Глава 8. Фантомные касания

      Следующие несколько дней в лаборатории прошли под знаком тягостного, невысказанного перемирия. Сцена с колонкой висела в воздухе незримым призраком, меняя саму ткань их взаимодействия. Елена была чуть более сдержанна, её приказы звучали менее резко, а взгляд, которым она следила за его работой, приобрёл новую, непроницаемую глубину. Драко же, в свою очередь, ловил себя на том, что замирает, когда она проходит мимо, вдыхая запах её духов, смешанный с запахом спирта. Он вспоминал шёпот у уха и холодок ленты на запястьях. И каждый раз по его спине пробегал противный, сладкий холодок.              Именно в этот момент в их хрупкий мир решил ворваться Артём.              Он появился в лаборатории с букетом дорогих, безвкусно ярких роз и сияющей улыбкой, направленной исключительно на Елену.       — Лена! — его голос прозвучал слишком громко для святилища науки. — Поздравляю с успешным утверждением темы твоей кандидатской диссертации! Я слышал, комиссия была в восторге. Позволь пригласить тебя в новый французский ресторан? В качестве награды.              Елена, стоя у шейкера, медленно выпрямилась. На её лице не было ни радости, ни раздражения. Лишь усталое терпение.       — Артём, спасибо. Но у меня отчёт ещё не дописан, а сроки по гранту горят. И, как видишь, — она кивнула в сторону Драко, — у меня есть другие обязанности.              Артём, наконец, заметил Драко. Его взгляд скользнул по нему с лёгким пренебрежением.       — А, твой стажёр. Ну, мы сходим ненадолго. Пару часов. Ты заслужила отдых.              В этот момент Драко, который как раз промывал гель после электрофореза, с такой силой нажал на бутылку с дистиллированной водой, что струя брызнула мимо стакана и окатила его собственные ботинки. Он сделал это не нарочно. Но ярость, внезапно подкатившая к горлу при виде этого наглого ухажёра и его цветов, сделала его движения резкими.              Елена бросила на него короткий взгляд.       — Аккуратнее, Малфой. Воды в лаборатории и так хватает.              Артём снисходительно усмехнулся.       — Да, похоже, тебе ещё много чему нужно научиться, друг. — Затем он снова повернулся к Елене, наступая. — Ну что, Лена? Сходим вместе хоть выпить кофе?              Драко не видел её лица, но почувствовал, как напряглась её спина. Он видел, как её пальцы сжали край стола. И он внезапно с абсолютной ясностью понял, что она не хочет идти. Что это внимание ей в тягость. И это понимание зажгло в нём странное, первобытное чувство собственности.              — Она сказала, что занята, — прозвучал его собственный голос, низкий и резкий, прежде чем он успел обдумать последствия.              В лаборатории повисла тишина. Артём медленно повернулся к нему, его улыбка стала напряжённой.       — Прости, мы не знакомы настолько, чтобы ты вмешивался в наш разговор.              — Достаточно знакомы, чтобы видеть, что ей это неинтересно, — парировал Драко, чувствуя, как нарастающая злость придаёт его русскому неожиданную беглость. — Или ты не улавливаешь таких нюансов?              Глаза Артёма сузились. Елена резко развернулась. Её взгляд, переходя с Драко на Артёма и обратно, был подобен лезвию бритвы.       — Хватит. Оба. Артём, спасибо за приглашение, но я не пойду. И, пожалуйста, не приноси сюда больше цветов, у половины людей в лаборатории аллергия на пыльцу. Малфой, займись своими пробами и не лезь не в своё дело.              Её тон не оставлял пространства для возражений. Артём, багровея, бросил на Драко убийственный взгляд и, бросив цветы на стол, вышел, громко хлопнув дверью.              Елена посмотрела на Драко. Долгим, тяжёлым взглядом.       — И что это было?              — Правда, — хрипло выдохнул он. — Тебе с ним неинтересно.              — Это моё личное дело, а не твоё, — отрезала она. Но в её глазах, казалось, мелькнуло что-то вроде любопытства. — И в следующий раз, когда ты решишь вступить в бой за мою честь, убедись, что ты хотя бы правильно отфильтровал свои образцы. Понял?              Он кивнул, чувствуя себя одновременно и дураком, и победителем. Она не стала его отчитывать по-настоящему. И это было важно.              Той ночью его сон был беспокойным, насыщенным и мучительно ярким.              Ему снилась лаборатория. Но стерильный свет ламинара был заменён на тёплый, приглушённый полумрак. Он снова был привязан к тому же стулу, но на этот раз ленты были шёлковыми, а не пластиковыми. И Елена стояла перед ним не в халате, а в том самом чёрном кожаном топе и юбке из клуба.              Она медленно приближалась, и её пальцы скользили не по пробиркам, а по его оголённому предплечью. Касание было лёгким, как пух, но оставляло за собой след обжигающего огня. Она наклонилась, и её губы коснулись его шеи чуть ниже уха. Не шептали, а просто прикасались. Дыхание было горячим.              — Ты испортил мою колонку, Драко, — её голос в сне был сладким, как мёд, и ядовитым, как белладонна.              Её руки скользнули по его груди, разрывая воображаемые пуговицы рубашки. Пальцы провели по коже, и всё его тело вздрогнуло от спазма желания. Он пытался пошевелиться, но шёлковые ленты держали его крепко.              — Но я могу тебя простить, — прошептала она, и её губы проследовали по линии его ключицы. — Если ты будешь слушаться. Если будешь хорошим мальчиком.              Она оказалась так близко, что он чувствовал тепло её тела через тонкую кожу её топа. Её колено упёрлось в стул между его ног, и он застонал во сне, беспомощный и возбуждённый до боли.              — Понял меня, Драко? — её шёпот слился с бешеным стуком его сердца.              Он проснулся от собственного стена, резко сел на кровати. Комната была погружена в предрассветную тьму. Простыня была липкой от пота, а его тело всё ещё трепетало от фантомных касаний. Сердце колотилось, как сумасшедшее, а в паху стояла тупая, неудовлетворённая боль.              Он провёл рукой по лицу, пытаясь отдышаться. За окном, в сером свете начинающегося утра, вырисовывалось знакомое здание биофака. Проклятое и прекрасное.              Он снова лёг, уставившись в потолок. Призрачное ощущение её губ на своей коже не отпускало. И он с абсолютной, унизительной ясностью понял, что дело не только в желании. Дело в той абсолютной власти, которую она над ним имела. В той тьме и тишине, куда она его погрузила. И в том огне, который она там зажгла.              Он был в ловушке. Не в лаборатории и не в России. Он был в ловушке своего собственного одержимого желания. И самой ужасной частью было то, что он больше не хотел выбираться.