Глава 30. Букет лжи и пощечины.

Утро начиналось не с нежного поцелуя и шепота «Доброе утро, мое солнце», а с тихого шума на кроватке, где Лия уже вовсю вела диалог со своим плюшевым драконом. Эмма открывала глаза и на несколько секунд забывалась, ожидая увидеть очертания панорамных окон и силуэт Александра на подушке рядом. Но вместо этого ее взгляд упирался в знакомый узор на обоях ее старой комнаты, в постер с Егором Кридом, приколотый над столом. Сердце сжималось от короткого, острого спазма боли и потери, но затем она делала глубокий вдох, и запах кофе, доносившийся с кухни, возвращал ее в реальность. Ее реальность. Без него. Она поднималась с кровати, ее живот уже был заметно округлен, и каждое утро она задерживала на нем взгляд, шепча: «Все хорошо, малыш. Мы дома». Затем шла к Лие, чтобы включаться в ее уже начавшуюся игру. — Дракон говорит, что хочет на завтрак вафли! — объявляла Лия, серьезно глядя на мать. — А мама говорит, что сначала нужно умыться и одеться, а потом дракон получит свои вафли, — улыбалась Эмма, чувствуя, как эти простые, привычные ритуалы лечат ее душу. Завтрак на их общей, немного тесной кухне был священнодействием. Марк, уже собранный и бодрый, жарил яичницу или оладьи, Мира нарезала фрукты, Эмма разливала чай. Они сидели вчетвером за столом, заваленным утренними газетами, журналами Миры и раскрасками Лии. Воздух был наполнен болтовней, смехом и спорами о том, кто сегодня моет посуду. — Итак, план на день, — говорил Марк, отодвигая тарелку. — Эмма, у тебя в два часа прием у гинеколога. Я отвезу тебя. — Марк, я сама могу доехать на такси, — протестовала Эмма. — Молчи. Едешь со мной. Это не обсуждается, — он говорил это без суровости, с такой братской заботой, что спорить было бесполезно. Мира в это время собирала Лию в сад. — Лия, солнышко, не забудь свою поделку, ты же хотела показать воспитательнице того самого розового слона. — Он не розовый, он фламинговый! — поправляла ее Лия с важным видом. После их ухода в квартире наступала тишина. Эмма и Марк оставались вдвоем за столом с недопитым чаем. — Как ты? — спрашивал он прямо, глядя на нее своими пронзительными глазами. — Держусь, — отвечала она, и это была правда. День за днем она становилась сильнее. Его слова все еще жгли, как раскаленный уголь где-то глубоко внутри, но она училась с этим жить. Она не плакала каждую ночь. Теперь она злилась. И злость была лучшим лекарством от боли. — Он звонил? — Марк знал ответ, но спрашивал каждый раз. — Нет. И слава Богу. Я бы трубку не взяла. Марк кивал, его лицо становилось мрачным. — Трус. Наговорил гадостей, а теперь боится посмотреть в глаза последствиям. Ты права, Эм. Он тебе не нужен. Ни в каком виде. Позже, когда Марк уходил на работу, а Эмма оставалась одна, она занималась домом. Она стирала, гладила, готовила ужин. Эти простые, почти медитативные занятия успокаивали ее. Она стояла у плиты, помешивая суп, и чувствовала шевеления малыша. Это были уже не робкие трепетания, а уверенные, сильные толчки. — Ты сильный, — говорила она вслух, положив руку на живот. — Мы с тобой сильные. Мы справимся. Она не позволяла себе думать о том, что Александр пропускает все это. Первое УЗИ, на котором было видно не просто пятнышко, а маленького человечка, первое сердцебиение, которое она уже чувствовала своим собственным пульсом. Он сделал свой выбор. Он отказался от всего этого. И она вычеркивала его из этой картины своего материнства. Вечерами они собирались все вместе. После ужина Марк часто садился с Лией играть в настольные игры, например, детское «Лото». Мира и Эмма в это время мыли посуду или просто сидели на диване, разговаривая. — Как ты себя чувствуешь, физически? — спрашивала Мира, по-сестрински внимательная. — Уже лучше. Прошла та ужасная тошнота. Теперь только спина ноет иногда и ноги отекают к вечеру. — Это нормально. Нужно больше отдыхать. Не вздумай таскать тяжести. Марк! — она поворачивалась к брату. — Ты завтра принесешь из магазина те большие пакеты с крупами, да? — Конечно, — он не отрывался от игры. Перед сном Эмма укладывала Лию. Это был их особый ритуал. Они читали сказку, а потом лежали в темноте и разговаривали. — Мама, а малыш будет жить в нашей комнате? — спрашивала Лия. — Да, котенок. Мы поставим для него маленькую кроватку вот тут, рядом с твоей. — А он будет плакать? — Конечно. Все малыши плачут. Но мы с тобой будем его успокаивать. Ты мне поможешь? — Я буду ему петь песни, — серьезно говорила Лия. — Как ты мне пела. Иногда, уже почти засыпая, девочка бормотала: «Папа... хотел бы увидеть...» Эмма не поправляла ее в такие моменты. Она просто гладила ее по волосам, чувствуя, как сжимается сердце. Она не могла вырвать Александра из памяти дочери силой. Только время могло стереть эти воспоминания или сделать их менее болезненными. Однажды вечером, когда Лия уже спала, а Эмма легла в свою кровать с книгой, за ее дверью послышался приглушенный разговор Марка и Миры. Они думали, что она не слышит, но дверь была неплотно прикрыта. — ...не должен был так поступить, ясно, но я все равно не могу поверить, что он просто сдался, — говорила Мира. — Ни одного звонка. Ни одной попытки. — А что он может сказать? — голос Марка был резким. — «Прости, я был сволочью»? Это не исправит того, что он сказал Эмме. Некоторые вещи не прощаются. Он сам это понял и отступил. И правильно сделал. Эмме без него лучше. — Но ребенок... У малыша не будет отца. — Лучше вообще без отца, чем с таким, — безжалостно парировал Марк. — Он показал свое истинное лицо. Эгоистичное, жестокое. Он считал Эмму своей собственностью, которую можно ломать, если она не слушается. Ребенку не нужен такой пример. Мы справимся. Мы будем ему и матерью, и отцом, если понадобится. Эмма слушала, и слезы текли по ее вискам, впитываясь в подушку. Но это были не слезы тоски по Александру. Это были слезы благодарности. Благодарности за эту безусловную поддержку, за эту готовность быть ее стеной. На следующее утро она проснулась с еще более твердым решением. Она была не жертвой. Она была главой своей маленькой семьи. Она позвонила в свою бывшую школу и договорилась о возможности взять удаленные заказы на проверку тетрадей и подготовку методических материалов. Деньги были нужны, и она была полна решимости обеспечить себя и детей сама. Шли недели. Живот Эммы рос, и вместе с ним росла ее внутренняя сила. Она вместе с Марком и Мирой переставила мебель в их общей комнате, освобождая место для колыбели. Они ходили по магазинам, выбирали маленькие ползунки, пеленки. Это было счастливое, волнующее время, несмотря на все, что произошло. Они сознательно выстраивали свою жизнь, свое гнездышко, и в нем не было места для призрака Александра Шепса. Как-то раз, гуляя с Лией в парке, Эмма почувствовала особенно сильный, ритмичный толчок. Малыш будто барабанил изнутри. Она остановилась, прижала руку к тому месту и улыбнулась. Она представила его — сильного, здорового, упрямого. Их с Александром ребенка. Но теперь — только ее. — Все будет хорошо, — прошептала она, глядя на смеющуюся Лию, катающуюся с горки. — Я сделаю так, чтобы у вас все было хорошо. И она верила в это. Каждым своим действием, каждым принятым решением, каждой слезой, которую она больше не позволяла себе проливать, она строила новую жизнь. Жизнь, в которой не было места для человека, разбившего ее сердце в пыль. Он стал частью прошлого. А ее будущее было здесь, в этой квартире, полной любви, поддержки и упрямой, побеждающей все невзгоды, жизни. ————————— Три месяца. Десять дней. Для Александра Шепса это время растянулось в одно сплошное, темное полотно, сотканное из виски, бессонных ночей и гнетущего осознания собственной чудовищной ошибки. Первые недели он прожил в состоянии яростного отрицания. Он был прав! Он защищал своего ребенка! Эмма была безрассудна, а он – единственный, кто видел опасность! Но стены его роскошной квартиры стали давить на него. Бездушный лоск интерьера, который он когда-то считал воплощением успеха, теперь казался ему фальшивым и пустым. Ее книги, случайно забытая заколка, детский рисунок на холодильнике – все это стало немым укором. Его брат, Олег, первое время пытался достучаться. Но их разговоры заканчивались ссорами. — Саш, опомнись! Ты же не дурак! — Олег влетел в его кабинет как ураган, спустя месяц после разрыва. — Ты сидишь тут, в своем замке из самобичевания, а она там, одна, беременная, с ребенком на руках! Твоим ребенком! — Она не одна! У нее есть ее идеальная семья! — рычал Александр, отворачиваясь к окну. Его лицо было осунувшимся, щетина прорастала сединой, которой раньше не было. — Марк и Мира... они всегда были для нее важнее меня. — Конечно, они ведь брат и сестра. И потому что они не ломают ее через колено! Потому что они любят ее, а не свою искаженную идею о ней! — Олег с силой стукнул кулаком по столу. — Ты думаешь, я не вижу, как ты страдаешь? Но это ничто по сравнению с ее болью! Ты ударил по самому больному, брат! По тому, что даже время не до конца лечит! — Отстань от меня! — кричал Александр в ответ, его голос срывался на хрип. — Ты всегда был на ее стороне! Убирайся! И Олег уходил, хлопая дверью. Но он не сдавался. Он звонил снова и снова, пока Александр не стал просто бросать трубку. Давление оказывали и родители. Людмила Шепс звонила раз в неделю. Ее голос был спокоен, но каждое слово било точно в цель. — Сашенька, я чувствую твою энергию. Она черная, как смола. Она тебя съедает изнутри. Ты разрушаешь себя. И ради чего? Ради своей гордыни? — она делала паузу, давая словам просочиться в его сознание. — Мы говорили с Эммой вчера. У малыша все хорошо. Он сильно пинается. Лия выучила новое стихотворение. Они живут своей жизнью. А ты... ты просто призрак в этом доме. — Мама, хватит... — он умоляюще говорил в трубку, чувствуя себя маленьким мальчиком. — Не будет «хватит», пока ты не станешь мужчиной и не признаешь свою ошибку, — безжалостно продолжала она. — Твоего отца тошнит от твоего поведения. Он говорит, ты недостоин носить фамилию Шепс, если не способен отвечать за свои слова. И вот, в одно холодное утро, глядя на свое отражение в зеркале — изможденное, постаревшее лицо, потухшие глаза — он сдался. Стена гордыни, которую он так отчаянно строил, рухнула, похоронив его под обломками осознания. Они были правы. Все. Олег, родители. Он был слепым, эгоистичным идиотом. Его страх, его одержимость контролем уничтожили единственное настоящее, что у него было. Он побрился. Впервые за несколько недель. Одел чистую, темную рубашку. И поехал в самый дорогой цветочный магазин в городе. Он купил не просто букет. Он купил целую оранжерею белых фрезий и эвкалипта. Ее любимые. Цветы, которые пахли нежностью и тем утром после их примирения. Дорога к дому Марка и Миры показалась ему путем на эшафот. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Он стоял у знакомой двери, с этим огромным, нелепым букетом, и несколько минут не мог нажать на кнопку звонка. Он боялся. Боялся ее взгляда, ее ненависти. Он нажал. Внутри послышались шаги. Дверь открыл Марк. Его лицо, обычно такое сдержанное, исказилось гримасой чистого, беспримесного гнева. Он увидел Александра, и его глаза сузились до щелочек. — Ты... — это было не слово, а рычание. — Убирайся. Сейчас же. — Марк, мне нужно поговорить с Эммой, — голос Александра дрожал, он пытался сохранить достоинство, но это плохо получалось. — Пожалуйста. Всего на пять минут. — Три месяца! — закричал Марк, его голос прорвался через всю прихожую. — Где ты был три месяца, а? Когда она плакала каждую ночь? Когда ее тошнило? Когда она одна ходила по врачам? Когда она в страхе ждала УЗИ, боясь, что из-за стресса, что ты ей устроил, с малышом что-то не так? Где ты был?! Ты сейчас приперся с цветами, как последний паяц, и думаешь, что все решится? Из гостиной вышла Эмма. Она была в простом домашнем платье, подчеркивающем ее округлившийся живот. Ее лицо было бледным и абсолютно спокойным. Ни тени волнения, ни гнева. Только ледяное, бездонное спокойствие. — Марк, пусть войдет, — сказала она тихо. — Эмма! — Марк обернулся к ней, не веря своим ушам.— Я сказала, пусть войдет. Я хочу это послушать. Марк с ненавистью посмотрел на Александра, но отступил, пропуская его в прихожую. Александр переступил порог, его взгляд прилип к Эмме. Он смотрел на ее живот, на ее лицо, и его охватила такая волна стыда и боли, что он едва устоял на ногах. — Эмма... — он начал, протягивая ей букет. Цветы дрожали в его руках. — Я... я приехал просить у тебя прощения. Я был слеп. Я был жестоким, эгоистичным ублюдком. Все, что я сказал... это была неправда. Я... я просто сходил с ума от страха потерять тебя. Потерять нашего ребенка. Он говорил, запинаясь, его речь была скомканной, полной самоуничижения. Он говорил о своем одиночестве, о своем раскаянии, о том, что готов на все, чтобы все исправить. Эмма слушала его, не перебивая. Ее лицо оставалось каменным. Когда он закончил, в прихожей повисла тягостная пауза. — Ты все сказал? — ее голос был тихим и ровным, словно она спрашивала о погоде. — Да... — выдохнул Александр, в его глазах затеплилась надежда. Может быть... может быть, есть шанс? — Хорошо, — сказала Эмма. — Теперь послушай меня. Ты не извиняешься. Ты констатируешь факты. Да, ты был ублюдком. Да, ты был жесток. И да, ты сказал то, что нельзя простить. Ты не боялся потерять нас. Ты боялся потерять контроль. И когда ты его потерял, ты решил уничтожить меня морально. Ты использовал мою самую страшную боль как оружие. И знаешь что? — Она сделала шаг вперед. — Ты преуспел. Ты убил во мне все, что я к тебе чувствовала. Любовь, доверие, уважение. Все. Не осталось ничего. Она посмотрела на букет в его руках, потом снова ему в глаза. — Эти цветы... они пахнут ложью. Как и все твои слова сейчас. И затем, с холодной, отточенной точностью, она со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины был хлестким и громким. Александр ахнул от боли и шока, отшатнувшись. Прежде чем он успел что-то понять, она выхватила у него из рук огромный букет и со всей силы ударила его им по голове и плечам. Стебли ломались, лепестки фрезий осыпались на пол, заполняя воздух своим нежным, теперь ядовитым для него ароматом. — Вон, — сказала Эмма, указывая на дверь. Ее голос не дрогнул. — И не смей приходить сюда никогда. В этот момент у Марка лопнуло последнее терпение. С криком ярости он набросился на Александра. — Я тебя убью! — он рванулся к нему, схватил его за грудки рубашки и прижал к стене. — Ты посмел тронуть ее! Ты посмел поднять на нее руку! — Марк, нет! Я не... я не бил ее! — пытался вырваться Александр, не оказывая сопротивления. Он видел в его глазах настоящую убийственную ярость и понимал, что заслужил ее. — Ты ударил ее больнее, чем любой кулак! — орал Марк, тряся его. — Ты сломал ее! И теперь приполз, как жалкий щенок! Где ты был, когда она нуждалась в поддержке? Где ты был, когда твой ребенок впервые пихнул ее ножкой? Где? Отвечай! — Я знаю! Я виноват! — кричал Александр, пытаясь поймать его руки. — Марк, успокойся! Ради Бога! В этот момент с улицы вернулась Мирослава. Увидев картину в прихожей — растерзанный букет на полу, Марка, пытающегося задушить не сопротивляющегося Александра, и бледную, но спокойную Эмму, — она все поняла. Ее лицо, обычно доброе и мягкое, исказилось презрением. Она бросила сумки, подошла к Александру и, пока Марк его держал, со всей силы влепила ему пощечину с другой стороны. — Это за Лию, — прошипела она, и в ее глазах стояли слезы гнева. — И за малыша. Чтобы ты знал, каково это — когда тебя предают те, кто должен защищать. Марк, немного остыв от шока, отпустил Александра. Тот, получив две пощечины, стоял, пошатываясь, его лицо горело, а душа была разорвана в клочья. Он смотрел на Эмму, умоляя, но видел в ее глазах только сталь. — Эмма... — он попытался в последний раз. — Я... я понимаю, что не заслуживаю прощения. Но... ребенок. Пожалуйста... позволь мне... видеться с ним. Приходить. Я буду тихим, я буду просто смотреть. Я буду помогать... — Нет, — ее ответ был простым и окончательным, как удар топора. — Ты отказался от этого ребенка. Своими словами. Ты сказал, что он тебе «не нужен». Я тебя услышала. И я исполняю твое желание. У этого ребенка не будет отца. Это твой выбор. Теперь живи с ним. Она открыла дверь. Снежный холодный воздух ворвался в прихожую. — Уходи, Александр. И не возвращайся. Если ты появишься здесь снова, Марк позвонит в полицию. И я лично все расскажу обо всем, включая твои милые высказывания. Тебе ведь не нужен еще один скандал, правда? Он посмотрел на нее, на ее непреклонное лицо, на ненавидящие лица Марка и Миры, на лепестки ее любимых цветов, растоптанные на полу. Он все понял. Это был конец. Настоящий, бесповоротный конец. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел за дверь. Дверь закрылась за ним. Он стоял на лестничной площадке, прислонившись лбом к холодной стене, и его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он проиграл. Проиграл все. Ее любовь, свою дочь, своего нерожденного сына, уважение брата и родителей. И все из-за своей чертовой гордыни и страха. Внутри квартиры Марк обнял Эмму за плечи. — Все хорошо? — тихо спросил он. — Да, — ответила она, и впервые за этот день ее голос дрогнул. Но это были не слезы слабости. Это были слезы освобождения. — Теперь все действительно хорошо. Он больше не наш проблемы. Она посмотрела на лепестки на полу.— Выметите это, пожалуйста. И проветрите. Здесь пахнет ложью. Александр же спустился вниз, сел в свою дорогую машину и просто сидел, глядя в пустоту. Он знал, что его ждет пустая квартира, пустая жизнь и вечное раскаяние. Он получил по заслугам. И это осознание было горше любой пощечины.