16. Цветы

      Солнце взошло, и мир продолжал вращаться, несмотря ни на что.       Альберу пришлось проснуться рано, чтобы ответить на звонок от своей тёти Таши – он внезапно исчез несколько дней назад. Он вкратце упомянул, что будет отсутствовать какое-то время, а затем так и не ответил на другие звонки. Ей пришлось остановиться, когда она увидела его растрёпанное, измождённое состояние. — … — он смотрел на неё через видео-устройство связи и говорил охрипшим голосом. Чхве Хан слушал из угла, сжимая в руках книгу записей.

***

      Кто-то должен был сообщить печальную новость семье Хенитьюзов.       Альберу помог организовать королевский вызов, направив их на виллу Суперкамня. Было тяжело даже смотреть им в глаза, но Розалин и Чхве Хан, с которыми они были наиболее знакомы среди всех, проводили их к его комнате.       А затем оставили одних. — … — Дерут застыл в дверном проёме, и когда его взгляд упал на неподвижную рыжеволосую фигуру, весь его мир рухнул в одно мгновение. — Хён-ним! — его второй и третий дети промчались мимо него вихрем, и герцогиня Виолан крепко сжала его плечо, и он пришёл в себя. — … Мой сын, — медленно произнёс он, наблюдая, как Басен хватает его за плечи и трясёт, более несобранный, чем когда-либо, а Лили опускается на колени, слёзы текут по её лицу, после того как она проверила пульс. Он бросился к его постели. — МОЙ СЫН!       Он схватил его руку и крепко сжал в своей. Она была такой… холодной. Безжизненной и неподвижной. О, когда он стал таким худым? Когда его сын оказался в таком состоянии? Он прижал большой палец к его запястью и не почувствовал ничего. — Нет, нет, нет… — он прижал его запястье к своей щеке. — Пожалуйста, нет, этого не может быть…       Он закрыл глаза и впервые за долгое время помолился. Он умолял и просил любого бога на небесах. Дерут молился. За Кейла.       Так не должно было быть. Не должно. Виолан смотрела на бледное, смертельно бледное лицо своего пасынка и почувствовала, как дыхание застряло у неё в горле. Так не должно быть.       Это был её сын. — …Нет, — тихо сказала она. — Нет. — день, когда умер Кейл, стал днём, когда умерла она. Неважно, что он не был её родным сыном, и неважно, что он раньше был отстранённым, Виолан ценила его как своего, и он был её.       Это был её сын, лежащий неподвижно и безжизненно.       Это был её сын. — …Хён-ним, — Басен опустился на колени. — …Хён.       Казалось, они наконец смогли стать ближе к нему. Казалось, после всех этих лет они наконец куда-то пришли… словно они полагались друг на друга, и Кейл открывался. Они давали обещания. Должно было…       Его глаза наполнились слезами. — …Хён.       Лили снова и снова прижимала палец к его пульсу. Проверяла. Пыталась исправить себя. Эдро учил её, как проверять чей-то пульс… но она неопытна. Она всё ещё ученица, и она может ошибаться. Всё это может быть просто ошибкой…       Вся эта тренировка, вся эта практика… её клятва и её обещание защищать территорию.       Всё это, должно быть, было бессмысленно, если она не смогла защитить даже своего собственного орабони.       Она смотрела на его закрытые глаза, и её зрачки задрожали. Её собственный орабони… — … — Чхве Хан услышал звуки рыданий из-за двери комнаты и молча закрыл глаза.

***

      Они штурмовали храм, как только все проснулись.       Ответы, которые они получили в молитвенной комнате, эхом разносящиеся, не были хорошими. — Нет способа вернуть его. — Сделка — я могу отдать ещё больше своей жизни… — Это вне моей власти. Даже если бы вы предложили всю вселенную… — Голос Бога оборвался. Ничто не может вернуть Кейла Хенитьюза.       Ладони Чхве Хана дрожали, сжимая ножны. — …Его не стало?       …       Бог звучал так, словно колебался. — Он переродится.       Они оживились. — Тогда… — Он не будет помнить свою прошлую жизнь. — Мы заключим сделку, чтобы он смог вернуть воспоминания — это же… если вы не можете вернуть его, вы могли бы по крайней мере сделать это, разве нет? — Я не могу сделать и этого. — Почему!? — Так просто устроено, — сказал он. — Таковы законы равновесия, которые я не могу контролировать.       Прежде чем они успели попросить о чём-то ещё, он исчез.

***

      Время казалось иллюзией. Каким-то обманом. Казалось, будто от него оторвали кусок, важная часть исчезла. Казалось, будто груз, удерживавший его на земле, сняли, оставив его спотыкающимся. Казалось, будто он призрак. Секунды, минуты и часы дня ускользали сквозь его пальцы, оставляя его бесчувственным. Прикованным к месту. Скованным цепями. Простая мысль о том, чтобы сделать шаг вперёд, казалась невозможной. Горе было вором жизненных сил, и сейчас Чхве Хан чувствовал себя онемевшим, мёртвым человеком. — Хватит. — Розалин держала крепче, чем выглядела. Она давила и сжимала его руку, и… когда он успел добраться до тренировочной площадки?       Чхве Хан поднял взгляд. Лок и Розалин встретились с ним глазами. Её глаза выглядели острее, строже. Под ними были тёмные, чёрные круги, и они казались красными и опухшими. Она выглядела невероятно измотанной.       Лок стоял рядом с ней, его высокая осанка ссутулилась, и он выглядел уставшим. Он выглядел так, будто устал плакать, и так, будто устал смотреть, как плачут другие люди. Его усталый взгляд смягчился в беспокойстве, когда он смотрел на Чхве Хана.       Он попытался поднять руку, сжимавшую меч, но хватка Розалин стала крепче. — Прекрати это. — сказала она, звуча так же строго, как и выглядела. — Это… это не способ справиться. — … — Хён, — губы Лока сжались в тонкую линию, когда он посмотрел на свои руки, которые… они были в крови. Когда это случилось? Он вздохнул. — Ты… уже ел? — …       Сила в его руках иссякла, и его меч, который секунду назад был крепко зажат в его руках, свалился на землю при слабом ослаблении хватки. Розалин и Лок обняли его крепко, и казалось, будто они его ловят. — …Ах. — он издал тихий вздох, стоя с руками, обхватившими его в надёжных объятиях. — Я… — когда он начал плакать? — …Мы все скучаем по нему, — пробормотала Розалин ему через плечо. Её руки дрожали. — Мы очень, очень по нему скучаем, и… — она вдохнула дрожащий вздох. — Он… он не хотел бы, чтобы мы причиняли себе вред.       Розалин говорила ровным голосом, но дрожь все равно охватила корейца в конце ее слов. Чхве Хан знал, эта девушка была сильной и очень умной. Он знал, что Розалин была одной из тех, кто понимал Кейла больше, чем кто-либо другой. — Он не хотел бы, чтобы мы пропускали приёмы пищи, — сказал Лок дрожащим голосом. — И он… он, наверное, был бы зол на тебя сейчас, хён.       Ах. — …И ты не можешь пропускать еду, потому что сейчас холоднее, и твоё тело будет сжигать больше энергии, чтобы согреться. Ты уже поел?       Тот человек, который был очень строг в таких вещах, несомненно отругал бы Чхве Хана за тренировки до тех пор, пока его меч не покрылся кровью от ссадин и порезов на ладонях.       Лок, который тоже был очень усерден, наверное, много раз слышал от него подобные выговоры и напоминания.       Этот человек больше не придёт к ним во время тренировок, чтобы отчитать их.       Ах, значит, Кейла не стало. Его действительно, по-настоящему не стало.       Так они стояли долгое время, держась друг за друга и плача. Чхве Хан много плакал. Он плакал и плакал, пока слёзы не иссякли достаточно, чтобы они могли вернуться обратно на виллу. — …Давай после этого пойдём собирать цветы.       Впервые он почувствовал, что может сделать один маленький шаг вперёд, с двумя драгоценными людьми рядом.

***

      Через несколько коротких дней после смерти Кейла Хенитьюза они устроили ему похороны.       Слово «похороны» оставляло горький привкус во рту. Оно казалось неправильным. Казалось… казалось, что так быть не должно.       Раон не хотел отпускать своего человека. Раон никогда, никогда больше не хотел отпускать его. Он не понимал, зачем им нужно это делать. Зачем им нужно забрать его, положить в ящик и затем закопать под землёй. Для него это было непостижимо и нелепо. Для него было немыслимо, что человека, который сейчас лежит на кровати, просто выбросят вот так.       Он не хотел. Нет. — …Малыш.       Нет. Он не хотел этого.       Эрухабен сидел в ногах кровати. Он смотрел на тело Кейла… на его труп, со сложным выражением лица. Хватка Раона на его костлявой, тонкой руке сжалась крепче. Она была холодной. Такой, такой холодной. — Мы собираемся похоронить Кейла. — Почему!? — закричал он, гнев закипая под кожей. — Почему это должно произойти!? Какой в этом смысл!?       Это были честные вопросы.       Какой толк в том, чтобы засовывать его драгоценного человека под землю?       Разве это не жестоко?       Эрухабен смотрел вниз пустым взглядом и поднял другую руку Кейла. Он водил по ней узоры, словно тот мог их чувствовать. — Мы, драконы, существа, близкие к природе, — начал он. — И поэтому, когда мы умираем, мы просто превращаемся в ману и возвращаемся в природу. Так устроено для нас, и это считается прекрасной смертью. — … — Раон смотрел на него, хвост туже обвиваясь вокруг руки Кейла. — Люди не способны на это, — сказал он. — Их тела не могут вернуться в природу самостоятельно, в отличие от нас. — Он снова посмотрел на безжизненную руку Кейла, бережно держа её, словно боясь случайно задеть когтями. — Малыш… знаешь, есть поверье, что люди были созданы из земли. — Из земли?.. Как из грязи?.. — Да, — вздохнул он. — Они верили, что боги высекли их из земли. — Он положил руку Кейла, погладил его кожу и отпустил. — И поскольку они не могут вернуться в природу самостоятельно, их близкие провожают их за них, — мягко проговорил он. — Так же, как мы, драконы, возвращаемся в магию, люди возвращаются в землю. — … — Ну, у них много разных практик, однако, я думаю, это подошло бы ему больше всего. В любом случае, для людей забота друг о друге после смерти — это акт заботы. — заметил Эрухабен, отводя прядь волос с его исхудавшего лица. — Потому что он слабый человек, ему понадобится чья-то помощь, чтобы вернуться в природу. — он закрыл глаза, а затем посмотрел на Раона. — Так что давай проводим его. — …       Ох.       Раон даже не был уверен, что теперь сказать.       Плакать было так, так утомительно. Его глаза болели. Он хотел пожаловаться на это Кейлу и потребовать объятий. Он очень, очень хотел… он хотел…       Эрухабен молча раскрыл объятия и притянул Раона к себе. Это было надёжное, безопасное объятие, окружённое его длинными и свободными белыми рукавами, словно одеялом. Его рука нежно гладила его по спине вверх-вниз, пока Раон уткнулся лицом в его грудь и всхлипывал и плакал снова. — …Верни его мне. Отдай моего человека обратно.       Голос дрожал, как лист на ветру. Он трепетал так, как не было похоже на его обычные слова. В нём не было никакой силы, и он не чувствовался интенсивным. Малыш, который рыдал, сотрясал землю своим гневом, освещал мир своей радостью и извергал энергию, тихо и слабо рыдал в объятиях своего дедушки. Он не чувствовал себя великим, могучим или сильным. Он был просто ребёнком, плачущим в объятиях взрослого.       На его элегантных белых одеждах были сопли, но Эрухабен, казалось, мало обращал на это внимания. Вместо этого он положил подбородок на голову Раона и позволил ему рыдать. До этого человеком, в объятиях которого Раон плакал, всегда был Кейл.       Он открыл глаза и посмотрел на фигуру, неподвижно лежащую на кровати. С руками, которые больше не могли обнимать, голосом, который больше не мог утешать, и глазами, которые больше никогда не смягчатся.       Этот человек был мёртв, и они хранили его слишком долго.       Итак, как только они проводили его, Эрухабен решил, что будет нормально, если он станет для детей местом, где можно поплакать.       Ах, так вот что имел в виду этот ублюдок. — Это может быть большая просьба, но, пожалуйста, защищай их и направляй.       Как хитро, он заманил его в эту роль ещё до того, как тот успел осознать это.       Он ещё раз взглянул на того несчастного ублюдка и не знал, был ли поднимающийся в горле ком смехом или рыданием. В конце концов, это было и то, и другое.

***

      Это должно было случиться. Новость о смерти Кейла распространилась по королевству, как лесной пожар, а затем по всему континенту, и даже на следующий континент, и каждую часть моря.       История о том, как самый доблестный и благородный герой поколения был побеждён не в битве, а смертельной болезнью.       Она потрясла весь мир, как землетрясение.       Горе и необъяснимое, но совершенно болезненное чувство потери коснулось каждого уголка земли, как голод.       Ах, в конце концов, щит сломался. Щит, который стоял неколебимо и защищал весь континент, наконец раскололся.       Это был факт, разбивавший сердца многих.       И наконец, была объявлена дата похорон.

***

— …Это место такое… безупречное, — пробормотал Чхве Хан с того места, где стоял.       Сейчас они находились внутри церкви Бога Смерти. Большинство похорон обычно проводилось этой церковью, потому что, помимо особых благословений ночи, церковь также специализировалась на организации похоронных служб. Чистые белые стены интерьера без единого пятнышка пыли излучали ощущение святости.       Здесь было много людей.       Похороны здесь немного отличались от тех, что Чхве Хан смутно помнил по воспоминаниям. Во-первых, все были одеты в основном в белое. Даже он. По-видимому, такова была традиция, потому что это священный цвет.       В большом зале с высокими потолками светило солнце из высоких окон. Лучи света, не слишком жаркие, но приносящие тепло, касавшееся их кожи, пробивались сквозь стекло и освещали собор.       В то же время за окном медленно падали снежинки. Их кристаллические узоры казались намного чётче на солнце.       Место было украшено цветами, специально сохранёнными с помощью магии. Многие из них были выбраны ими, и многие пришли из сада на вилле. — …       Иногда можно было услышать тихие, мрачные ноты горя, сквозь подавленные рыдания или приглушённый плач, тихо отдающиеся эхом в соборе, как низкое гудение.       Во всём этом была какая-то странная умиротворённость.       Даже в выражении лица Кейла.       Это были похороны с открытым гробом. По-видимому, такова была обычная традиция здесь.       Внутри безупречно белого гроба виднелась копна длинных рыжих волос. Они были аккуратными, расчёсанными тем, кто хотел, чтобы он выглядел хорошо. Его бледная кожа почти сливалась со стенами, державшими его, а запястья были тонкими. Его глаза были мирно закрыты, а губы потеряли цвет. Он был одет в безупречное белое одеяние, похожее на мантию. Его руки были скрещены на груди, а пальцы нежно переплетены друг с другом.       Его гроб, хотя снаружи был безупречно белым, внутри был усыпан цветами. Казалось, будто он спит на кровати из лепестков. Каждый цветок был сорван тщательно и вплетён с заботой. Цвета освещали холодное место, где он покоился. Белая лента, как та, что он всегда носил, аккуратно стягивала его волосы. Она не казалась ни слишком тугой, ни слишком свободной. — …       Казалось, будто весь мир выцвел и вата покрыла его уши. Всё казалось нереальным.       Смерть Кейла казалась нереальной.       Он не хотел, чтобы это было реально.       И всё же он шагнул к гробу, когда подошла его очередь, и пристальнее взглянул на него. Даже если он выглядел так, будто спит, знакомого подъёма и опускания груди не было, и ни одно дуновение дыхания не покидало его губ.       Чхве Хан держал цветок, который он сорвал.       На Западном континенте это был нетрадиционный выбор для похоронных цветов. Так что его выбор, должно быть, казался довольно странным по меркам нормы.       Цветок в руке Чхве Хана был одной белой хризантемой. Это был тот вид цветов, который можно увидеть на похоронах в Корее.       «Давно не видел этот цветок, хотя они иногда растут и здесь», — подумал он, наклоняясь вперёд, чтобы вложить маленький белый цветок между другими. — «Как иронично, что впервые за десятилетия я держу его в руках, чтобы отдать тебе на твоих похоронах?»       Это казалось нелепым до абсурда.       Он поднял одну из бледных рук, сложенных на его груди, бережно, осторожно, словно та была стеклом. Она была такой тонкой. Возможно, из-за болезни, или, может быть, потому что он всегда долго спал и пропускал приёмы пищи, даже после того как его ругали за это.       Его рука была холодной. — …Почему ты ушёл один? — тихо прошептал он голосом, который никто не услышал бы даже в этом эхом отдающемся соборе. Он сжал эту холодную, безжизненную руку крепче. — Разве не было страшно? Наверное, было. Наверное, было холодно, и наверное, было одиноко, потому что ты ушёл и оставил всех в одиночестве рано утром.       Чхве Хан усмехнулся про себя. Единственный раз, когда он проснулся рано, и то ради этого.       У него оставалось одно сожаление. Нет, много сожалений. Но это было самым сильным. — …Жаль, что я не смог остановить тебя, — сказал он. — Жаль, что я не смог схватить тебя за руку, вот так, и жаль, что мы не смогли закутать тебя в одеяла и сидеть рядом с тобой и держать тебя до самого момента, когда ты уйдёшь.       Он взял руку Кейла и прижал её ко лбу, с крошечной надеждой даже поделиться крупицей тепла с кончиками его пальцев. Затем он сказал, тихо, закрыв глаза. — Прости, — сказал он. — …От всего сердца, прости. — его дыхание прервалось. Он не был уверен, за что извиняется. Было много ошибок, много поступков, о которых он сожалел. Чхве Хан был рыцарем Кейла. — Простите, мой господин, — Чхве Хан был союзником Кейла. — Прости, Кейл-ним, — Чхве Хан был другом Кейла. — Прости. Мне так жаль. Я не защитил тебя.       Его тёплые слёзы упали на тыльную сторону ладоней Кейла, скатились с поверхности и потекли по его рукаву. — …Прости… прости… — Даже когда все смотрели на него сзади, он держал тонкую и слабую руку и бормотал извинения снова и снова, тихо переходя в рыдания.

***

      Шаги Он отдавались эхом в большом соборе, когда она подошла к Кейлу. Она также держала за невидимую руку Раона справа, а за левую — своего брата. Она слегка напряглась, увидев Кейла, но тихо выдохнула. — …Эй. — …Кейл-ня.       Раон молча смотрел. Он вздохнула и достала маленькие цветы, которые держала. Она собиралась положить их, но запнулась.       Она осторожно потянулась к его волосам. Они казались мягкими между её пальцами. Она подняла пряди, вынула цветок и начала заплетать. Хонг смотрел на неё несколько ошеломлённо, но тихо последовал её примеру. — Ты… — она закрыла глаза. — На мне то платье, которое ты мне купил, — её руки продолжали двигаться. Она обнаружила, что её мысли текут плавнее, когда она занимается чем-то ещё. — То, о котором я говорила, что тебе не нужно было покупать, но ты всё равно купил. — прошептала она, затем замолчала, словно только что что-то осознав. — …Глупый Кейл.       Хонг слегка переместился, чтобы быть ближе к сестре. Таким образом, он также мог закрыть обзор, чтобы парящие пряди волос, беспорядочно заплетающиеся сами собой, не были видны. Дети снова вплетали цветы в волосы Кейла, как они всегда это делали. — …Знаешь, Кейл-ня, — тихо заговорил Хонг. — У меня был странный сон в то утро, когда ты ушёл.       Цветы, которые они сорвали ранее в тот день, осторожно вкладывались между прядями рыжих волос Кейла. Он не шелохнулся ни разу. — Я слышал твой голос, — сказал он тихим голосом. — Я не мог тебя видеть, но я слышал тебя. — … — Было тепло, а потом тебя не стало.       Косички были почти готовы. — В том сне ты сказал что-то, почти как шёпот… как секрет. Если ты забыл об этом, я напомню тебе ещё раз. — сказал он. — Ты сказал вот что.       Хонг вдохнул, и его голос прозвучал напряжённо. — Ты сказал: «Спасибо, что всё это время хорошо росли». — … — рука Он, расчёсывавшая его волосы, задрожала.       Раон, находившийся по другую сторону гроба, смотрел на Кейла усталыми, печальными глазами. Он выглядел так, будто много думал, и невидимый юный дракон открыл рот, чтобы прошептать. — Глупый слабый человек, — сказал он. Хотя он звучал утомлённо, его голос дрожал, словно все его эмоции нахлынули заново. — Ты всегда так поступаешь. Мы постоянно говорим тебе не делать глупостей, но ты всё равно продолжаешь.       Они знали, что болеть — не глупо. То, что случилось с Кейлом, не было его виной, и он не виноват в своей судьбе.       И всё же Раон был раздражён. — Ты всегда говоришь нам ничего не скрывать, и всегда говоришь жаловаться тебе, если что-то не так. Почему ты ничего нам не сказал? — казалось, будто в горле Раона были камни. — Ты не… ты такой лгун, слабый человек, — он нахмурился, пока его голос дрожал. — Ты такой ужасный ублюдок.       На самом деле ужасным был он сам.       Ужасным был он сам за то, что не заметил. Ужасным был он сам за то, что толкал Кейла, даже когда тот болел. Ужасным был он сам за то, что не осознавал, что тот страдал, даже когда был рядом с ним. Это он, Раон Миру, был ужасным ублюдком за свою жадность и невнимательность.       Он слишком увлёкся своим счастьем, счастьем Кейла, чтобы осознать, что тому больно.       Он шмыгнул носом. — Я не великий и могучий. — его лапки дрожали, когда он вытащил что-то из своего карманного измерения. — Я слабый и глупый дракон. И это единственное, что я могу для тебя сделать.       Раон положил кусок яблочного пирога на кровать из цветов, на которой спал Кейл.       Но это был особый вид пирога, в который он вложил свою магию. Это был тот вид пирога, который никогда не испортится и не заплесневеет и останется сухим, даже если на него попадут слёзы. Это был кусок пирога, который Раон приготовил специально для своего драгоценного человека. — …Это для тебя, — мягко сказал он. — Это… это провожающий подарок. — он снова шмыгнул носом, вытирая слёзы. — Ты можешь проголодаться, так что съешь это, когда такое случится.       Раон не был уверен, каково это — возвращаться в природу. Он не знал, похоже ли это на путешествие или оно будет долгим. Но Кейл любил перекусывать, когда валялся в постели и когда путешествовал. Поэтому он взял его для него, свежим и тёплым. Он хотел дать ему и печенье, но нужно было оставить место для провожающих подарков остальных. — Итак, — он снова подумал о словах Эрухабена и закрыл глаза. — Прощай, Кейл.       Он шмыгнула носом, разглаживая одежду Кейла, пытаясь сдержать слёзы. Было тяжело видеть. — Мы будем ложиться спать вовремя, — сказала она. — И мы будем продолжать есть вовремя тоже, и… и мы будем отдыхать, когда нужно, — она замолчала, прежде чем на её губах появилась лёгкая улыбка. Затылок её глаз начал жечь.       Он вспомнила одну запись из книги. Это была очень своеобразная запись, и она не совсем понимала, почему Кейл её ценил. Она происходила внутри иллюзорного мира, испытания в храме.       Она усмехнулась. — Мы будем иногда жаловаться на гарниры.       После просмотра книги записей она узнала многое о Кейле. Одним из этих вещей было его воспитание, болезненно похожее на её собственное. Вот почему она дала ему все эти обещания. — Мы продолжим хорошо расти.       Хонг снова посмотрел на Кейла.       Части его волос были заплетены в косы, из которых выглядывали цветы. Это напомнило ему тот день, когда они вышли собирать для него цветы и играли с его волосами, пока он спал, точно так же. Он вспомнил, как Чхве Хан занёс его внутрь, и они спали рядом с ним, и вспомнил, как проснулся, закутанный в одеяло, спящим на кровати с Кейлом, младшим и своей нуной.       Он также вспомнил то утро, когда тот ушёл. Он не мог не вспоминать и думать об этом всё время.       В то утро он вспомнил, как почувствовал что-то тёплое, мельком коснувшееся его лба, а затем исчезнувшее. Хонг долго размышлял, что это могло быть за чувство, и сегодня ему казалось, что он знает ответ.       Поэтому он наклонился, осторожно, откинул волосы Кейла и поцеловал его в лоб, и прошептал слова тихо, нежно, точно так же, как Кейл. — Спасибо.       За все тёплые дни, за все счастливые воспоминания, за всю нежность и доброту. За всю любовь, которую Кейл, каким бы упрямым он ни был, питал к ним. — …Прощай.       Он вложил розовую гвоздику ему за ухо, мягкие лепестки коснулись его пальцев.       Дети задержались на секунду дольше, чтобы проводить человека, которого ценили больше всего.

***

      Все продолжали по очереди говорить слова и класть цветы в гроб. Слова благодарности.       Бад подошёл вместе с Гленном и положил цветок. Он вспомнил, что это был один из тех цветов, что были вплетены в его волосы тогда, поэтому они выбрали именно его.       Они оба низко поклонились. — Спасибо.       Это была простая фраза, но они произнесли её с огромной, огромной искренностью.       Кейл сделал для них многое. Иллис не мог забыть тот случай с бригадой рейнджеров и все те случаи, когда тот позволял себе страдать и получать травмы ради кого-то другого. — Прощай. — если бы у него было меньше приличия, Бад оставил бы в том гробу бутылку вина. Они так и не разделили с ним по-настоящему нормальную выпивку с тех пор, как впервые увидели друг друга.

***

      Мэри положила синий цветок. Это был цветок, который ей полюбился с тех пор, как она покинула Город Жизни и исследовала мир наверху. Она могла поблагодарить только одного человека. — Молодой мастер Кейл, — прошептала она. — …Мир и правда чудесное место.       Солнечный свет, люди, сияющее голубое небо и облака. Всё. — Я надеюсь, что куда бы ты ни отправился, ты тоже сможешь так думать.       Говорили, что он переродится. Мэри умоляла какие-то силы, чтобы этот драгоценный и добрый человек мог родиться в прекрасном месте, которое он будет ценить. Она умоляла, чтобы Кейл родился человеком, способным любить всем сердцем всё в мире и то, кем он является. — Спасибо.

***

      Джек и Ханна, держась за руки, подошли к гробу. Он уже был наполнен многими вещами. Они положили цветы, что росли в их комнатах на подоконнике. — …Второй шанс, — пробормотала Ханна. — Я получила второй шанс благодаря тебе.       Выжить, отомстить, жить. Ханна не могла быть более благодарной. Она сжала дрожащую руку своего брата. — Спасибо тебе большое, — сказал он дрожащим голосом. — Спасибо огромное, что спас мою драгоценную сестру.       И были слова сожаления и разочарования.

***

      Розалин вспомнила тот разговор в библиотеке. — Ах, — вздохнула она. — Ты поднимал такие темы из-за этого, да.       Счастливые концовки.       У неё навернулись слёзы. — Это очень жестоко с твоей стороны, молодой господин, — прошептала она. — Я ненавижу такие трагедии.       И всё же, хотя она звучала почти обиженно, она всё равно откинула его чёлку и положила рядом цветок, что никогда не увянет. Он был красным.

***

— … — Дерут стоял перед своим сыном. Сыном Джур. Казалось, будто мир снова рушится перед его глазами. Казалось, будто он может рухнуть на месте.       Виолан сжала его руку и сделала дрожащий вздох. Её усталые, измученные от тихого траура, глаза были твёрдыми.       «Ах. Вот именно. Я его отец, и я много раз подводил его»       Он не мог показывать такую свою сторону перед сыном сейчас. Он должен был быть рядом с ним, даже в этот момент.       «О, Джур... Я снова не смог защитить его. Я не смог защитить нашего сына»       Его руки были такими холодными.       Дерут потянулся к его бледному лицу и погладил его щёку дрожащими руками. — …Прости, — пробормотал он. — Пожалуйста, — умолял он. — Это… Папа так виноват, Кейл.       Он сделал так много, чтобы попытаться уберечь его. Но он был так невежественен и глуп, когда дело касалось его собственного сына.       Много раз, когда он был ранен, много раз, когда он истекал кровью и жертвовал собой.       Дерут мог только думать обо всех этих моментах с сожалением.       Виолан, стоявшая рядом с ним, имела стоическое выражение лица. И всё же её губы, её пальцы, каждая часть её дрожала, словно она могла сломаться в любой момент.       Что ей было делать, когда её сын лежал мёртвым прямо перед ней?       Её сын был героем. Кейл войдёт в учебники истории.       Но это никогда не имело для неё значения. Это никогда не имело значения ни для кого в семье.       Самое важное… самое важное из всего — чтобы он ушёл мирно, безопасно и комфортно. Для Виолан не имело значения, если бы её сын снова начал вести себя как отброс и буянить, если бы Кейл снова отдалился, если бы он начал смотреть на них холодными взглядами и выходить устраивать неприятности на улицах. Не имело бы значения, вернутся ли они к этому, если бы это означало, что он будет жив и здоров.       Но они не могли повернуть время вспять.       Кейл лежал теперь перед ними мёртвый, неподвижный, как камень, а она даже не осознавала, что это произойдёт. Что он болен.       Ах.       Какая же она мать?

***

      Басен и Лили подошли вместе.       Они подошли вместе, чтобы увидеть своего драгоценного хёна и орабони. Они подошли вместе, чтобы проводить его.       Басен не мог не думать обо всех тех моментах снова. Все его воспоминания о Кейле, словно его жизнь проносилась перед глазами.       Он думал о том времени, когда они были моложе. Первая их встреча. Это было как раз после смерти матери Кейла.       Он был плаксой, и на него часто нападали кузены и члены побочной семьи за то, что он был пасынком.       Кейл был резким и прямолинейным даже в том возрасте. Иногда он был вежлив, хотя вокруг него в воздухе всегда сквозило напряжением. Басен вспомнил, как Кейл, который был на несколько лет старше его, держал его за руку. Он был довольно заботливым и строгим к нему. Оглядываясь назад, всё это было ради его же блага.       Потом он изменился однажды, и они отдалились. В какой-то момент он был в центре внимания, и во многих вещах винили его, и он закатывал много истерик. В какой-то момент кузены невзлюбили его и постоянно говорили о том, чтобы избавиться от него. Он и его мать никогда не позволяли этому случиться.       Он думал, что они отдалились. Он был прав. Но Кейл, возможно, никогда не переставал заботиться о нём. Возможно, если он сядет и подумает об этом, тот никогда не был так резок с ним.       Хотя он повышал голос на слуг, никогда на него. Хотя он бросал бутылки и закатывал истерики, он никогда не причинял вреда ему, или Лили, или их родителям. Хотя он ругал всех, никогда его.       Забота была даже в те дни. И однажды он снова изменился. И он был героем. И его не стало.       Он менялся и менялся, но он никогда по-настоящему не переставал заботиться о нём, правда?       Он всё ещё хранил ту перьевую ручку. Он всё ещё просил круглые рисовые шарики для перекуса во время учёбы. Он всё ещё смотрел на его спину.       Басен никогда не переставал любить своего хёна, и он слишком поздно осознал, что Кейл был таким же.       Ах, какой же он был дурак.

***

      Лили вспомнила время, когда была моложе. Было немного трудно вспоминать вещи очень чётко, но она помнила, как взгляд Кейла смягчался всякий раз, когда он видел её.       Она помнила, как он носил её на руках и как иногда играл с ней. Потом перестал.       Она думала о последних годах, когда Кейл трепал её по волосам, беспокоился о её привычках в еде, говорил ей отдыхать, говорил «молодец».       Она думала о том, что у неё больше никогда не будет этого.       Она думала о том, что даже не получит возможности показать своему орабони результат всей этой поддержки.       Затем она заплакала.

***

      Цветок за цветком, слово за словом. Их снова и снова произносили люди, переполненные горем.       Рон стоял перед своим щенком-молодым господином.       Это было странно. Он почти потянулся, чтобы слегка встряхнуть его за плечо и разбудить, как всегда делал.       Рон молча разгладил его белое одеяние и поправил цветы, вплетённые в его волосы. Он убрал небольшие выбившиеся пряди, разбросанные по его щеке, и поправил длинные рукава.       Его безмолвные движения были наполнены заботой, а мысли — горем.       Думать, что этот щенок-молодой господин, о котором он заботился с младенчества, на протяжении детских лет, его бунтарских, похожих на мусор дней, даже сквозь войны и битвы, через всё… думать, что Рону, как старому дворецкому, суждено было присутствовать на его похоронах.       Это было странно.       Предполагалось, что это Кейл увидит последние дни Рона. Предполагалось, что это Рон будет служить ему до конца своей жизни.       Сейчас же всё казалось несправедливым. Неправильным. — Вам снится хороший сон, молодой господин?       Он оставил им много своих хороших воспоминаний.       Рон мог только надеяться, что это означало, что тот избавился от них, чтобы освободить место для новых, более радостных. Он взял руку Кейла. — Пожалуйста, отдыхайте спокойно.       Цветок был вложен в его волосы, и он поклонился ещё раз.

***

      Шаги. Лёгкие, но казалось, будто за ними скрывается непостижимая тяжесть. Короткие, приглушённые бормотания раздавались вокруг, и люди кланялись.       Альберу Кроссман шёл походкой, лишённой духа, к концу зала.       Он остановился перед ним. Лучи солнца освещали его золотые волосы, словно благословение, корона нежно лежала у него на голове. И всё же его синие глаза казались потемневшей бездной, хотя он и был стоичен. — …Донсен. — это были первые слова, которые он тихо произнёс. Казалось, будто собор, дом смерти, сиявший безупречно, остановил свои эхом отдающиеся приспособления, чтобы тихие слова, сказанные скорбящим, мог услышать лишь тот, кому они предназначались.       Он вдохнул и снова заговорил. — Кейл. — У него в руках было что-то, золотое, как его волосы.       Альберу держал золотую табличку в руках. Он осторожно разжал пальцы Кейла, переплетённые на его груди. Табличка, которую он недавно специально заказал, была похожа на те, что он часто дарил Кейлу. Хотя более изысканная. Вместо плоской она была круглой, как большая монета. Она выглядела как большой герб.       В её центре был большой щит с распростёртыми крыльями, вырезанный из золота. И всё же в центре его был серебряный знак в виде сердца, который видели на щите Кейла. Для щита, защитившего королевство, для щита, который выстоял много раз, для щита, что сиял в ночь Нового года, для щита, что защитил многих, многих людей, по-разному. Возможно, это был последний способ подразнить его тоже.       Альберу тихонько усмехнулся про себя. — Одетый во всё белое, вот так… — он выглядел святым, как святой. — Ты выглядишь как божественное существо, молодой мастер серебряный щит.       Он всё это сказал, и всё же Кейл даже не нахмурился с тем своим выражением лица, будто он съел бочку лимонов. Он почти почувствовал разочарование. Почему? Он не ожидал, что тот восстанет из мёртвых, но его сердце всё равно сжалось. — …Ха, — устало вздохнул он. И всё же, это была добрая досада.       Пальцы Альберу провели по ободу сбоку толстой пластины. Он был гладким, за исключением одной части, где на поверхности были углубления. Это были слова, выгравированные и вырезанные сбоку. Хотя это была очень причудливая пластина, слова были простыми.       Для моего сумасшедшего донсена.       Альберу вспомнил многое.       Он вспомнил записи в книге и то, как несколько раз появлялись моменты, когда он дарил ему пластины. Ах, какой жадный ублюдок.       Он также подумал о чём-то, что Кейл однажды упомянул ему. Тот с любопытством спросил что-то о греческих мифах из его мира и начал болтать в его кабинете, жуя печенье. Это была небольшая деталь, которую он, вероятно, мог пропустить, пока работал. — М-м, насчёт подземного мира, когда попадёшь туда, увидишь реку Стикс. Это огромная река, которая отделяет землю живых от мёртвых. Если ты умрёшь, тебе нужно будет пересечь её, чтобы попасть в подземный мир. — Самому? — Конечно нет. Там есть парень по имени перевозчик, который перевезёт тебя через неё на своей лодке. Если ты заплатишь ему. — Заплатишь? Чем? — Золотой монетой или чем-то подобным. Жетоном, если хочешь. Это как сделка: если у тебя есть для него жетон, он перевезёт тебя. Если нет, ты, по сути, застрянешь там минимум на сто лет, прежде чем сможешь пересечь. Перевозчика зовут Харон. — Но откуда ты должен его взять? Сомневаюсь, что ты сохраняешь свои сокровища, когда умираешь. — М-м, — промычал Кейл. — Твоя семья должна похоронить тебя с ним.       Это вдруг всплыло в его сознании. Это казалось глупым, но одной из причин, по которой он сделал это, было то, что он помнил эту историю.       С такой красивой золотой пластиной, как эта, он мог бы сесть на роскошную лодку и пересечь реку, а затем остаться в самом роскошном месте, что может предложить подземный мир. Это была глупая надежда, но она была маленькой. В конце концов, Альберу был поддержкой Кейла. Такой экстравагантный ублюдок, как он, должен получить по крайней мере столько.       Он положил пластину, прохладную под пальцами, в руки Кейла. Она покоилась на его груди, и нежно он снова переплел его пальцы над ней.       За тем серебряным щитом, что пустил крылья и был окружён корнями, словно прочное вечнозелёное дерево, которое не дрогнет и не увянет, были солнце и луна. Это были не два отдельных небесных тела, а скорее соединённые вместе, словно они были половинами друг друга. Это отличалось от герба Кроссманов, на котором изображалось солнце во всей красе, потому что Альберу был здесь не как Кроссман, или кронпринц, или монарх. Он был здесь как названный брат Кейла Хенитьюза. — Твой хён-ним здесь.       Кейл Хенитьюз, который был луной королевства Роан. — Я немного опоздал.       Кейл Хенитьюз, который также иногда был как солнце, что развеивало сомнения, словно свет, опалявший небо. — Не злись на меня.       Кейл Хенитьюз, который также был как далёкая звезда, давно умершая, но оставившая после себя мерцающий свет, что освещал тьму и преследовал их, будто он всё ещё здесь. — Ах… — он обещал себе не плакать.       Кейл Хенитьюз, который был… — Правда… — он прикрыл лицо ладонью, чувствуя, что может упасть. — Ты сводишь меня с ума. …Тем, кем он был рад встретить.       В тот день, когда луна зашла, солнце королевства Роан, блистательная звезда, померкла.