Глава 11. Протокол смирения

      Ледяная вода обжигала кожу, но Драко не убавлял напор. Он стоял, оперившись ладонями в кафельную стенку душевой кабинки, позволяя струям бить по затылку и плечам. Он пытался смыть всё: запах лаборатории, кислоты и её духов, унижение от очередного провала, и главное — навязчивую, пожирающую его изнутри мысль о ней.              Но вода была бессильна. Под закрытыми веками вспыхивали образы. Её пальцы, ловко орудующие пипеткой. Резкий изгиб брови. Властный тон, не терпящий возражений. «Ты будешь вылизывать. До блеска».              Со стоном он откинул голову назад, вода залила лицо. Одна рука сама потянулась вниз, к болезненному напряжению между ног. Его пальцы сомкнулись вокруг ствола члена, и по спине пробежала судорога. Это был не акт удовольствия. Это была церемония самоуничижения, единственный доступный способ выплеснуть наружу этот яд желания.              Он представил её здесь, в этой тесной, пропахшей сыростью, ванной. Стоящей за его спиной. Её голос, шепчущий прямо в ухо, заглушая шум воды: «Ну что, Малфой? Опять не справляешься?»              Его рука стала двигаться быстрее, грубее. Он представлял, как её рука ложится поверх его руки, теплая и влажная, как она направляет его движения, контролирует каждый сантиметр, каждый стон. «Медленнее. Ты всегда торопишься. Всё портишь».              Другая его рука оперлась о стену, чтобы не рухнуть на колени. Дыхание превратилось в прерывистые, хриплые стоны. Он видел её перед собой: мокрый халат, прилипший к груди, прозрачный, открывающий очертания тела. Её взгляд — не гневный, а преисполненный холодного, научного любопытства, будто она наблюдала за интересным биологическим процессом. Процессом его распада.              «Покажи мне, на что ты способен, мой неумеха».              Его тело выгнулось, позвоночник уперся в холодную кафельную стену. Спазм, мучительный и стремительный, вырвался из него с глухим рыком, заглушенным воем воды. Сперма горячими каплями брызнула на кафель и тут же была смыта в слив.              Он остался стоять, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя вакуум и горький привкус стыда. Физическое напряжение ушло, но ментальное — та одержимость, что грызла его изнутри, — никуда не делась. Она лишь на мгновение притупилась, чтобы с новой силой накатить позже.              Он выключил воду и вышел, наскоро вытерся жёстким полотенцем. В глазах стояла пустота. Он не чувствовал облегчения. Только более глубокое, более отчаянное рабство. Он мастурбировал на неё, на свою наставницу, и этот акт лишь сильнее приковал его к ней.              На следующее утро он пришёл в лабораторию раньше неё. Протёр столы, разложил чистые пробирки, подготовил всё для сегодняшнего эксперимента — вестерн-блоттинга, многочасовой и нудной процедуры. Он действовал как автомат, движимый одной целью — заслужить. Заслужить ещё один взгляд. Ещё одно слово.              Она вошла, и её взгляд скользнул по безупречно чистому рабочему месту. Ничего не сказала. Просто кивнула, и этого было достаточно, чтобы в его груди вспыхнул крошечный, жалкий огонёк.              — Сегодня будем детектировать фосфорилированную форму киназы, — объявила она, уже надевая перчатки. — Много этапов. Любая ошибка — и всё насмарку. Ты будешь переносить белки с геля на мембрану. Медленно. Очень медленно.              Он кивнул, сосредоточив всё своё существо на предстоящей задаче. Его мир сузился до размера геля, лежащего в специальной кассете. Нужно было собрать «сэндвич»: губка, фильтровальная бумага, гель, нитроцеллюлозная мембрана, ещё бумага, ещё губка. Всё это помещалось в аппарат для блоттинга, и под действием электрического поля белки переходили с геля на мембрану.              Он делал всё с болезненной тщательностью, чувствуя, как по его спине ползёт холодный пот. Пальцы, обычно такие уверенные при работе с зельями и порошками, сейчас казались деревянными. Он боялся дышать, боялся пошевелиться.              И всё равно случилось неизбежное. Когда он аккуратно накладывал мембрану на гель, пытаясь избежать малейших пузырьков воздуха, его локоть задел стоящую рядом бутылку с буфером. Она не упала, но жидкость плеснулась на стол, капля попала на край «сэндвича».              Он замер, смотря на мокрое пятно с ужасом, словно это была язва, разъедающая его последние шансы.              Елена подошла. Молча. Посмотрела на пятно. Потом на него. Её лицо было невозмутимым.       — Выбросишь и начнёшь заново, — произнесла она без всякой интонации. — И за свой счёт купишь новую мембрану. Они недешёвые.              Не крик. Не упрёк. Констатация. И от этого становилось только хуже. Он предпочёл бы, чтобы она кричала. Чтобы она рвала и метала. Эта ледяная рассудительность была куда более безжалостной.              — Я… я нечаянно, — выдавил он, ненавидя себя за это жалкое оправдание.              — В науке нет «нечаянно», — парировала она, уже отходя к своему компьютеру. — Есть «недостаточно аккуратно». Исправляй.              Он выбросил испорченные материалы и начал всё сначала. Каждое его движение теперь было наполнено почти религиозным трепетом. Он представлял, как её глаза следят за ним, и это зрелище было одновременно и пыткой, и стимулом. Он мысленно молился всем богам, которых знал, и тем, которых не знал, лишь бы всё получилось.              Когда он, наконец, закончил сборку и установил кассету в аппарат, он почувствовал себя полностью опустошённым. Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел, как прибор гудит, запуская процесс.              — Сделал? — её голос донёсся сзади.              Он кивнул, не оборачиваясь.              Она подошла и бегло осмотрела аппарат.       — Хорошо, — сказала она. Всего одно слово. Но на этот раз в нём не было безразличия. В нём было… удовлетворение. Как у мастера, чей подмастерье наконец-то справился с простейшей задачей.              И этого оказалось достаточно. Один единственный правильный тон. Вся горечь, вся усталость, всё унижение мгновенно испарились, превратившись в чистый, почти экстатический восторг. Его тело наполнилось странной, пьянящей лёгкостью. Он готов был стоять так вечно — под прицелом её взгляда, в тени её одобрения.              — Спасибо, — прошептал он так тихо, что она, наверное, не услышала.              Но она услышала. И снова этот едва уловимый, почти призрачный изгиб в уголке её губ. На этот раз он был уверен.              Она отошла, оставив его одного с гудящим аппаратом и бешено колотящимся сердцем. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах лаборатории, и поймал себя на мысли, что этот запах, запах её власти и его покорности, стал для него самым желанным ароматом в мире.              Он был её хорошим мальчиком. И в этот момент это было единственным, что имело значение.