... твою боль... он использовал как дубину? И Лию... нашу Лию... он посмел? Он резко развернулся и с силой ударил кулаком по стене. Штукатурка слегка осыпалась. — Я убью его. Я не шучу, Эмма. Я возьму машину, и я раздавлю этого подонка. Он не имеет права дышать одним воздухом с тобой после этого. — Марк, нет! — воскликнула Мира, вскакивая. — Это ничего не решит! Ты только все испортишь! — Испорчу? — он обернулся к ней, и его лицо было искажено такой ненавистью, что Мира отшатнулась. — Он морально убил нашу сестру! Он плюнул на память ее ребенка! Он унизил нашу Лию! Что я могу испортить? Его машину? Его карьеру? Ему нужно не это! Ему нужно... — Довольно! — голос Эммы прозвучал неожиданно твердо. Она вытерла слезы и посмотрела на брата. — Не надо. Он не стоит того, чтобы ты из-за него сел в тюрьму. Он... он болен. Его любовь — это болезнь. И я не хочу, чтобы ты марался об него. В этот момент на телефон Эммы пришел видеовызов. Родители. Эмма, сделав глубокий вдох, взяла трубку и поставила телефон на журнальный столик, чтобы все были в кадре. — Доченька! — Анна Петровна сразу увидела заплаканные лица всех троих. Ее улыбка мгновенно сменилась маской ужаса. — Детки, что случилось? Вы все плачете? Где Лия? — Лия в своей комнате, мам, с ней все в порядке, — начала Эмма, но голос снова подвел ее. — С Эммой не в порядке, — мрачно вступил Марк, наклоняясь к камере. — Ее недо муж... этот псих... он перешел все границы. И Марк, сжато, но емко, изложил родителям суть произошедшего. Он не кричал, но каждое его слово было будто высечено из камня. Когда он произнес про «Ребекку» и про «Лию ты не рожала», на том конце провода воцарилась мертвая тишина. Лицо Дмитрия Анатольевича стало багровым. — Так... — он просипел, и его могучее тело напряглось. — Значит, он тронул ее... тронул память нашего внука... нерожденного. И нашу Лию... нашу кровную! Он посмел усомниться в ее материнстве? — Дмитрий, успокойся, — тихо сказала Анна, но ее собственная рука дрожала, прижимаясь к губам. По ее лицу текли беззвучные слезы. — Эмочка... детка моя... Как же он тебя... как он посмел? — Он не посмел, мама, — с ледяной яростью в голосе сказала Эмма. — Он это сделал. И для меня все кончено. Окончательно и бесповоротно. — И правильно! — громовым голосом сказал Дмитрий. — Ни шагу назад к нему! Ты слышишь, дочь? Ни шагу! Пусть подавится своими миллионами! Ты приезжай домой, к нам. Мы тебя поднимем, выходим. И Лию, и нового малыша. — Я пока останусь здесь, папа. С Марком и Мирой. Мне нужно... прийти в себя. — Оставайся, конечно, — кивнула Анна, вытирая слезы. — Вы там втроем, вы сила. А мы на подхвате. Если что, мы в любой момент приедем. После звонка в квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Решение было принято. Общее и бесповоротное. —————————— Тем временем в московской квартире Александра царил хаос, отражавший хаос в его душе. Первоначальное оцепенение сменилось не яростью, а холодной, всепоглощающей черной яростью. Он не видел сломанной вазы на полу, не видел беспорядка. Он видел лишь ее уход. Ее предательство. Он ходил из комнаты в комнату, и каждая вещь напоминала ему о ней. Ее книга на тумбочке. Ее халат на крючке в ванной. Рисунок Лии на холодильнике. «Как она посмела? Уехать! Сделать это снова! Бросить меня, когда я... когда я пытался ее защитить!» Ему позвонил Олег. Александр, не глядя, взял трубку, его голос был хриплым от бессонницы и выпитого виски. — Что? — это прозвучало как рык. — Саш, я только от Миры. Я все знаю. Брат, что ты натворил? — голос Олега был не упрекающим, а... жалобным. Полным боли. — Что я натворил? — Александр замер посреди гостиной. — Я? А что сделала она? Она ушла! Она бросила меня! Взяла Лию и уехала! И она носит моего ребенка! — Она уехала, потому что ты своими словами выжег в ней все чувства! — Олег повысил голос. — Ребекка, Саш! Ты вспомни, что ты сказал! Ты ударил в самое сердце! В самую незаживающую рану! И Лию... Боже, как ты мог про Лию такое сказать? — А что? Это правда! — закричал Александр, и его голос сорвался. — Это все правда! Она не уберегла своего ребенка! А этот... наш... я должен был уберечь! А она, своим упрямством, своим непониманием... Она лезла под холодный ветер, рисковала! Я должен был ее остановить! Любой ценой! — Ценой ее достоинства? Ценой ее души? — в голосе Олега послышались слезы. — Да проснись ты! Ты не защищал ее, ты уничтожал! И сейчас ты все потерял! И знаешь что? Я на ее стороне! Потому что она права! На все сто! Александр онемел. Он ожидал, что брат поймет. Что брат, который всегда был на его стороне, поддержит его в этой борьбе с несправедливым миром. — Так... — его голос стал тихим, ядовитым. — Значит, ты тоже с ними? Мой родной брат предает меня ради какой-то... девчонки, которую мы приютили из жалости? — Не смей так о ней говорить! — проревел Олег. — Она не «девчонка»! Она твоя почти жена! И она стала мне сестрой! А ты... ты ведешь себя как последний эгоистичный ублюдок, который не может справиться со своими тараканами! Извинись перед ней! Сейчас же, пока не поздно! — Ни за что! — Александр с силой швырнул телефон на диван. Он не разбился, но удар был оглушительным. — Она сама во всем виновата! Она ушла! Она сделала свой выбор! И если она думает, что я снова буду ползать перед ней на коленях, то она ошибается! Пусть валит в свой провинциальный городишко и рожает там одна! Я от него отказываюсь! Слышишь? Отказываюсь! Олег несколько секунд молчал, а потом тихо, с презрением сказал:— Ты сейчас просто жалок, Саш. И я не знаю, сможем ли мы после этого разговаривать. Щелчок в трубке прозвучал как приговор. Александр остался в полной тишине, его грудь вздымалась. Он был абсолютно один. И его гордыня, раздутая до небес, была его единственным спутником. Час спустя зазвонил стационарный телефон. Александр, не глядя, взял трубку. — Алло? — его голос был безжизненным. — Сашенька, — послышался спокойный, но жесткий голос Людмилы Шепс. — Мы только что говорили и с Эммой, и с Олегом. Александр сжал трубку.— И что? Все уже составили обо мне свое мнение? — его тон был вызывающим. — Мнение составила твоя жена, — холодно парировала Людмила. — И это мнение... заставило меня плакать, сынок. Я плакала от стыда. За тебя. Александр почувствовал, как его обдает ледяной волной. Мать никогда с ним так не говорила. — Что ты позволил себе сказать? — продолжала она. — Ты воспользовался ее болью, ее доверием, и ударил ей в сердце. Ты осквернил память ее нерожденной дочери. И ты усомнился в ее праве быть матерью Лии. Лии, которую она любит больше жизни. Мы... мы уже полюбили Эмму, Сашенька. Как свою дочь. И мы ждали этого ребенка. А ты... ты все разрушил одним махом. Своим эгоизмом. Своим страхом. В трубке послышался голос Олега-старшего, глухой и уставший: — Сын, мы не ожидали от тебя такого. Мы думали, ты стал мудрее. Стал мужчиной. А ты... ты ведешь себя как испорченный ребенок, который, не получив игрушку, ломает всю песочницу. — Я ничего не сломал! — попытался возразить Александр, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Упрек родителей бил больнее всего. — Ты сломал свою семью, — безжалостно констатировала Людмила. — И сейчас ты должен ее собрать. Но я не знаю, как. Потому что то, что ты сказал... это не прощается простым «извини». Тебе придется пройти очень долгий путь, чтобы искупить это. Если ты вообще на это способен. — Мне не нужно ничего искупать! — взорвался он снова, отчаянно цепляясь за свою разрушительную позицию. — Она мне больше не жена! И этот ребенок... этот ребенок мне не нужен! Вы поняли? Не нужен! Он бросил трубку, не дослушав ответа. Он остался один в огромной, темной квартире. Гнев постепенно сменялся леденящим душу осознанием. Осознанием того, что он остался один. Без брата. Без родителей. Без жены. Без дочери. Без своего нерожденного ребенка. Его крепость рухнула, и он стоял среди руин, которые создал собственными руками. —————————— Вернувшись в свою старую комнату, которую она когда-то делила с Лией, Эмма почувствовала странное успокоение. Здесь все было знакомо до боли. Старый письменный стол, за которым она проверяла тетради, плакат с видами Лондона, книжная полка, забитая педагогической литературой и романами. Это был ее уголок. Ее территория. Она стала неспешно разбирать вещи из чемодана. Механические движения помогали упорядочить хаос в душе. Вдруг дверь приоткрылась, и на пороге появилась Лия, в своей детской пижамке с единорогами, с большими, полными слез глазами. — Мама, а папа к нам приедет? — снова спросила она, вцепляясь в косяк двери маленькими пальчиками. Эмма обернулась. Она подошла к дочери, присела перед ней, чтобы быть с ней на одном уровне, и взяла ее за руки. — Лия, слушай меня очень внимательно, — сказала она, глядя девочке прямо в глаза. Голос ее был мягким, но в нем не было места для компромиссов. — Александр... он больше не твой папа. Ты не должна его так называть. Он сказал маме такие ужасные слова, что мы не можем больше быть с ним одной семьей. Он не хочет быть твоим папой. И не хочет быть папой малыша, который живет у меня в животике. Мы теперь сами. Мы — твоя семья. Я, ты, малыш, дядя Марк и тетя Мира. Больше нам никто не нужен. Лия смотрела на нее, и ее детский ум пытался понять эту взрослую, жестокую логику. Ее губы задрожали. — Но он... он же любил меня... — прошептала она. — Иногда люди, которые говорят, что любят, могут делать очень больно, — Эмма с трудом сглотнула ком в горле. — И мы должны уходить от таких людей. Чтобы они больше не могли нас ранить. Ты поняла меня, рыбка? Лия молча кивнула, но в ее глазах читалось недоумение и боль. Она не поняла до конца, но почувствовала окончательность. Когда Эмма уложила ее в кроватку и вышла из комнаты, она услышала, как девочка, уже засыпая, снова прошептала: «Папа...» Выйдя на кухню, Эмма застала Марка и Миру за тихим, серьезным разговором. Они смолкли при ее появлении. На столе стоял чайник, и Мира молча налила ей кружку ромашкового чая. — Я все обдумала, — сказала Эмма, садясь за стол. Ее лицо, несмотря на усталость и следы слез, выражало непоколебимую решимость. — Я остаюсь здесь. Навсегда. Я рожу этого ребенка и буду воспитывать его одна. Без помощи Александра. Я не возьму от него ни копейки алиментов. Ни на этого ребенка, ни на Лию. Мы справимся сами. — Эмма, это слишком радикально, — осторожно начала Мира. — Ты не должна отказываться от материальной помощи. Это его прямая обязанность, по закону. — Его обязанность? — Эмма горько усмехнулась. — После того что он сказал? Он назвал моего нерожденного ребенка... я даже не могу повторить это слово! Нет. Я не возьму от него ничего. Ни цента. Я буду работать, мы будем экономнее... но его денег в этом доме не будет. Никогда. Марк молча смотрел на нее, его взгляд был полон одобрения и гордости. — Хорошо, — сказал он просто. — Значит, так. Ты здесь. Это твой дом. Наш общий дом. Мы с тобой. До конца. Мира поможет с Лией и с тобой, когда ты будешь в декрете. Мы справимся. Впятером. — Он имел в виду их троих, Лию и будущего малыша. Эмма почувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы, но на этот раз — слезы благодарности и облегчения. Она протянула руки через стол, и Марк, и Мира взяли их в свои. Они сидели так, три родные души, сплетенные воедино общей болью и общей решимостью. Она положила свободную руку на живот, чувствуя знакомый, настойчивый толчок. Это было не просто шевеление. Это был ответ. Обещание новой жизни. Жизни, в которой не будет места страху, унижениям и той ядовитой, удушающей пародии на любовь, что предлагал Александр Шепс. Она справится. Ради себя. Ради Лии. Ради этого крошечного, ни в чем не повинного существа. Она вычеркнет его из своей жизни. Полностью и навсегда. И впервые за этот бесконечно долгий день, в ее сердце, среди обломков, зародился крошечный, но устойчивый огонек надежды.