20. Восходящее солнце

      За два дня до коронации, в третьем месяце года. Первые вздохи яркой весны мягко проносились мимо деревьев, сама природа пробуждалась после долгой мирной спячки. Листья и почки пробивались на кончиках сухих ветвей, тюльпаны вылезали из земли. Прошла ровно неделя с тех пор, как на территории Хенитьюзов воздвигли статую Кейла Хенитьюза, героя войны.       Кронпринц, вернее, будущий король королевства Роан, смотрел на обведенную чернилами дату в своем календаре, легонько постукивая пальцами по столу, и размышлял. — ...       Дату коронации перенесли в связи с... недавними событиями. Первоначальный план провести ее в феврале сдвинули на март. Дата все еще была хорошей, в начале года и на первых вздохах весны, сразу после победы в войне, хотя горе все еще витало тенью.       Дата. Альберу закрыл лицо руками, вздыхая. Он не мог перестать мучиться этим всю неделю. — ...Этот парень попросил меня перенести дату коронации на более ранний срок, — пробормотал он.       Альберу не просил Кейла явно прийти на его коронацию. Он рассказал ему о своих планах на нее — рыжеволосый был первым, кто услышал о них тогда, еще до его близких доверенных лиц. Это потому, что он хотел услышать мнение Кейла по этому поводу — он хотел его поддержки.       Его пальцы провели по краю отчета о бюджете. — ...стоило ли мне заставить его дать обещание?       Кейл ненавидел светские мероприятия. Это был факт, который он вообще не скрывал. Ему действительно было лень посещать даже банкет, посвященный ему самому. Но даже тогда Альберу мог сказать, что, если бы он только рассказал ему о церемонии коронации, он бы появился, даже если бы и поворчал по этому поводу, потому что он был именно таким человеком.       И Альберу хотел, чтобы он там был. Именно поэтому он добивался переноса даты на более ранний срок, вопреки своим первоначальным планам, после того как Кейл предложил это в новогоднюю ночь.       Ради Кейла. Чтобы он пришел. — Как думаешь, можно сделать это пораньше? — ...какой же ты ублюдок.       Альберу снова расстроился. Он покачал головой и перебрал свои бумаги, перекладывая документы в ящиках, свои письменные принадлежности, наполняя чернильницы и заменяя перья. Альберу не был уверен, зачем он занимает себя такими бессмысленными вещами. Может, ему просто нужно было поработать над чем-то, держать руки занятыми, переключить внимание куда-то еще. — ...а. — он замер, когда его рука наткнулась на папку. Сверху было имя Альберу, написанное быстрым, эффективным, слегка небрежным почерком. Больше ничего не указывало на то, что внутри, но Альберу уже открывал ее однажды.       Он достал страницы изнутри, встал и плюхнулся на диван прямо напротив своего стола. Был тихий полдень, и никто не потревожил бы его, если бы это не было особенно срочно, а он последние несколько дней без остановки занимался только работой. Теперь, когда она кончилась, он предположил, что больше делать нечего, кроме как читать мифы Земли, которые Кейл записал для него.       Написанные от руки, аккуратные и четкие, сверху донизу. Даже отформатировано, будто напечатано на машинке. Он предположил, что таковы были таланты Кейла Хенитьюза и Ким Рок Су, трудоголика с безупречной трудовой этикой в его компании в Корее и героя, награжденного множеством медалей почета по всему континенту. Может, ему действительно стоило сделать его премьер-министром, он был бы чрезвычайно эффективен. — Пффф, — он фыркнул, смеясь про себя со слабой улыбкой. — Прости, это было очень подло с моей стороны даже думать так, да?       Его не удостоили ни хмурого взгляда, ни ответа на его маленькое извинение, поэтому Альберу пролистал названия греческих мифов. Больше делать было нечего. — Аид и... Персефона, — он не был уверен, правильно ли произносит имена, но решил просто начать с этого.       Однажды солнечным днем Персефона, богиня весны и дочь Деметры, богини урожая, собирала цветы в саду, такие как розы, фиалки, гиацинты и тому подобное на Земле. Пока она радостно резвилась, ее очаровал прекрасный сияющий нарцисс. Когда она потянулась к нему, земля под ней разверзлась надвое и раскрылась, словно пасть зверя.       Возле некоторых слов стояли маленькие цифры, а внизу страницы были сноски с пояснениями. 1 — Персефона — молодая богиня, также в некоторых изображениях богиня жизни или зерна. 2 — другое название нарцисса — daffodil. Нарцисс назван в честь персонажа греческой мифологии. Он тот еще тип. — М-м...       Аид, бог подземного мира, который был влюблен в Персефону и заручился разрешением своего брата — Зевса, который также был отцом Персефоны, — взять ее в жены, появился на своей золотой колеснице и похитил ее. Когда Деметра услышала крики своей дочери, она спустилась на Землю, разыскивая дочь. Она несла факел в руке, обшаривая землю, одетая в черную мантию, без кого-либо, кто мог бы направлять ее или рассказать, что случилось с ее дочерью, днями. — ...Какая грустная история, — пробормотал Альберу, скользя взглядом по сноскам. 3 — колесница похожа на повозку и обычно тянется животным, например лошадью, и везет одного или двух человек.       На третий день она встретила Гекату, которая тоже слышала крики ее дочери, но не знала, что с ней случилось. Затем они пошли к Солнцу, Гелиосу, который видел все и сообщил ей о похищении Персефоны и о том, как Зевс это позволил. — Солнце? — Как бог? Сноски, написанные Кейлом, снова были внизу, словно отвечая на его вопросы. 4 — Геката — греческое божество, известное как защитница дома. Также известна как богиня некромантии, колдовства, луны и т.д. 5 — Гелиоса иногда называют богом Солнца, но в глазах греков он скорее является его фактическим олицетворением. — ...М-м. — Значит, есть богиня некромантии и колдовства? Ему было интересно. Обычно такие вещи делали бы вас врагом церкви, особенно бога Солнца, хотя теперь ночные создания больше не считались таковыми, хотя горькие чувства все еще сохранялись в умах людей. Он подумал о Мэри, Таше и Темных Эльфах, продолжая.       Деметра, пораженная огромным горем и гневом из-за предательства Зевса, была безутешна и пренебрегала своими обязанностями богини земледелия. В результате земля на Земле стала бесплодной. Стало настолько плохо, что Зевсу, царю богов, пришлось вмешаться из-за того, что люди были на грани вымирания.       Сколько бы божеств они ни посылали убедить Деметру вернуться к своим обязанностям и принять тот факт, что ее дочь теперь жена Аида, она не уступала, продолжая скорбеть, пока ее дочь не вернут ей. В конце концов, они договорились с Подземным миром, и Аид согласился.       Однако Персефона съела зерна граната, предложенные Аидом. Вкус пищи Подземного мира привязал бы тебя там навечно. В результате, поскольку она съела не все зерна граната, был достигнут компромисс. Персефона будет проводить четыре месяца в году в Подземном мире с Аидом, а остальную часть года с Деметрой, в соответствии с количеством съеденных ею зерен граната. — ...       Когда Персефона возвращается к Деметре, та несказанно рада, и в свою очередь радуется земля — расцветая жизнью и процветая, весна и лето. Когда приближается время ей возвращаться в подземный мир, воздух становится холодным, деревья начинают сбрасывать листья и увядать. И наконец, когда Персефона уходит в Подземный мир, Деметру охватывает печаль, и в свою очередь — природу. Ничто не растет, ничто не процветает. Земля замерзает, как и их богиня, ожидающая возвращения своей дочери, и цикл начинается заново.       И это был конец мифа.       Под ним были прикреплены комментарии от Кейла.       Этот миф на самом деле довольно популярен на современной Земле из-за характера романа Аида и Персефоны и их контраста. Есть другие истории о правлении Персефоны как царицы Подземного мира и о том, как Аид был предан ей, но этот миф на самом деле не об этом, а о перспективе Деметры, ее матери. Важно отметить, что мифы писались для объяснения природных явлений и как способ представить определенные обстоятельства того времени, как и обычные истории. — Объяснить природные явления... — а, так вот в чем дело, смена времен года. Начало обретать больше смысла.       Помимо смены времен года, во времена создания этого мифа многие матери страдали от потери своих дочерей из-за того, что их выдавали замуж, часто молодыми, обычно по политическим или практическим причинам, за разных мужчин, которые чаще всего были старше их. Этот миф является отражением этого горя и гнева. — ...а. — Горе, способное уничтожить весь мир. Альберу провел пальцами по странице, чувствуя, что может понять это до некоторой степени.       Такие вещи, как мифы, оставляют много места для собственного толкования. Я однажды читал анализ этого мифа. Их толкование было примерно таким: боги не должны иметь смысла как люди, а скорее как то, что они представляют. Я подумал, что эта конкретная фраза была очень точной: «Конечно, Аид вырывает дочь из материнских объятий, потому что именно так поступает смерть». — ...Именно так поступает смерть. — повторил Альберу последнюю фразу из комментария.       Он взглянул на прекрасную погоду за стеклом, приятный ветерок, влетающий в открытые окна прохладным бризом, нежный солнечный свет, освещающий комнату, звук щебечущих птиц и дворцовый сад, цветущий весенними цветами и ярко-зелеными листьями, хорошо ухоженный.       Это был результат материнской радости после воссоединения с дочерью. Чьей-то радости после встречи с любимым человеком, своей семьей, снова.       Альберу усмехнулся про себя, горечь на кончике языка. — Я завидую.       В самом конце горя Деметры началось их.       И будет зима, вечно.       Он прочитал следующую историю, отложив первую. Она называлась «Дедал и Икар». — Еще больше имен, которые я не могу произнести, да...? Дэ-дед-ал? — Альберу вздохнул, но все же начал. Возможно, если он произнесет его неправильно достаточное количество раз, появится раздраженный призрак, чтобы поправить его.       Дедал был искусным скульптором и мастером. Говорили, что однажды его творения нужно было привязывать, иначе они бы сбежали. Его скульптуры были настолько реалистичны и невероятны, что действительно оживали. Он также был невероятно талантливым изобретателем. — Оживать... — отметил Альберу. Если скульптура может стать настолько реалистичной, чтобы сбежать в ночь, интересно, не исчезнет ли однажды статуя Кейла в территории Хенитьюзов. Мысль была глупой.       После изгнания из Афин за попытку убить своего племянника, Тала, он направился на Крит. Там царь Минос попросил его построить лабиринт, чтобы сдерживать Минотавра и различные другие вещи.       Он снова взглянул на сноски. 1 — Афины — название греческого города с богиней-покровительницей мудрости Афиной. 2 — Крит — название другого греческого города, которым правил царь Минос. 3 — Минотавр — тип монстра, получеловек-полубык, с человеческими ногами и бычьими частями от торса и выше, и является ребенком жены царя Миноса (это сложно). Ты увидишь его в мифе о Тесее. — Ого, — интересно, как взаимосвязаны все мифы.       Однако, когда Дедал попытался покинуть Крит, царь, жадный до его гениального ума, заточил его в башне с видом на океан. Он был не один, а со своим самым дорогим сыном, Икаром. Он спланировал побег, сказав своему сыну: «Он [Минос] может помешать нашему побегу по суше или по морю, но небо, безусловно, открыто для нас: мы пойдем этим путем; Минос правит всем, но он не правит небесами». — Значит, они планируют лететь? — тихо пробормотал Альберу про себя.       Дедал, полный решимости сбежать, создал пару крыльев из перьев, выстроенных от самых длинных до самых коротких и скрепленных пчелиным воском и нитками. Закончив, он надел крылья и продемонстрировал их сыну, объясняя, как ими пользоваться. Он предупредил Икара: не лети слишком высоко и слишком низко, держись пути между крайностями.       Альберу уже мог сказать, что для него это не кончится хорошо. Услышав об изобретении искусственных крыльев, он вспомнил те, что создали Огненные Дварфы во время битвы в ущелье Смерти.       И вот Дедал повел своего дорогого сына в небеса, когда они улетали с Крита. Но, охваченный гордыней из-за власти и восторга от покорения неба, Икар взмыл выше и выше, и в конце концов, несмотря на крики и предупреждения отца, он подлетел слишком близко к солнцу. Пчелиный воск на его крыльях расплавился, перья рассыпались, и он рухнул в темное море и погиб. Охваченный горем, Дедал полетел к острову возле того места, где упал его сын, и назвал его Икарией в его память, а море, где он упал, назвали Икарийским морем. Там он также похоронил своего сына и оплакивал его. — ... — Потеря была общей темой в греческих мифах?       Он провел пальцем по строке о том, как Дедал назвал остров в честь своего сына, и задумался на мгновение. Даже сейчас было несколько улиц, названных в честь Кейла или какого-то его псевдонима. На площади столицы была улица под названием «Серебряный Свет», в честь действий Кейла во время первого инцидента с террором. На площади Хенитьюзов тоже были улицы и проспекты, названные в честь Кейла, а также в честь его различных способностей. Щит, удар молнии и все остальные.       Он слышал, что в Городе Головоломок в честь Кейла и других героев назвали несколько улиц, а также воздвигли для него башни из камней. Жители города с историей, когда их покинули боги, и в свою очередь переставшие на них полагаться, складывали высокие башни из камней перед своими домами, украшенные траурными цветами. Они не надеялись на благословения и на то, что кто-то исполнит их желания, а строили решения из камня. Они решили жить достойной и значимой жизнью, чтобы почтить жертвы, принесенные героями, сражавшимися за нынешнюю эпоху мира.       В других королевствах тоже назвали еще много улиц и мест в его честь. Возможно, его имя даже запечатлелось на Восточном континенте.       Навсегда...       Даже несмотря на то, что Кейла не стало, также казалось, что он присутствует в каждом уголке мира, куда бы он ни посмотрел. Как задержавшийся призрак.       Это приносило странное чувство утешения. — ...       Да, даже эти написанные от руки мифы были одной из многих вещей, напоминавших Альберу о Кейле.       «У них у всех есть какая-то приписка в конце», — подумал он.       Его взгляд скользнул вниз, к заметкам, написанным Кейлом. Когда он вообще находил на это время, когда был так болен? — Сумасшедший... — пробормотал он, с сокрушенной улыбкой кривя губы. Он вернулся к комментариям, где Кейл объяснял вещи и давал дополнительный контекст и перспективу.       Это еще один популярный миф. На Земле есть фраза из этого мифа. Когда кто-то был слишком самонадеян, а затем потерпел неудачу или столкнулся с негативными последствиями каким-либо образом, пытаясь получить больше, вы бы сказали, что он подлетел слишком близко к солнцу. — Хм.       Основная мораль мифа — о гордыне и о том, как она может привести к вашему падению. Есть также строчка о полете посередине между крайностями в наставлениях Дедала своему сыну. Я думаю, это также согласуется с философией, называемой «Золотая середина», Аристотеля, который был одним из величайших греческих философов, что в основном касается жизни в поиске «баланса между двумя крайностями».       Вообще говоря, в древнегреческом обществе существует много моралей, осуждающих высокомерие и гордыню, поскольку они часто приводили к падению многих героев и фигур. Икар — лишь один пример. Похоже, это тема, которой учат очень часто. Это может быть исключением, но многие истории, такие как история Арахны, которую богиня Афина наказывает за оскорбление богов и веру в то, что ее навыки превосходят их, часто приводят к гневу бога или богини в результате гордыни. Это многое говорит о том, какие ценности были у людей тогда.       Вызвать гнев богов — было ли что-то страшнее? Даже в этом мире это была ужасная вещь, которая могла действительно случиться и действительно могла случиться. Он предположил, что только Кейл Хенитьюз иногда мог казаться страшнее таких могущественных божеств.       Абзац подходил к концу, пока он читал последние строки.       Однако, по сути, независимо от того, какому уроку он пытается научить, этот миф также является трагедией об отце, теряющем сына.       Если ребенку дали крылья, разве не естественно, что он захочет парить до края неба?       Я однажды прочитал странное переосмысление и повторение того, что произошло в старшей школе, или, может быть, ложную версию — я не слишком уверен, что это было. Память сейчас немного затуманена, и я не уверен, о чем это было, но я мог вспомнить, что в этой истории Дедал продолжал лететь по всему миру в поисках своего утонувшего сына, унесенного волнами, и его слезы стали дождем, что было объяснением явления.       Слезы, ставшие дождем. Это заставило его вспомнить другую историю, популярную детскую сказку о происхождении снежинок. Глаза Альберу слегка смягчились, когда он вспомнил ночи, когда его мать рассказывала ему эту историю успокаивающим, но выразительным голосом. Она была великолепной рассказчицей.       Если это действительно был Дедал, который стал небом и оплакивал своего сына громовыми воплями и слезами, собиравшимися в дождь, пропитывавший землю, и который утешался маленьким мальчиком, игравшим под дождем каждый день, пока тот не заболел, и тогда упали снежинки — возможно, он видел часть Икара в этом веселом мальчике.       Тогда в этой истории горе одного отца причинило бы ту же боль другому.       «Какая трагичная версия», — подумал Альберу со вздохом, снова просматривая мифы.       Их было много. Сказка о женщине, бросившей вызов богине и превращенной в паука-монстра, история о самонадеянном и эгоистичном человеке, влюбившемся в свое отражение и превратившемся в цветок, история о золотом яблоке, вызвавшем войну из-за спора между богами, эпос о истерзанном войной капитане и царе, пожертвовавшем всем, чтобы вернуться к своей жене и сыну, происхождение красных роз, рождение богини охоты и бога Солнца.       Снова Альберу нашел много переплетающихся тем. Одна из них была скорбь и утрата, среди прочих.       Он чувствовал легкое очарование тем, как мир менялся и извивался под капризами — эмоциями — богов. Зима, которая тянулась бесконечно, цветы, окрашенные кровью, то, как смертные вещи были увековечены. Их горе, сотрясавшее весь мир.       Ему нравилось читать сноски и комментарии. Он ловил себя на том, что перечитывает эти части больше, чем сами мифы, или иногда сосредотачивается на них больше, потому что Альберу казалось, что он слышит голос Кейла через его почерк, тараторящего и объясняющего ему вещи, как он часто делал.       Когда наступил вечер, он понял, что прочитал все страницы в подготовленной для него папке. Кроме одной.       Альберу провел пальцем под названием, написанным чернилами. «Орфей и Эвридика».       К этому моменту он уже растянулся на диване, вечерний свет проникал сквозь шторы. На его столе расположилась открытая банка с печеньем, на лице и на подушках были крошки, а глаза немного щипало. Такой неблагопристойный вид не подобал будущему королю, но Альберу почему-то казалось, что ему все равно в этот момент. Абсолютно. — Как же лень, — пробормотал он себе под нос с набитым печеньем ртом. Кейл часто вёл себя так лениво, пока Альберу на другом конце занимался какой-нибудь бумажной работой. Он посмотрел в сторону своего стола оттуда. Был отличный обзор, и он проникся перспективой Кейла, когда тот бездельничал после того, как врывался в его кабинет. — Наверное... это довольно удобно.       Он отпил чай и медленно перевёл взгляд обратно на первые слова на странице.       Орфей был блестящим и талантливым музыкантом, величайшим своего времени, его голос и лира очаровывали даже богов. Он был сыном Аполлона, от которого унаследовал свой необычайно божественный музыкальный дар. Он глубоко влюбился в нимфу по имени Эвридика, которая была очарована его талантом. В конце концов, они решили пожениться. — Ах, — Альберу почти мог сказать, что для них это тоже не кончится хорошо. Трагические романы были жанром, который появлялся слишком часто. 1 — Аполлон, помимо того что он бог солнца, также является божеством, связанным с музыкой.       В день их свадьбы молодожёны были радостны и благословлены многими. Был пир, смех, и их любовь только продолжала расцветать. Молодожёны отправились в путь, когда празднества закончились, с сияющими глазами, охваченные счастьем. Однако эта радость была недолгой. — ...       По дороге домой Эвридику укусила гадюка со смертельным ядом, и она умерла.       Вот оно.       Орфей был охвачен огромным горем. Каждый проходящий день он не мог делать ничего, кроме как оплакивать свою жену, пока не решил спуститься в Подземный мир, чтобы вернуть её. Бог Аполлон должен был поговорить с Аидом, богом Подземного мира, и позволил бы ему войти.       Глаза Альберу слабо блеснули. Пойти в землю мёртвых и просто забрать человека обратно — казалось такой нелепой затеей. Тем не менее, он читал дальше.       Он вошёл через врата, и никто не преградил ему путь. Затем он предстал перед царём Аидом и царицей Персефоной и воспел своё горе — умоляя через песню. Невыносимую боль в его голосе и его скорбные стихи было трудно игнорировать, и они даже заставили царя Подземного мира прослезиться, растопили сердце безжалостной царицы, и даже грозный Цербер завыл в отчаянии. 2 — Царица Персефона на самом деле довольно грозная, её называют Грозной Персефоной. Она вершила наказания в Подземном мире. 3 — Цербер — трёхголовая собака, охраняющая врата Подземного мира.       Аид и Персефона были здесь, тоже. Казалось, как упоминал Кейл в первом мифе, они были довольно преданы друг другу. Альберу предположил, что может понять, почему они были так тронуты песней Орфея.       Он задавался вопросом, что бы случилось, будь у кого-то из них такой сильный голос, достаточный, чтобы договориться с богами. Достаточный, чтобы заставить их слушать и сделать что-то для них, достаточный, чтобы пробудить в них человечность, достаточный, чтобы они вернули им их дорогого человека, как-нибудь. Просто как-нибудь.       Если бы они снова ворвались в храм и умоляли, их бы тоже пропустили через врата? Или боги в этом мире были не так легко поддающимися влиянию?       Какую песню им спеть, чтобы боги даровали их желание? — ... — Ах, Альберу просто слегка завидовал.       Аид позволил ему вернуть свою жену из Подземного мира в Верхний мир, мир живых, вместе с ним. Он сказал ему, что его жена Эвридика последует за ним вверх по ступеням к вратам, но предупредил, что он не должен оглядываться назад на Эвридику даже раз, иначе она будет привязана обратно к Подземному миру, не в силах покинуть его, и всё, на что он надеялся, будет сведено на нет. Аид велел ждать, пока Эвридика не окажется на свету, прежде чем обернуться к ней. — ...       Орфей радостно начал свой путь из Подземного мира. Когда он приблизился к выходу, он услышал шаги Эвридики и почувствовал, как её рука тянется к его собственной. Сдерживая облегчение и эмоции, он просто молча и крепко сжал её, пока они поднимались к свету.       Ах, Альберу не любил трагедии. Это был факт, который он только что осознал в тот момент, когда почувствовал, что может предсказать конец этой истории.       Когда Орфей вышел на свет и взглянул на сияющее солнце, он с волнением обернулся к своей жене. Но Эвридика ещё не видела солнца, всё ещё окутанная тьмой. Её холодная призрачная рука была вырвана из руки Орфея, и её унесло обратно во тьму Подземного мира, а он ничего не мог поделать. — ... — Альберу уставился на бумагу, положив голову на подушку на диване. Свет послеполуденного солнца освещал бумагу, и он мог видеть тень своего пальца за страницей. — ...Какой глупец.       Ему дали такой огромный шанс, но в конце концов он всё испортил и оплошал у финишной черты. Хотя он знал, что история идёт в этом направлении, он не мог не чувствовать разочарования.       Альберу мог только думать: не обязательно было так заканчивать, если бы он только не совершил эту ошибку.       Миф продолжался.       Охваченный тоской, он снова приблизился к вратам Подземного мира, но у врат его остановил Гермес, посланный Зевсом, и не пропустил его. — ...бог-вестник, — должным образом отметил Альберу, вспоминая его присутствие в предыдущем мифе.       С тех пор он проводил все свои дни наяву, скитаясь по земле с разбитым сердцем. Он избегал общества любой женщины, плакал и пел самые печальные песни. И вот группа женщин, разъярённых его равнодушием и презрением, напала на него. У Орфея не было даже воли сопротивляться, и он был убит, расчленён, а его части тела выброшены и унесены течением реки. — Хм?       Обычно сноски были функциональными и прямолинейными по своей природе, используемыми только для пояснения и предоставления контекста по более специфичным для темы словам или отсылкам в тексте. Однако четвёртая сноска, относящаяся к последней строке абзаца, который читал Альберу, просто гласила: 4 — Не будь как этот парень, он какой-то жалкий. Ты лучше этого. — ...       Это было о строке, где Орфей даже не сопротивлялся, когда его убивала группа женщин в своём горе. — ....Ха.       Альберу смеялся. Он был почти оскорблён.       Говорят, его голова и лира плыли вниз по реке к острову Лесбос, где Музы нашли его и предали земле должным образом.       Он вспомнил, как Кейл однажды упоминал, что нельзя пересечь реку Стикс, если их не похоронят должным образом. 5 — Остров, названный в честь мифического героя Лесбоса. 6 — Музы были вдохновляющими богинями литературы, науки и искусств. И в конце концов, душа Орфея спустилась в Подземный мир и наконец воссоединилась с его любимой женой Эвридикой, где они проведут вечность вместе.       И это был конец мифа.       Первая строка обычных комментариев Кейла к этому была...       Не пытайся это повторить. — Пфф, — он поперхнулся печеньем с джемом и слегка приподнялся, чтобы проглотить его неподобающим образом, что уж точно не соответствовало его титулу.       Говорю тебе, богам нельзя доверять. По крайней мере, тем в нашем мире, по большей части. — Хааа... — ну и начало заключительной заметки.       Это последний греческий миф в стопке, если только ты не читаешь не по порядку, что тоже нормально.       Альберу читал в том порядке, в каком они лежали в папке. Он снова удобно откинулся на диван, продолжая читать.       Хён, я не знаю, когда ты начал это читать. Но я предположу, что тебя коронуют в ближайшее время. — Я мог бы читать это и когда-нибудь после этого, знаешь ли, — пробормотал он вслух, но если это был Кейл, то он, наверное, предсказал, что Альберу так и сделает, этот ублюдок.       Его рука провела под словом «хён». К нему не было прикреплено обычного почтительного «ним». Эта заметка, казалось, была не так сосредоточена на истории Орфея и Эвридики, по сравнению с другими комментариями.       Итак, принц-печенька теперь станет королём-печенькой? Хм? Аххх, какая честь для этого простого подданного писать так неформально будущему солнцу на пике могущества королевства Роан, я вижу твоё сияние, даже когда пишу тебе, оно поистине так ослепительно, что я не могу не чувствовать, будто ослеп посреди этой тихой ночи.       Его правый глаз дёрнулся. Это начинало походить больше на личное письмо, чем на что-либо иное. — Мой дражайший донсен, сокровище королевства и светоч континента, кажется, обладает пером, таким же гладким, как его бойкий язык.       Он почти мог видеть кислое выражение лица Кейла и не мог сдержать лёгкий смех, вырвавшийся у него.       Теперь о мифе. Этот тоже очень популярен, и о нём много споров и разыгрываемых пьес. Особенно много обсуждений и толкований, как и со многими другими мифами, о причине, по которой Орфей оглянулся — по крайней мере, на форумах, которые я смотрел. — Причина...       Некоторые говорят, возможно, он оглянулся, потому что увидел солнце и не мог сдержать волнения, некоторые говорят, что у него зародилось сомнение, потому что Эвридика была такой тихой позади, и он боялся, что это может быть обманом, или что он не слышал её шагов. Есть версия, что Эвридика случайно споткнулась на подъёме, и он оглянулся в беспокойстве, чтобы помочь ей. Есть вариант, где он просто очень хотел оглянуться и снова увидеть её. — ...       Ни одно из них не может быть правильным или неправильным, потому что древние мифы сами по себе передавались устно и неизбежно варьировались от рассказчика к рассказчику, от слушателя к слушателю. Ты когда-нибудь слышал о Смерти Автора? Можно сказать, что на самом деле история без полностью задокументированной формы формируется интерпретацией слушателя. Даже сейчас она формируется тобой. — ...мной.       Эта история, для Альберу, была о предотвратимой трагедии.       И всё же она сохраняет свои основные моменты. Какова бы ни была причина, по которой Орфей решил оглянуться — недопонимание, недоверие, беспокойство или радость — в конце концов, результат был один и тот же. — Эвридику утянуло обратно в Подземный мир.       Какова бы ни была причина этого, это ничего не изменило.       Эти мифы в папке и книге — эти записи — всегда будут позади тебя. Так что ты можешь оглядываться назад сколько угодно, и они никуда не денутся. Прошлое есть прошлое, и прошлое неизменно.       Его глаза медленно расширились.       Так что, пожалуйста, смотри вперёд, а потом останавливайся и оглядывайся назад, когда тебе это нужно.       Палец Альберу осторожно, нежно провёл вниз по странице к последним строчкам.       Поздравляю с коронацией, хён. Ты много работал.       Так было предначертано.       Всегда было предначертано. — Хаа... Я понял, я понял, — Кейл всегда говорил такие вещи.       Твоё существование естественно.       Ты должен быть здесь.       Это повторялось так часто, как маленькая мантра, что он почти устал это от него слышать. Почти.       Почти. — ....       Первым, кто поздравил его, оказался Кейл, хотя день коронации ещё даже не наступил.

***

— Ваше высочество, м-м, или, может, теперь мне следует называть вас вашим величеством?       Альберу вздохнул. — Пока нет, мой официальный титул всё ещё кронпринц, не забегай вперёд. — Верно, — ответил Чхве Хан, потягивая прохладный лимонад из стакана. Они были снаружи Чёрного замка после тренировки. Таэранг стоял прислонённым к стене рядом с ним, начищенный, и весенняя погода была приятной. Они могли наблюдать, как деревья медленно обрастают листьями и распускают почки с каждым днём.       Краем глаза он мог заметить мальчика-волка, всё ещё тренирующегося. Человек, который обычно носил с собой большой серебряный щит, теперь просто призывал его в мгновение ока, парящий с сияющими расправленными крыльями. Всё утро он непрерывно подбрасывал камни и расколотые валуны, а затем использовал щит. Мистическим образом на его блестящей поверхности не было царапин. Он также иногда использовал щит более творчески, например, чтобы разрезать вещи его острыми и прочными краями. Однако... — Лок не перестаёт тренироваться без остановки целыми днями с тех пор, как получил щит, — сказал Чхве Хан. Его голос был сух, но в нём чувствовался оттенок беспокойства. Его взгляд был устремлён вперёд, словно он внимательно наблюдал за Локом, нервно постукивая подошвой ботинка. — С ним всё в порядке? — Шеритт-ним, Розалин, Мэйс и я присматриваем за ним. Он немного настойчив, но, по крайней мере, ест вовремя и останавливает тренировку после некоторых уговоров для необходимых перерывов, — объяснил Чхве Хан. — Шеритт-ним и я также стараемся не давать ему тренироваться в одиночку, чтобы убедиться, что он случайно не поранится и не превысит свои пределы. — .... — Альберу вдруг вспомнил о своей собственной древней силе, которую он особо не использовал с тех пор, как получил её — в основном потому, что ему пока не было нужды, и она никогда не говорила, в отличие от историй, которые он слышал от других людей с древними силами. По словам Бада, то, что древние силы вообще говорят, это ненормально, поэтому он не придавал этому особого значения.       Лок, должно быть, оказывает на себя большое давление. В конце концов, это была защитная сила Кейла.       Несколько раз Альберу видел, как он садился, протягивал ладонь и просто смотрел на сияющий серебряный щит, возникающий перед ним. Он выглядел глубоко задумавшимся, словно спорил сам с собой. Иногда Альберу думал, что, несмотря на его высокий рост, он выглядел довольно маленьким за щитом. Как ребёнок, которого защищают.       Солнце сегодня тоже было ярким. — М-м, я недавно отправил то письмо Клопе Секке. — То письмо? — выражение лица Чхве Хана было слегка озадаченным, но сменилось гримасой, когда он услышал имя Клопе. — То, что мы нашли в ящике Кейла. Я его не открывал, но теперь я почти жалею об этом, — вздохнул Альберу. Хорошо, что ему не нужно было вручать письмо ему лично. Он не мог представить, с каким сумасшедшим проповедованием ему пришлось бы столкнуться. — Интересно, что он там ему написал? — Может, предупреждение? — Я тоже не уверен, — Альберу самому было довольно любопытно. Он просто надеялся, что это не начнёт какой-то сумасшедший переполох. Зная Клопе Секку, он мог истолковать всё, что написал Кейл, как какое-то божественное послание и натворить дел. Вообще-то, он уже вызвал переполох. С тех пор как весть о смерти Кейла распространилась по континенту...       Хорошо, что его не пригласили на похороны.       Выражение лица Альберу исказилось. Слово «похороны» всё ещё оставляло неприятный, чужой привкус во рту. Это не казалось ему правильным. Ничто не казалось. — Не похоже, что есть большая спешка, несмотря на скорую коронацию — по крайней мере, не со стороны вашего высочества, — заметил Чхве Хан. — Ну, я позаботился о большей части, и у меня есть надёжные подчинённые, — ответил Альберу с чувством спокойствия. Честно говоря, он... он тоже думал, что будет больше паниковать. Будет более напряжённым. Более... каким-то ещё.       Конечно, он ни в коем случае не пренебрегал приготовлениями и не относился к ним легкомысленно, просто... он чувствовал себя странно трезво. Казалось, его ноги твёрдо стоят на земле, и острые углы его разума притупились. Странное чувство спокойствия охватило его. — Понятно, — просто ответил Чхве Хан. — Мне нужно что-нибудь подготовить? — Нет, не думаю, — ответил Альберу. — Всё, что тебе нужно сделать, это присутствовать как герою войны. Что касается одежды, Таша должна была помочь подготовить кое-что для тебя и остальных. — Хорошо, — снова кивнул он. Они смотрели на прохладный рассвет и солнце, которое висело низко. — Тогда, поздравляю, ученик-ним. — ....А?       Ах.       «Ты много работал. Так было предначертано». — Поздравляю с коронацией.       Это была простая фраза, но услышать её — услышать от кого-то лично — от близкого друга, такого как Чхве Хан... Заставило почувствовать, что реальность действительно входит в сознание.       Входит. Да. Может, он был не в себе всё это время.       Он чувствовал, как постепенно усиливается сияние солнца и тепло его лучей на коже. Он представлял множество утр, когда просыпался один, иногда в своей тихой спальне или в своём одиноком кабинете за столом с разбросанными бумагами.       Он думал о своих подростковых годах после смерти матери, о том, как во Дворце Радости витала напряжённая атмосфера, которая впивалась в кожу, как мелкие иголки, о еде, которую он ел и которой всегда было ровно столько, сколько необходимо, о мрачных и пыльных неиспользуемых комнатах, о шагах, эхом отдававшихся лишь изредка за его дверями. Он думал о том, как место, построенное, чтобы отпраздновать его рождение, ничем не отличалось от холодного дворца, где он жил тихо и незаметно, как привидение. Как его отец, чьи мысли он больше не мог расшифровать, отвернулся от него, словно он действительно был всего лишь призраком.       Он думал о промежутках в своём расписании, когда он только сидел, и чувство ясной цели покидало его разум, оставляя место для праздных страхов. О каждой ночи, когда он снимал браслет и смотрел на свою внешность, свою истинную внешность, в зеркале в своих покоях при мягком свете луны, не зная, что думать о себе. Не зная, на своём ли он месте, не стоит ли ему просто отвернуться и исчезнуть из дворца.       О поездках куда-то, где он всегда сидел в своей собственной карете, пока его семья ехала вместе. О докладах, где он говорил с отцом, стоя и кланяясь перед ним, словно он был не более чем ещё одним подданным короля, а тот — не более чем королём для Альберу.       О поддержке дворян и фракций, которую он должен был постепенно завоёвывать, выстраивая доверие и налаживая связи понемногу в течение месяцев и даже лет, словно откалывая куски от каменной плиты маленьким зубилом. О своём месте и положении при королевском дворе, которое ему пришлось выцарапывать и вырезать из того положения, где он стоял, не будучи любимчиком. Об улыбках, которые ему приходилось изображать, о словах, которые приходилось тщательно выбирать, о горьких чувствах, которые приходилось обращать в свою пользу.       Он думал о тех временах, когда смотрел на свой царственный, достойный облик в зеркале, золотые волосы, словно капля солнца, и драгоценные синие глаза, сияющие под лучами света, словно ложь. Словно ложь, в которую он начинал верить. Словно он потерял представление о том, кто был самозванцем в зеркале.       Он думал, каждый раз, когда смотрел на свою внешность, днём и ночью, о том, как всё может рухнуть в тот момент, когда кто-нибудь увидит истинный облик. Он думал о том, как боялся, что весь мир и небеса уничтожат его за черты, данные ему матерью, за его вены, в которых текла кровь его сородичей. Он боялся, как его собственный кровный отец может даже отвернуться, когда это случится, стирая его, как досадную занозу, и отбрасывая пешку.       Затем он подумал о валуне в подвале библиотеки, похороненном глубоко, как зловещая судьба, ждущая его. О валуне, который был как большое препятствие на его пути, как подтверждение его страхов — слова бога с небес, достигающие земли, как потоки солнца, холодно шепчущие: «ты — проклятие».       Альберу думал обо всех тех случаях, когда ему приходилось доказывать, что он не проклятие. Что ему можно править — хотя бы просто быть. Хотя бы.       Он думал обо всём этом, и... — ...Ваше высочество? — окликнул его Чхве Хан рядом. Он звучал удивлённо, может, растерянно, а затем обеспокоенно. — Вы в порядке? — Ч-что? — Вы плачете.       ... — ...о. — тихо выдохнул он в ответ после паузы, единственный слог сформировался у него во рту и поднялся из пересохшего горла. — Я... — он прижал руку без перчатки к щеке. По его лицу действительно что-то текло. Что-то тёплое и... — Я...? Это...?       О.       Он действительно... Альберу на самом деле плакал.       Он быстро вытер лицо и отвернулся, словно ему было неловко, а может, чтобы сохранить достоинство. Чхве Хан молча положил носовой платок в другую его руку. — Вам тоже стоит выпить чего-нибудь. — .... — Он потер щиплющие, влажные глаза и взял у Чхве Хана еще один стакан лимонада. Альберу постоянно моргал, пытаясь отвлечься от давления за лицом, словно плотина вот-вот прорвется, и от комка в горле.       Ах, сколько же прошло времени? — ...кисло. — Вы говорите, как Кейл-ним, — в замечании Чхве Хана слышалась теплая, ностальгическая насмешка. — Не сравнивай меня с этим панком... — он отпил еще лимонада, хмурясь. Прохладный напиток полился по горлу, и, хотя глотать было трудно, он почувствовал себя немного освеженным.       Освеженным... да. Прямо сейчас Альберу чувствовал себя освеженным.       Казалось, будто тяжелый груз только что свалился с его плеч. Хотя, вероятно, он не должен был так себя чувствовать, ведь восхождение на трон означало еще более тяжелое бремя. — Инструктор-ним. — Хм? — Знаешь, насчет того... как я на самом деле выгляжу, — он неопределенно повел рукой вокруг себя, приложив пальцы к виску и оттопырив их наружу, словно подчеркивая заостренность ушей. Чхве Хан склонил голову, но едва заметно кивнул, словно понял. Альберу ведь когда-то открылся и ему, учитывая, что он сам знал самые сокровенные тайны и Кейла, и Чхве Хана. — А... что ты... думаешь об этом?       Ах, правда, он мог бы постараться и задать вопрос более внятно, а не просто выдавать расплывчатые слова. Чхве Хан взял свой стакан с лимонадом и отпил глоток. Он уже был пуст, но тающий остаток льда заполнил дно стакана. — Что я думаю об этом? — Ну, это... как думаешь... — он выдохнул, стараясь мыслить яснее. — Считаешь ли ты, что это облик, подобающий королю?       Чхве Хан посмотрел на него своими темными глазами, сверкавшими в свете угасающего солнца. Он выглядел слегка озадаченным, склонив голову набок. — Вы беспокоитесь, что не будете достаточно красивы или харизматичны как правитель, если примете этот облик...?       Пауза. — Чего? Нет... — Я думаю, вы хорошо выглядите в обоих? — Ты... это не... хааа... — это был не совсем тот ответ, которого он ожидал, и казалось, Чхве Хан что-то неправильно понял. Однако его было странно утешительно слышать. Возможно, грубо честные ответы стали для него так же странно утешительны, как и привычны. — Я имел в виду, м-м, будет ли это... «нормально».       Будет ли нормально, что он... такой, какой есть.       Чхве Хан после паузы промычал в ответ, словно понял. — Ну... — он запнулся, помешивая тающие и деформированные кубики льда маленькой чайной ложкой, а затем ответил, совершенно серьезно: — Я думаю, это не имело бы значения, даже если бы вы были белкой, ученик-ним.       Он моргнул. — Бе... Белкой?       Тот кивнул. — Я думаю, неважно, кто бы сидел на троне, пока это Альберу Кроссман.       О. — Разве... разве не было бы немного странно, если бы темный эльф, из всего прочего, правил королевством Роан? — пробормотал он неловким тоном. В конце фразы вырвался смешок, и все его маленькие сомнения просочились наружу одно за другим, как капли сквозь трещину в огромной плотине. — Разве не было бы еще страннее, если бы это была белка? — Ты все еще заладил с этой... — Если это такого рода беспокойство, — Чхве Хан замолчал, словно действительно тщательно пытался подобрать слова. — М-м, думаю, людям потребуется немного времени, чтобы изменить свое восприятие вас, но ведь нет никакой реальной проблемы, верно? Это не так, будто вы какой-то мошенник. — А? — Это всё ещё вы делали работу кронпринца все это время. Это вы родились Кроссманом. Это всегда были вы, разве нет? — просто сказал Чхве Хан, словно это было естественным и очевидным выводом. И, ну, судя по тому, как он это сказал, возможно, так оно и было. — Просто вы принимали другой облик, а не кто-то другой вторгся в ваше тело и сделал все, что вы сделали до сих пор. М-м, если можно говорить прямо — вы лжец, а не мошенник. — ... — Альберу был, по сути, лишен дара речи.       Чхве Хан заговорил снова, честно улыбнувшись. — Для меня, ваше высочество, вы — это вы.       Твое существование естественно.       Эти слова продолжали звучать эхом снова и снова.       Альберу склонил голову, повторяя фразу про себя. — Я... это я? — Да, — кивнул он в ответ. — Как я уже сказал, вы же не какой-то монстр вроде вурдалака или что-то в этом роде, верно?       «Альберу, ты очень красив, знаешь ли. В тебе черты твоего отца и кровь темных эльфов. Ах, мой сынок такой милый, не правда ли?»       Он поднес руку к щеке, которую его мать имела обыкновение ласково щипать. Он даже не был уверен, кто такой вурдалак. — ...Нет.       «Альберу, для меня ты — моя величайшая радость. Для этого королевства ты — благословение. Не забывай этого». — Ученик-ним, вы просто Альберу Кроссман. — снова повторил Чхве Хан с чувством уверенности в голосе.       Альберу помедлил, прежде чем улыбка тронула уголки его губ. — Этот ответ действительно прямолинейный.       Чхве Хан моргнул и неловко заерзал с ножнами, слегка колеблясь. — М-м, это было бессмысленно? Мне стоило подумать еще? — Нет, — ответил Альберу, откидываясь на руки и закрывая глаза. Затем он не мог не рассмеяться. — Думаю, такие ответы мне нравятся больше всего.       Когда у него был донсен, который был прямолинейным, как бьющая бита, в раскрытии информации и говорил все, что у него на уме, с такой уверенностью, словно говоря: «разве это не очевидно?», он не мог не привыкнуть к этому. Хотя, конечно, он желал, чтобы Кейл не сбрасывал все сразу, словно взрывая бомбы у него перед лицом, и это правда, что Кейл раздражал его своим бойким языком при любой возможности — но Кейл ему не лгал.       Даже со всеми его изощренными трюками, он был честен с Альберу в важных вещах — он был прямолинеен, и иногда правда выходила наружу поздно, но Кейл был честен. Он доверял ему больше, чем кому-либо еще.       Конечно, однажды он солгал, и эта ложь была самой тяжкой из всех.       Казалось, что после столь долгого общения с Кейлом Чхве Хан действительно начал становиться на него похожим. Этот ублюдок был серьезно плохим влиянием. — Вы все еще плачете.       Он вытер лицо платком, который протянул ему Чхве Хан, и проворчал, закрывая лицо. — ...наверное. — Я думаю, — тихо добавил Чхве Хан. — Что бы вы ни решили сделать, для меня и всех остальных это будет правильно.       Что бы он ни решил сделать. — ...Правда? — Чхве Хан снова кивнул в ответ. — Понятно. — он помедлил, прежде чем пробормотать, пока остатки солнца начали погружаться все глубже и глубже за деревья. Альберу выдохнул. — ...спасибо.       «Ты — это ты».       Альберу Кроссман был и всегда будет Альберу Кроссманом.

***

      Несколько часов спустя, ночью, Альберу обнаружил себя сидящим рядом с знакомой фигурой.       Он не очень хорошо знал этого человека — вообще-то, человек ли он, было немного трудно понять, учитывая его нынешнюю форму. Несмотря на его жесткую, костлявую внешность, действия Дракона-Полукровки казались странно выразительными. Хотя в данный момент он просто сидел неподвижно, изредка помахивая хвостом туда-сюда, глядя на лес, окутанный тьмой. — ...здравствуйте. — Голова костяного дракона повернулась к нему. — О. — сказал он монотонным и глубоким, однако несколько выразительным голосом. Это напомнило ему немного голос Мэри. — М-м, добрый вечер, ваше высочество.       Альберу кивнул в ответ, полируя Таэранг, так как использовал его для тренировки после разговора с Чхве Ханом. — Добрый вечер... м-м...       У Дракона-Полукровки было имя. Его объявили в какой-то момент после того, как Альберу вернулся во дворец после Нового года. Раон, Он и Хонг были довольно оживлены, когда звонили ему по устройству видеосвязи вместе по этому поводу. — Кронпринц! У него теперь есть имя, оно очень крутое! Скажи ему, скажи ему!       В тот день он был немного уставшим, поэтому это немного вылетело у него из головы, и он боялся ошибиться в имени теперь, когда на самом деле разговаривал с ним. — Прошу прощения, как вас зовут?       Альберу немного беспокоился, что это прозвучит грубо — спрашивать, но пустые глаза Полукровки-Дракона, казалось, сверкнули, его рот почти сложился в улыбку на жестких, костлявых челюстях, когда он ответил своим глубоким голосом. — Меня зовут Хару. — Хару, — осторожно повторил Альберу, и Дракон-Полу... нет, Хару — кивнул в ответ, словно говоря «правильно». Это звучало как-то мило? — Красивое имя.       Его улыбка, казалось, слегка расширилась. — Не так ли? — сказал он. — Я получил его от молодого мастера Кейла. — ...а. — У Кейла действительно было своеобразное чувство имен. Интересно, имело ли это имя какое-то особое значение на корейском. — Понятно. Когда он сказал тебе? — Первым утром нового года. Мы смотрели первый восход, и он сказал, что я могу сменить его, когда придумаю имя получше, что это просто временное, которое он придумал, — пересказал Хару со странной нежностью в голосе. Не похоже было, что он собирался это делать. — Знали ли вы, что первый восход нового года приносит удачу, ваше высочество? — Правда? — По-видимому. Я не уверен, это Кейл мне сказал. — Ах. — значит, это, наверное, тоже корейская традиция. — Каким был восход? — Таким же, как всегда, — ответил он. — Но казалось, что солнце было немного ярче, когда оно вставало из-за деревьев.       В контрасте сейчас было темно, поскольку звезды медленно начинали мерцать на небе, как только теплые градиенты заката полностью перетекли в сумеречные оттенки. Альберу посмотрел вперед и попытался представить восход солнца. — Понятно, — сказал он. — Возможно, мне тоже стоило его увидеть, ради удачи. — Думаю, все в порядке, даже если кажется, что нет, ваше высочество, — сказал он. — Сейчас мирно, думаю, это и есть удача этого года.       Мирно.       Альберу смотрел на существо — человека, который не был рожден для мира, но учился жить в нем. Он смотрел на Хару и задавался вопросом, какое желание оставил ему Кейл в его имени. Рыжеволосый однажды мельком упомянул ему значение имени Раона за чаем в дворцовом саду, с печеньем во рту. «Раон Миру. Счастливый дракон. Важнее быть счастливым, чем быть великим и могучим».       Мягкие слова Кейла, которые он произнес, пока его взгляд блуждал по маленькому дракону вдалеке, наблюдавшему за гусеницей, ползущей по листу в кустах, слабо отдавались эхом в его сознании. — ...Понятно. — он не мог не задаться вопросом снова, с беспокойством, как там сейчас Раон. Его банка с печеньем уже давно была полна, и ел ее только сам Альберу.       Словно читая его мысли, Хару заговорил. — Ваше высочество, вы знаете, как... поживает Раон? — Хм?       Он выглядел немного неловко, когда говорил, царапая когтями случайные символы на земле, словно нервничая. — Раон. Я не особо слышал о нем с тех пор, как... — Он... — Альберу заколебался, понижая голос. — Я слышал, у него раньше был плохой аппетит, но теперь ему лучше.       Раньше Раон отказывался есть или не мог есть много. Все, что он делал, это сидел взаперти в их с Он, Хонгом и Кейлом общей спальне на пятом этаже, свернувшись калачиком в постели или прячась где-то в одиночестве. Эрухабен упоминал, что тишина была жуткой и зловещей, словно чего-то не хватало. Альберу часто посылал их любимое печенье, надеясь подбодрить детей, и ждал каких-либо звонков на свой магический прибор. Через некоторое время, однако, он узнал, что он, по крайней мере, вовремя ест, и Он с Хонгом тоже немного пришли в себя. — ...Понятно, — кивнул Хару. — Это... это хорошо. — он помедлил. — Ах, и... я слышал, вас скоро коронуют, ваше высочество. — Ах, — он предположил, что новости распространились довольно далеко. — Да, верно. — Поздравляю. — Спасибо.       Короткий обмен любезностями закончился так же быстро, и двое людей, не очень хорошо знающих друг друга, просто сидели и разделяли мгновение в безмятежной тьме ночи.

***

      Вечером накануне коронации Альберу всё ещё был в своём кабинете, писал за столом. Небо было тёмным, комнату освещали магические лампы, свечи на люстре мерцали. — Благословение всем детям твоим, любой веры и убеждений, — его руки скользили по написанным чернилами клятвам, бормоча их ещё раз. — Под оком солнца, дабы цвести, а не увядать, быть справедливым, честным и верным...       В дверь постучали знакомым ритмом — Альберу впустил Ташу. Она улыбнулась ему, неся ужин на подносе. — Добрый вечер, дорогой племянник. — Тётя, — ответил он, поднимая взгляд.       Она взглянула на наполовину пустую банку с печеньем на журнальном столике перед диваном, затем снова на Альберу, ставя поднос на его рабочий стол. — Ты уже который день мучаешься над этим — Мне нужно запомнить клятвы. — Ты заучил их ещё несколько дней назад. Ты продекламировал их мне идеально, словно тренировался всю жизнь, — сказала она. — Ну, возможно, это самое важное событие в моей жизни. — ответил он, отпивая из тёплой чашки чая. Последние несколько дней тётя запрещала ему пить кофе, говоря, что это собьёт ему режим сна и он явится на коронацию с мешками под глазами и заснёт посреди церемонии. Чего бы не случилось, но, вероятно, ему действительно нужно было наладить режим сна. Совсем чуть-чуть.       Выражение лица Таши слегка смягчилось, и её светлая кожа медленно поблёкла до естественного тёмно-жемчужного оттенка, словно краска, смытая дождём. Альберу посмотрел на неё, разрезая свой стейк. — Ты нервничаешь? — .... — он вздохнул, задёргивая шторы и снимая браслет. Его золотые волосы поблекли, а кожа потемнела. Голубые глаза поблёкли до карих, а уши заострились. — ...возможно.       Таша откинулась назад, прежде чем ласково взъерошить ему волосы. Альберу нахмурился — нет, он ничуть не надулся — только самую малость, и отмахнулся. — Всё будет хорошо, — заверила она. — Пока это ты, всё будет хорошо — так всегда и было. — ...верно, — пробормотал он тихо. — Просто, я не знаю… — он вздохнул. — ...что-то может пойти не так. — И это, вероятно, не будет твоей виной, — ответила она, разрезая стейк на его тарелке на более ровные кусочки, словно Альберу был ребёнком, и макая один кусочек в соус. — Понадобится гораздо больше, чтобы у тебя вдруг всё пошло наперекосяк, знаешь ли. — ...       Она придвинула стул из угла комнаты к столу Альберу и села, собирая разбросанные бумаги на его столе и откладывая их в сторону. — Потому что ты уже дорог сердцу многих людей.       Глаза Альберу сверкнули, когда он положил голову на стол, глядя на Ташу. Она усмехнулась и пододвинула к нему стакан воды. — За последние несколько лет ты действительно собрал надёжных союзников. Своих людей, которым ты можешь доверять, — сказала она. — Другие Тёмные Эльфы, здесь и в Городе Жизни, и твой прадед, облегчённо вздыхают по этому поводу. — ...облегчённо? — С детства было так, будто ты всё тянешь на себе, знаешь ли? — сказала Таша. — Но после знакомства со своими людьми это как… м-м, ну, словно тебе стало легче. Ты больше похож на себя. — ... легче? — Альберу почти нахмурился. — Эти мерзавцы Кейл и Чхве Хан устраивают переполох, куда бы ни пошли — у меня никогда в жизни не было столько бумажной работы. — Пфф, — Таша подавила смех. Это было прямо как когда Альберу был младше и ныл ей во время перекуса о том, как ему не нравятся уроки или как некоторые товарищи по играм ему надоедают. — Наверное, это тоже правда.       Даже когда Таша смеялась над его жалобой, она казалась немного печальной. Возможно, потому что Кейла не стало. — Доедай и не ложись поздно. — Я не ребёнок, тётя. — Да, да. — Ты будешь там завтра? — внезапно спросил он. — На церемонии.       Она улыбнулась. — Конечно. — Таша встала со стула, отодвигая его в сторону. — Мы тоже герои войны, знаешь ли? — Она снова погладила Альберу по волосам. — Поздравляю, племянник. — Её улыбка, казалось, слегка опечалилась. — Знаешь, твоя мать так гордилась бы тобой. — Глаза Альберу расширились. — Хотя она гордилась бы тобой, чем бы ты ни занимался, пока ты счастлив.       И она ушла, тихо закрыв за собой дверь. — ...       Чем бы он ни занимался, пока он счастлив. Как бы он хотел услышать эти слова от своей мамы.       Чувствуя, как наваливается усталость, пока мысли беспокойно метались, Альберу вытащил из ящика толстую красную невесомую книгу. Сегодня была его очередь.       Он провёл руками по корешку и по обложке. Все заклинания сохранения, наложенные на неё, к этому моменту могли бы сделать книгу почти неразрушимой, но все всегда обращались с ней осторожно, как с драгоценным, хрупким сокровищем — и, ну, так оно и было. На страницах и по краям были закладки, указывающие, какая запись где находится, и несколько уникальных заметок, организованных как настоящая книга записей. Альберу перешёл к определённой странице и закрыл глаза. [— Хён-ним?]       Голос Кейла прорезал холодный ночной воздух, как стрела. Альберу почти вздрогнул, вслушиваясь в знакомый звук, который со временем медленно ускользал из его памяти.       Записи по своей природе были очень гибкими, в зависимости от того, как ты их «читал». Иногда можно было только слышать запись, как звуки и атмосферу. Иногда ты чувствовал запахи, вероятно, видел вещи, чувствовал и ощущал вкус. Можно было опустить определённые части или испытать всё это. Это было похоже на симуляцию. [Кейл подошёл от дивана, где он лениво отдыхал, и остановился рядом с Альберу, чья голова с глухим стуком упала на стол, словно он отключился. Он даже слышал, как тот похрапывал. — Хооо.]       Альберу поднял взгляд оттуда, где лежал головой на столе, точно так же, как его версия в записи, за исключением того, что он был в сознании и смотрел на Кейла, у которого было озорное и несколько забавное выражение лица, когда он заглядывал на него с края страницы. Симуляция — да, вот что это было. Он смотрел на запись способности Кейла в тот день, когда он ворвался в его кабинет и подал ему ромашковый чай. Глаза затуманились.       Это было похоже на взгляд на призрака. [Кейл ткнул Альберу в щёку, и тот слегка пошевелился, прежде чем застонать (прикосновение призрака Кейла казалось странно тёплым на лице нынешнего Альберу). Он отступил. — Не могу поверить, что это действительно сработало. Я всегда хотел попробовать это на ком-нибудь другом для разнообразия] — Плут. Ты понимаешь, что звучишь так, будто только что накачал кронпринца наркотиками, как сумасшедший? — пробормотал Альберу с хмурым видом, словно отчитывая его. Естественно, запись Кейла его не слышала и подобрала ещё несколько бумаг с его стола, изучая их с задумчивым мычанием. [— Ну, думаю, это сработало, потому что ты и так уже устал. — пробормотал он, пролистывая их и отделяя несколько менее важных рутинных задач, опираясь на край стола и мыча. Он усмехнулся. — Звезда королевства действительно много работает, не так ли?] — .... [— Хм, но пропускать еду и жить на одном кофе не годится, знаешь ли?] — ...работа должна быть сделана, — пробормотал он, несколько защищаясь. [— Когда я звоню тебе ночью, ты даже не в пижаме, а всё ещё в рабочей одежде. Ты вообще спал? А?]       Альберу посмотрел на него сквозь полуприкрытые веки. — ...нет. [Кейл взял с его стола различные чашки с кофе, отставил их в сторону на поднос и вытер кофейные пятна. — Попрошу золотую табличку позже.]       Альберу просто смотрел, как призрачная запись Кейла, которая, казалось, излучала слабое свечение в его глазах, подошла со стопкой бумаг в руке к офисной части и начала работать над несколькими с видом знатока, корпя над ними, словно это было для него естественно. Он слушал звук его лёгких вздохов и мычания и хруст печенья, когда его банка начала пустеть.       Он слушал его мелкие замечания. [— Какой бред...] [— О, это интересно...] [— Не сходится…] [— Сумасшедший ублюдок.]       Атмосфера, тянувшаяся некоторое время, казалось, расплывалась, как акварель на краю картины. Это было, вероятно, потому что Кейл не пытался активно записывать каждую секунду своей работы.       И всё же обыденная и тихая атмосфера и слабые звуки пера, скребущего по пергаменту, убаюкивали его, медленно погружая в чувство спокойствия, даже сонливости, пока он лежал головой на столе и смотрел вперёд на диван напротив. Это было утешительно, даже если это было больше похоже на иллюзию.       Когда его стакан с водой опустел, Кейл налил себе ещё, а затем поднял взгляд. Нынешний Альберу и прошлый Кейл встретились взглядами, их красновато-карие глаза с переливами светились знакомым тёплым блеском.       Рыжеволосый взял кувшин и сложенное одеяло с дивана и направился к его столу. Он был снова рядом с ним. [— О, это слюни на столе?]       Альберу фыркнул от смущения и отвернулся, пока Кейл смеялся про себя, словно нашёл компромат.       Призрак одеяла, фальшивый вид тяжести, накинулся ему на плечи. О. Так это действительно были проделки Кейла в тот раз. Он слышал звук льющейся воды рядом с левым ухом в его стакан на столе. [Кейл повозился с маятником на его столе, вытащил стальной шарик с другого конца и отпустил, наблюдая, как он движется. На несколько секунд раздался тикающий звук, а затем он остановил его, потому что это было раздражающе]       Альберу наблюдал, как он некоторое время возился с разными безделушками на его столе — статуэтками, пресс-папье, ручками — прежде чем Кейл наконец снова направился к дивану, чтобы продолжить работать, а Альберу слушал стук его пальцев, когда он думал, цоканье языка и шелест бумаг, снова. Медленно, минута за минутой, он чувствовал, что может заснуть.       В конце концов Кейл отложил перо, сложил бумаги и зевнул. Он выключил свет, выпил стакан воды и наконец рухнул на диван, словно это была его собственная кровать, достав второе одеяло из пространственного кармана в своём пальто. — ...уже так поздно для тебя, — пробормотал Альберу. — ...ублюдок. Ты говорил, что будешь бездельничать, но просидел всю ночь, делая работу, которая даже не твоя.       Глупый упрямый трудоголик. [— Ммм, — промычал Кейл про себя, глядя на Альберу, лежащего на диване] Нынешний Альберу и призрак Кейла Хенитьюза снова встретились взглядами. [— Правда, ваше высочество, вам стоит перестать засыпать за столом, иначе ваша осанка испортится.] — Говорит тот, кто всё время засыпал за столом, работая допоздна на сверхурочных на своей старой работе? [— Утром всё будет болеть тоже] — Держу пари, ты это не по наслышке знаешь, да? [— Ну, — сказал Кейл. — Спокойной ночи, хён-ним]       Он чувствовал, как его тело застывает, когда запись подошла к концу. Челюсть начинала болеть от давления на твёрдое дерево, и шея ныла.       На столе Альберу под его лицом образовалась небольшая лужица. Хотя и не от слюны. — ...ночи. — ответил он тихим голосом. — Спокойной ночи, донсен.       Из уголков его глаз выступили маленькие капельки слёз, а затем покатились по щеке, хотя тёмно-карие глаза Альберу всё ещё были устремлены на угасающую запись присутствия Кейла напротив него, исчезающую, как сон. [— Увидимся завтра]       Его дыхание перехватило.       Завтра. На коронации. — ....хорошо. — запись снова меркла, потому что она не запечатляла ничего, пока Кейл спал. — хорошо. — повторил он. Слабо светящегося призрака больше не было, и фальшивая тяжесть поддельного одеяла растворилась в ничто на его плечах.       Он закрыл тяжёлые веки, убрал руки со страниц, бормоча шёпотом, ни к кому не обращённым. — ...увидимся завтра.       И ночь оставалась тихой для последнего сна принца солнца, пока утро ожидало, чтобы приветствовать короля, который проснётся на рассвете.

***

      С самого рассвета по столице разносились ликующие крики. Улицы были полны и оживлены, небо сияло, а лучи солнца изящно озаряли всё королевство. Барды и поэты пели, командоры ликовали — это был радостный день.       Альберу слышал звуки хора, поющего в гармонии, эхом разносившиеся по безупречному пространству тронного зала. Его безукоризненно белые регалии, украшенные золотом, колыхались с каждым шагом. Он высоко держал голову и шёл.       Золотой свет проникал сквозь большие окна, освещая пространство и его фигуру, его волосы, похожие на лучи солнца, сияли. Он видел знакомые лица, пока шёл. Он устремил взгляд вперёд, на своего отца, его величество, который ждал по другую сторону. Его выражение было твёрдым, как у короля, и не смягчилось, даже когда он смотрел на Альберу. И Альберу не нужно было, чтобы оно смягчалось.       Все были здесь. Герои войны, представители и правители разных королевств и племён, территориальные лорды — Он видел Эрика Уилсмана, который стоял твёрдо, но казалось, будто вся его фигура была придавлена какой-то неведомой силой. Возможно, это было его горе. Он видел святого Джека, стоявшего рядом с королём, величественного и чистого, словно он был готов благословить его руками самого бога.       Всё, что он сделал, всё, к чему стремился, — всё привело к этому моменту.       Тёмные эльфы тоже были там. Хотя их немного оттеснили назад, их кожу, сиявшую, как чёрный жемчуг, было трудно не заметить. Он видел свою тётю Ташу, наблюдавшую за ним с улыбкой, и казалось, что она плачет.       В Альберу бурлила смесь эмоций. Что-то между беспокойством, нервозностью — но также странное чувство спокойствия, омывавшее всю его фигуру. У него было много времени, чтобы думать и размышлять, осознать себя, получить поддержку. Страх, который, как он думал, он почувствует, затаился в глубине сознания, но растаял.       Он слышал, как хор пел благословения, молитвы и евангелие. Он поднялся по безупречным ступеням, устланным красной дорожкой, на платформу, остановился и приготовился произнести клятвы. Говорили, что быть королём — значит быть женатым на своём народе, и Альберу не планировал жениться в ближайшем будущем, поэтому он предположил, что то, как он шёл по проходу тронного зала, одетый в белое, с пожизненным обещанием править своим королевством, было его заменой свадебной церемонии.       Его отец, его величество король, стоял перед ним и заговорил ясным голосом, когда зал начал затихать до молчания. — Я представляю вам короля Альберу, вашего бесспорного правителя! Посему все вы, пришедшие в этот день принести ему дань и службу, готовы ли вы сделать то же?       Клятва за клятвой, обещание за обещанием, присяга за присягой — и каждый раз он отвечал: «Клянусь». Хор снова запел, и Альберу преклонил колени, его мантия распростёрлась, когда он смотрел вниз, склонив голову. Король, его отец, возложил корону ему на голову. Прохладное ощущение золотой поверхности на лбу и тяжесть заставили его напрячься.       Драгоценные камни сверкали в солнечном свете, золото сияло. Альберу осторожно встал, и ему вручили Таэранг, копьё солнца, которое было в форме священного меча. ИИ внутри копья заговорил в тот момент, когда он держал его, голосом, который мог слышать только он. — Поздравляю, пользователь Альберу Кроссман, с этим радостным событием.       Джек, важная фигура церкви бога солнца, даровал ему благословение, и весь тронный зал молился во имя его, сложив руки вместе. — Вознесём молитву. — Да благословит солнце короля, и да будет он правдив и справедлив, милостив и доброжелателен, честен и прощающ.       Когда церемония приблизилась к концу, Альберу сел на трон в своих одеждах и короне. Сегодня благословение солнца, которого он желал, и титул, за который он отдал всё, принадлежали ему. Отныне на его плечах будет больший груз и клятвы, которые нужно выполнять. Сегодня он был королём, законно коронованным.       Альберу всмотрелся в море людей, в солнечный свет, проникавший сквозь стекло и озарявший их всех тёплым сиянием.       «Твой предок был преступником».       Эти слова внезапно снова пришли на ум. Это была, наверное, самая странная вещь, которую Кейл мог сказать тогда, но сейчас она принесла ему странное чувство... уверенности.       Возможно, он был рождён во тьме, но его предшественник был по-настоящему ужасным человеком, так что, по крайней мере, Альберу был не таким.       Он стоял перед своим народом, своими подданными, молча, пока они смотрели на него снизу с платформы. Он видел Чхве Хана, Розалин, Лока, даже детей. Почти все были здесь, наблюдая за ним.       «Это не так, будто ты какой-то мошенник».       Он потянулся к запястьям, рука скользнула по браслету. Они слегка дрожали.       В этот момент заговорил голос, эхом отдаваясь в его сознании. — Так не годится.       Слабая аура поднялась от его фигуры. Воздух, казалось, изменился. — Правитель должен быть самым доминирующим присутствием в комнате. — ...! — Он видел, как люди слегка напряглись на своих местах, плечо дёрнулось раз, словно их пробрала дрожь, и их головы опустились. — Ты не можешь позволить себе сомневаться в себе сейчас. Особенно в этот момент.       Его дрожь прекратилась. Альберу выдохнул с чувством благоговения. — Что это была за фраза, которую сказал тебе Кейл? Что ты должен быть здесь, так?       Аура, знакомое покалывание на коже напомнило ему о чём-то. О ком-то. О присутствии определённого героя. — Держи голову выше. Это твои подданные.       Голос, молчавший неделями, наконец заговорил с ним, и знакомая аура, исходившая от его фигуры и текущая по венам...       ...Она напомнила ему о Кейле. Да, вот на что это было похоже. Такое чувство, будто он был здесь, через древнюю силу, которую он отдал Альберу.       Доминирующая Аура.       Так вот в чём была причина, да?       Спокойно Альберу снял браслет, и в одно мгновение его маскировка растаяла, как золото в печи. — !? — Ваше величество —!? — Что это значит…!? — Тёмный эльф…!       Он видел, как следы светло-бледной кожи исчезали, бледнея даже с кончиков его пальцев. Его уши заострились, драгоценные глаза стали тёплого карего цвета, а волосы — оттенка тёмного дуба. Альберу медленно выдохнул и стоял твёрдо. Он чувствовал себя… немного легче. Словно старая кожа была содрана.       Таша и остальные тёмные эльфы смотрели на него, глаза сверкали на солнце. Глаза Чхве Хана широко распахнулись, но он просто наблюдал за Альберу, ожидая, что он сделает дальше. Он прекрасно слышал шёпот и даже выкрики, эхом разносившиеся по дворцу. — …!       Что-то вроде низкого гула силы распространилось и навалилось на всех в зале, холодное и властное. Они остановились, замерли и замолчали. Достаточно тихо, чтобы слушать его слова. Альберу мельком взглянул в сторону, чтобы увидеть выражение лица отца.       Впервые показалось, будто он что-то почувствовал. Показалось, будто в его глазах мелькнул свет. Его губы слегка приоткрылись, а зрачки чуть заметно дрожали. Выглядело так, будто он смотрит на призрака, и Альберу отвернулся.       «...они не влияют друг на друга, быть тёмным эльфом и быть королём — это просто две разные строчки в твоём резюме».       Он всё ещё не был точно уверен, что такое резюме.       Альберу стоял неподвижно и спокойно под взглядом солнца. Он был уверен, что Бог Солнца наблюдает, и он был уверен, что его не поразят, потому что он не совершил греха против солнца.       Различные свидетели, казалось, медленно, постепенно понимали это, в своём молчании, несмотря на назревающую враждебность среди определённых групп и всеобщее замешательство. — Я, — заговорил он, голос звучал и разносился эхом в тихом дворце с самой высокой платформы. — Я, Альберу Кроссман, ваш законный король.       Он видел, как Чхве Хан смотрит на него с сосредоточенным выражением, внимательно слушая каждое слово.       «Что бы ты ни решил сделать, для меня и всех остальных это будет правильно». — Пока я сижу на троне и пока я ношу корону, я клянусь быть честным и справедливым к каждому существованию, к каждому сословию, к каждой вере, пока они ступают по богом данной земле и находятся под взглядом солнца.       К каждому сословию. — Я клянусь служить королевству и чтить свою клятву — посвятить данную мне жизнь руководству королевством на заре эпохи мира и обещать процветание в честь жертв, принесённых людьми, чтобы королевство могло стоять в этот день.       Его тётя Таша смотрела на него со слезами, текущими по щекам, глаза устремлены на него. Она что-то беззвучно шептала дрожащими губами, снова и снова, словно не могла поверить, и Альберу мог прочесть по губам имя его матери. — Благословение всем детям твоим, любой веры и убеждений, — повторил он клятву, снова, на этот раз как своё истинное «я», с присутствием доминирующей ауры. — Под оком солнца, дабы цвести, а не увядать, быть справедливым, честным и верным.       Наступила оглушительная тишина, а затем лёгкий шёпот возникал и исчезал в разных уголках толпы, как рябь на озере.       А затем...       Несколько человек поклонились.       Герой войны Чхве Хан, архимаг Розалин, воин-волк Лок, тёмные эльфы, затем герцог Дерут Хенитьюз и его семья, маркиз Тейлор Стэн, Эрик Уилсман, Амиру Убарр, Гилберт Четтер, королева джунглей Литана и её представители, члены монархии Брек —       Как маленькая рябь, всё больше и больше людей кланялись, признавая его положение. Знак уважения — принятия — к новому королю.       Знак принятия Альберу Кроссмана.       Под светом солнца его тёмные волосы блестели на кончиках, а глаза сияли блеском. Одетый в белое, он выглядел так же подходяще, как Копьеносец Солнца, каким и был всегда.       И среди того моря людей перед ним, между фигур, кланяющихся ему в разной степени, ему показалось, что он видит одного человека, стоящего прямо, одетого в чёрную униформу. Его руки в перчатках хлопали. Глаза Альберу расширились. — Ах, солнце сегодня поистине сияет так лучезарно, не так ли?       Сверху с платформы он смотрел вниз на фигуру, которая хлопала, глядя на него из толпы. На его губах растянулась знакомая улыбка, а спокойные глаза изогнулись полумесяцами.       Окна тронного зала, обращённые на восток, чтобы солнечный свет падал из-за трона, окутывали светом умершего героя, ступившего в мир живых.       Альберу, спиной обращённый к солнцу, устремил взгляд на этого человека. Даже так он не исчезал. — Ваше величество, безусловно, самое яркое, что есть в этом тронном зале — ах, поистине, я чувствую, что могу ослепнуть, я совсем ничего не вижу.       Нет, в отличие от мифа, Альберу было позволено видеть его, хотя бы ещё один момент. Ему не нужно было оглядываться, потому что он уже был прямо здесь. — Пфф, — Альберу подавил усмешку, говоря тихим голосом. — Даже в такой день твои слова льстивы, как всегда, да?       Красновато-карие глаза Кейла сверкнули на солнце. — Лесть? Вы раните меня, ваше величество — это всего лишь восхищение этого ничтожного подданного звездой королевства.       Звезда королевства то, сияющее солнце сё — Альберу хотелось застонать и закрыть лицо рукой. Вместо этого он усмехнулся. Давление на его плечах, стеснение в груди — всё это словно рассеялось и растаяло. Альберу чувствовал себя лёгким, как пёрышко. — Ты сводишь меня с ума. — Для меня это честь. — Да, это так, — вздохнул он с лёгкой улыбкой. — Честь целиком твоя.       Кейл улыбнулся в ответ. Альберу посмотрел на него. — Ты здесь. — Да, конечно, я здесь.       Казалось, время остановилось для них обоих. Альберу не хотел знать, был ли это какой-то сон или Кейл действительно здесь. — Тогда, — сказал он. — Тебе многое пришлось пережить, хён. — ....       Медленно Кейл поднёс ладонь к груди и склонился вперёд. — Поздравляю, — сказал он. — Искренне поздравляю, Альберу Кроссман. — он видел его улыбку, даже когда его голова была опущена. — Хён, поздравляю ещё раз, с днём твоей коронации.       И как только он поклонился, словно тень, он исчез среди звука поднимающихся голов и аплодисментов.       Коронация следующего короля королевства Роан, Альберу Кроссмана, закончилась его слезливым смехом среди звука хлопков. Это было странно, так странно, но тепло.