21. Сожаление

— ...       Раон понятия не имел, где находится. Он многого не понимал — только то, что вокруг темно и как-то размыто. Казалось, будто всё вокруг оглушительно тихо, но в то же время гудит, словно статика впивается в уши и ползёт по чешуе.       В тёмном пейзаже была яма в земле. Она казалась ему довольно большой, достаточной, чтобы вместить человека, чтобы лежать, но тесной, если бы кто-то попытался в неё заползти. Внутри ямы было темно, сыро — словно пустота, в которой можно утонуть. Он задавался вопросом, глубокая ли она, несмотря на узкие стены.       Что-то медленно опускали в эту пустоту. Что-то деревянное, похожее на контейнер — на старый ящик, и внутри кто-то был.       Кто-то.       Внутри кто-то был.       Усыпанный белыми цветами, словно тонул в них — даже задыхался. Он видел лепестки, торчащие из его рта, будто они росли внутри него, пуская корни и распространяясь по горлу, как сорняки, пытающиеся пробиться сквозь кожу, чтобы почувствовать тепло солнца.       Этот человек, который задыхался, опускался в эту пустоту.       Один.       Раон видел фигуры, стоящие вокруг ямы, стоящие прямо и неподвижно. Он слышал рыдания, но движений не было. Никто не двигался.       Никто не пришёл забрать этого человека, которого медленно опускали под землю.       Почему?       Одна из марионеточных фигур взяла лопату и начала закидывать яму землёй, пряча открытый ящик, не обращая внимания на человека внутри. Земля пачкала лепестки и его безупречную одежду, грязня его волосы и лицо.       Цветы нельзя закапывать. Почему они это делают?       Почему?       Почему?       Почему...?       Наконец, человек, задыхающийся в цветах, с пустыми, как стекло, глазами, с корнями и лепестками, растущими из уголков и ползущими по лицу, повернул голову и заговорил странно ясным голосом. — Раон.       Прости. — Раон.       Он не мог пошевелиться, словно окаменел и был запечатан на месте. — Раон, почему ты меня не спасаешь?       Прости.       Кейл говорил спокойным голосом, глядя на него снизу вверх, медленно погружаясь, как старый повреждённый корабль в море. — Я не могу дышать. Здесь холодно. Здесь так тесно.       Казалось, что пейзаж, чёрно-белый мир, медленно погружался вместе с Кейлом, словно его отсутствие утянет за собой всё, кроме Раона. Он мог только стоять и наблюдать. — Раон? — ...... — каждое слово таяло горьким песком на языке. — Раон, пожалуйста, забери меня.       Я хочу двигаться. — Раон.       Прости. — Я голоден.       Нет, мне так жаль. — Мне страшно.       Пожалуйста, он хотел — Раону нужно было сказать что-то, хоть раз. — Я хочу домой.       Вода лилась из глаз Раона, как из переполненного фонтана, и стекала на землю, начиная затоплять пейзаж и смывать всё, словно прилив. — Спаси меня.       Слёзы заливали всё вокруг. Чёрный пейзаж превращался в глубокое солёное море и даже затапливал пустоту, где Кейл был наполовину погребён. — Ах.       Он не мог остановить свои слёзы, топившие всё, и не мог двигаться, и не мог говорить, и не мог спасти его. — Ну, наверное, всё.       Его тело было наполовину погружено в грязь и воду. Он обязательно задохнётся и утонет. — Это больно.       Прости. — Это больно, Раон.       Мне так жаль. — Раон. — ....я... — ему удалось выдавить. Казалось, его горло туго стянуто толстой верёвкой — так же, как цепи, окованные железом, сковывали его ману, когда он был заперт в пещере. — че-человек... я...       Он смотрел, как тот медленно погружается. Не было ни злости, ни грусти, но его кожа начала трескаться, словно он был глиняной скульптурой. Из трещин вокруг глаз полились слёзы, похожие на чернила, топя мокрые лозы и лепестки, смешиваясь с водой вокруг. Его лицо полностью скрылось. — Прощай, Раон. . . .       Раон проснулся с ужасным вздрагиванием. В груди давило, а глаза щипало от слёз, словно в них вылили ядовито горящий яд. Голова пульсировала и болела изнутри. — Прощай, Раон.       Нет, вернись. Не уходи.       Не уходи.       Он должен был что-то сделать тогда. Он должен был... что-то сделать, он должен был... — ....       Что Раон мог сделать?       Он не мог... он не мог использовать магию, чтобы всё исправить. Он не мог просто... всё это заколдовать. Он был ещё недостаточно силён. Он был... никем.       Что он мог сделать?       Почему он не заметил этого? — Это больно.       Он был прямо рядом с ним. Он знал, что Кейл — слабый человек. Он должен был заметить, если тот вёл себя странно. Должен был. Его слабый человек был лжецом, он знал это лучше всех.       Раон должен был быть великим и могучим. Он должен был защищать своего человека и спасать его, когда тот был безрассуден, потому что он был очень слабым человеком, который не мог спасти себя сам. — Раон. — Раон-ним?       Он снова свернулся калачиком, зарывшись под подушки и одеяла под кроватью, в темноте. Раон не проронил ни слова.       Это странно напомнило ему ту ужасную тёмную пещеру, когда ему всё время было больно, и он сворачивался калачиком, пытаясь защитить себя, вот так же.       Стал ли он хоть сколько-нибудь сильнее с тех пор?       Кто-то сидел на полу, опираясь на край деревянной кровати. Он чуть-чуть выглянул из-под одеял. Он увидел рыжие волосы и вздрогнул. — Раон-ним, вы здесь?       ...Розалин. Да, это была просто добрая Розалин. — ...       Та, с яркими, как розы, волосами. Добрая Розалин. — Я снова принесла еду сегодня. — ... — Раон чувствовал, что сегодня он тоже не сможет есть. — Ты не голоден?       Казалось, если бы он решил что-то съесть, это тут же вышло бы обратно. Словно воздух заполнял его желудок, не оставляя ни капли места даже для зёрнышка риса. — Тут совсем немного, — прошептала она, словно пытаясь убедить его. — Просто пара ломтиков хлеба с яблочным вареньем сверху, и немного воды. — ....       Он не хотел ни о чём думать, но боялся снова заснуть.       Розалин, сидящая на полу рядом с кроватью, слегка заглянула внутрь. Раон всё ещё лежал в темноте, зарывшись в одеяла. С тех пор как Кейл умер, у него появилась привычка зарываться в тесные места в одиночестве и безмолвно оставаться там. Много раз они находили его под столами, между комодами, внутри полок и шкафов, за шторами. Словно он не хотел, чтобы его кто-то нашёл.       Она откинулась назад, отставляя тарелку с едой и водой. В его режиме питания наблюдались постоянные взлёты и падения. Иногда он мог нормально поесть два раза в день, иногда просто маленький кусочек хлеба или яблочный пирог, или печенье, или просто попить. Конечно, у всех остальных было почти так же.       Заглянув под кровать, она могла видеть, как одеяло дрожит и трясётся, слышать тихие всхлипы и прерывистое дыхание Раона. Он снова плакал. — Раон-ним, это был плохой сон? — ....       Медленно его голова высунулась наружу, совсем чуть-чуть, может, нос. Она восприняла это как «да». — Это было тяжело, да? — ....       Маленькая голова кивнула, она слегка улыбнулась. — Хочешь рассказать мне о нём? — ...было страшно. — М-м. — ....я был один.       Маленькая лапка, торчащая из-под одеял, дрожала и тряслась, когти впивались в ковёр. Розалин продолжала слушать, слегка наклоняясь ближе. — ....слабый человек был там. Они закапывали его. — ... — её плечи слегка напряглись. Ах, значит, это был такой кошмар, да? Для такого юного дракона, как Раон, сам акт погребения человека, как бы они ему это ни объясняли, должно быть, казался ужасающим и жестоким поступком. — ...он... — Раон замолчал, тишина затянулась. — ...он… он был…       Его дыхание участилось. Рука Розалин осторожно и медленно проникла внутрь и погладила кучу одеял, под которой он свернулся. Он издал ещё один дрожащий вздох. — ...о-он… я… — Не обязательно объяснять всё, если это трудно. — .... — Раон, казалось, колебался мгновение, когти снова царапали ковёр, а его лапка гладила другую лапку, словно он пытался успокоить себя. Розалин продолжала гладить большим пальцем его по голове. — ....он просил меня спасти его.       Розалин медленно вдохнула, дыхание прервалось. — ...и я совсем не мог.       Его голос звучал так невероятно сокрушённо, словно из него высосали всё, чем он был. Раону было всего семь. — ...я был таким слабым.       Такой юный дракон, называющий себя слабым. Розалин откинулась назад, закрывая глаза. Был полдень, и в комнате не горели свечи или лампы, только свет, струящийся снаружи, был единственным источником освещения. — Если ты слаб, интересно, кем тогда это делает всех нас?       Её взгляд скользнул в сторону, где лежала стопка книг. Она только что вернулась из библиотеки, когда заглянула проведать Раона и нашла его плачущим во сне. Варенье на хлебе было на самом деле её обедом.       Её пальцы скользили по кожаным переплётам, а затем по свиткам и по нацарапанным заметкам с зачёркнутыми словами в беспорядке чернил. Обращение времени, воскрешение, регрессия, исполнение желаний. Конечно, где-то в прошлом эликсиры или заклинания такой природы должны быть реальны. Магия ведь может всё.       Но она не могла. Воскрешение не было естественным явлением, а магия проистекает из природы. Противоречить самой себе было выше её возможностей. — ... — были даже писания о сделках с демонической расой. Обмены. Но даже им нельзя было доверять, не рискуя в конечном итоге наложить какое-то проклятие на Кейла. — ....я хочу увидеть его. — ...Я тоже, — ответила она, голос слегка напряжённый. Её глаза были окружены тёмными кругами. — Все хотят.       Это было так утомительно.       День за днём она непрерывно исследовала. Каждую легенду, каждое табу, всё. Когда дело доходило до древних знаний, она просила голос Огня Разрушения направлять её, а иногда Тейлора — помочь расшифровать некоторые писания или дать контекст. Усталость впивалась в её кости. Чхве Хан и Лок несколько раз оттаскивали её, а иногда и Эрухабен делал то же самое.       Но так было у всех. Они должны были присматривать друг за другом.       Лок, который всё ещё часто ранил себя на тренировках, не останавливаясь, Чхве Хан, который уходил в Лес Тьмы и убивал монстров, тренировался снова и снова, пока не терял себя. Эрухабен, который был в своей лаборатории, исследуя древние заклинания и экспериментируя в тишине. Гленн, который делил с ней работу по расшифровке древних текстов и исследовал каталог Гильдии Наёмников день за днём. Кейдж, которая пыталась снова связаться с Богом Смерти, и Джек, который пытался спросить и умолять Бога Солнца о помощи. Бад, который просматривал различные записи в каталоге и иногда связывался с кем-либо, у кого мог быть ответ для них. Альберу, который дал Розалин официальный доступ ко всем королевским архивам королевства Роан для проведения исследований и даже изучил фольклор своего родного города и спросил своего деда о любом возможном способе... чтобы...       Чтобы вернуть его, как-нибудь.       Было нормально, если бы они даже пожертвовали своей продолжительностью жизни. Было нормально, если бы они пожертвовали своими конечностями, своей кровью, своим зрением, своим слухом. Это всё не имело значения. Все хотели его вернуть, так или иначе.       Что бы Кейл ни говорил в своих записях, продолжать жить, не отягощая умы, было невозможно. Не после всего.       Она вспомнила слова, которые он написал в мифах Альберу, которые он показал ей.       «Прошлое есть прошлое, и прошлое неизменно».       Розалин тогда чуть не рассмеялась.       Какой же он был лицемер.       Когда он пытался спасти кого-то другого, он видел все пути и все методы. Когда дело касалось его самого, он просто всё бросал.       Да, он даже сам перекрыл себе путь.       Некоторое время назад они пытались заключить сделку, чтобы регрессировать, как изначальная душа Кейла Хенитьюза, теперь находящаяся в теле Ким Рок Су, потому что, конечно, если он один мог изменить судьбу своего обречённого мира, они вместе могли бы изменить судьбу одного человека. Но сам Кейл перекрыл этот путь, прежде чем они успели попытаться.       По словам Бога Смерти, он заключил с ним сделку перед своей смертью.       Это была сделка, заключённая для того, чтобы никто другой не мог регрессировать или повернуть время их мира вспять, чтобы спасти его. Цену такой сделки бог отказывался называть, как бы они ни требовали.       А воскрешение было невозможно. Если проблема была в теле Кейла, они могли бы восстановить его магией до здорового состояния, даже если бы он разлагался — однако его душа уже ушла. Он уже переродился. Даже если бы они очистили небеса, его бы там в первую очередь не было.       Почему молодой мастер всегда всё решал сам, без них?       Почему это всегда должен был быть он?       Кронпринц Альберу сказал ей, что видел Кейла на церемонии, упомянув это мимоходом. Что он был там, как навязчивое присутствие в море людей. Она начинала беспокоиться, не начинают ли они видеть то, чего нет, но не могла заговорить об этом, учитывая состояние, в котором он был во время их разговора. Казалось, он отчаянно цеплялся за какую-то надежду, и, правда, как Розалин могла погасить её?       Иногда она думала о всех тех случаях, когда были знаки, когда она должна была попытаться что-то сделать. Как бы она хотела обратить больше внимания на колебание в голосе Кейла, когда он спросил её в библиотеке, и на едва заметную дрожь в его зрачках, когда он смотрел на неё. Она должна была заметить, что он становился всё более уставшим день ото дня, даже если лежал в постели все дни и ночи, и растущие тени под глазами, и бледность кожи.       Снова и снова чувство вины за своё блаженное, глупое неведение пожирало её изнутри, чем дольше она думала об этом. Снова и снова— — Эй, успокойся. — .... — статическое шипение на кончиках её пальцев исчезло и рассеялось, как ток, которому помешали. — Если ты плохой человек, тогда я хуже, потому что я был рядом всё время и ничего не мог сделать.       Огонь Разрушения говорил с ней спокойным голосом. Несмотря на его присутствие в воспоминаниях Кейла как в целом очень разрушительного персонажа, он звучал очень разумно для Розалин. — Я был у него в голове, знаешь ли. — ...как ты это выдерживал…? — пробормотала она. — Выдерживал? Ну, я не знаю — Кейл обрушил это на нас, как бомбу, представляешь? Никакого такта. — .... — Я и остальные старались быть такими же спокойными, как старался быть Кейл, ради него.       Ради него.       Розалин пододвинула тарелку ближе к кровати, чтобы Раон, может быть, смог дотянуться, когда почувствует себя немного лучше. Его зрачки устремились к хлебу, просто разглядывая его.       Розалин решила тоже взять один ломтик с тарелки, надеясь, что это может побудить Раона последовать примеру. Она откусила маленький кусочек — яблочное варенье было сладким. — ...голос в твоей голове разговаривает с тобой?       Это был вопрос от Раона. — Древняя Сила? — .... — Я разговаривала с ним секунду назад. — сказала Розалин. — А твой? — .... — казалось, он размышляет. — Он старик. Он говорит мне есть. — прошептал Раон. — ...он немного раздражает.       Розалин пододвинула тарелку ближе. Раон снова долго смотрел и, словно подгоняемый голосом, которого Розалин не слышала, потянулся и взял печенье, медленно откусывая от него. Она бессознательно выдохнула с облегчением. — Голос прав, однако. М-м, твоя же целительная сила, верно?       Целительная сила — честно говоря, она задавалась вопросом, почему Кейл никогда не упоминал, что у него есть такая. Это помогло бы ослабить их постоянное беспокойство о нём, но, оглядываясь назад, возможно, это было к лучшему. Если бы знания просочились наружу... Кейла могли бы подтолкнуть к ещё более опасным пределам. Может, он не упоминал об этом, чтобы избежать такой проблемной ситуации.       Привыкнуть к одному голосу в голове уже требовало времени — как молодой мастер жил с семью? Больше? И Он упоминала, что могла слышать голоса элементалей ветра, когда держала кнут ветра. Какой удивительный человек. — Хонг хотел, чтобы я сказал ему, как у тебя дела. — ... — Это яблочное варенье на самом деле он предложил сэру Бикросу приготовить для тебя — он сказал, что тебе будет легче его есть.       Раон продолжал молча грызть печенье, глаза блестели, когда он взглянул на хлеб с вареньем для него и стакан воды. — Хочешь передать ему сообщение?       Дети, которые были приклеены друг к другу почти как клей, иногда поддерживали друг друга. Иногда они находили их спящими в куче вместе, прижавшись под одеялами в случайных тихих уголках, или листающими толстую книгу записей, или делающими другие вещи. Они никогда не были такими тихими, это казалось жутким.       И Розалин заметила, что в последнее время трое никогда не просыпались поздно или не валялись в постели, даже если чувствовали себя уставшими по утрам. Словно они заставляли себя проснуться.       Даже так, иногда им нужно было пространство друг от друга. Хонг теперь чаще рисовал, он, казалось, сосредоточился на цветах, распускающихся весной. Он не часто рисовал людей, но если рисовал, это был всегда один и тот же силуэт. Тюбик с красным в его палитре акварели, казалось, часто меняли. Розалин часто видела различные иллюстрации весенних цветов, вплетённых в косы и засунутых за ухо, или волосы, завязанные сзади чёрной лентой.       Бад иногда упоминал, что он продолжал рисовать, пока у него не болели руки и не появлялись волдыри, хмурясь, словно его ничто на странице не удовлетворяло. Рон однажды нашёл его тихо плачущим среди разбросанных бумаг на полу и пролитых чернил. — ....я не знаю, что сказать. — Всё, что угодно, нормально, — сказала она. Даже сейчас, в этот момент, она не была уверена, что правильно сказать Раону. Они никогда не были сильны в словах. Даже с глубоко укоренившимся пониманием друг друга или когда они отчаянно пытались ухватиться за тяжесть, давившую на них, было трудно облечь эти чувства в написанные буквы или понятные звуки. Это было иначе, чем строго командовать армией или говорить провоцировать врага — в этом сценарии их языки были завязаны в запутанные узлы. — ...он... — он помедлил. — ...можешь передать это и нуне? — Конечно.       Как бы это ни было тяжело, это нормально. — ...я хочу побыть один. — сказал он тихим, неуверенным голосом. — ...но я только что поел, и... я, может, и не велик и могуч, но я всё ещё достаточно силён, чтобы... быть одному. так что... не волнуйтесь.       Слова были скованными, возможно, не очень прямыми, не очень связными. Может, они были переняты у кого-то. — ...передай им тоже есть как следует.       Но просто не было ничего, в чём они были бы лучше, чем быть тихим убежищем друг для друга.       Бремя облегчается, когда его разделяют. — Понятно. — Розалин кивнула. — Тогда я передам им то, что ты сказал. — ...       Она хотела вернуться и заниматься исследованиями, снова что-то искать, даже если всё ещё не была уверена, что именно. — Прекрасный весенний день, не так ли? Дождей мало, постоянно солнечно.       Но Раон всё ещё казался потрясённым. — ...слишком ярко, глазам больно. — Хм, — в такую погоду Раон обычно хотел исследовать всё вокруг и что-то искать. — В этом месте приятно светит солнце, позволишь мне отдохнуть здесь, Раон-ним? — ...ладно. — кивнул он. — если тебе надо.

      Розалин откинулась назад, оставив глаза полуприкрытыми, наблюдая, как колышутся и покачиваются занавески, как листья за окном движутся и шелестят по воле ветра. Старая колыбельная слетала с её губ обрывочными напевами, разделёнными короткими паузами и болью в горле. Хлипкая мелодия, звучавшая скорее как тихие скорбные всхлипы, с трудом сложенные в песню, улетала на ветру, словно пытаясь убаюкать дух такого же разбитого маленького дракона.       Это была медленно затихающая песня, призванная успокоить двух уставших, слабых магов, избавить их от удушающей скорби.

***

— Фу, но я не хочу это есть... — Ну-ну, молодой господин-ним, если вы не будете есть как следует, боюсь, вы не достигнете своей цели — перерасти Бикроса. — Что? Нет! Конечно, я всё равно смогу это сделать... Это всего один раз. Всего на одну порцию овощей меньше — это же не сделает меня низким, правда? Это же глупо! — Ну нет, я бы не был так уверен. Разве мадам часто не говорит вам, что нужно съедать всё? Должно быть, у неё есть на то веская причина. — Конечно, мама не врёт... — он слегка надул губы, словно был расстроен. — М-м, но если чуть-чуть меньше... я ведь всё равно смогу вырасти высоким, да? — Возможно, но этот старый дворецкий не может быть уверен, что этого хватит, чтобы перерасти моего сына. — А!? — Он довольно высок, молодой господин-ним, и в юности съел много овощей. Боюсь, вам придётся очень постараться, чтобы превзойти его. — ....! Ах! ладно, тогда... только чуть-чуть...       Он добродушно улыбнулся. — Да, это кажется мудрым выбором.

***

      Обыденность. Это было лучшее описание снов Рона за месяцы после смерти Кейла.       Ничего внезапного, ничего особенно ужасающего, тревожного или «страшного». Всё было совсем не так. На самом деле, это не было ничем, чего он уже не знал. Просто смазанные воспоминания и угасающие голоса.       Он никогда не просыпался с криками или воплями, не обливался потом, не дрожал.       Это было просто ощущение, будто призрак маячит за ним, тихо преследуя.       И всё же... Эти тусклые сны странным образом причиняли боль. — ...       День Рона начинался как всегда. Он просыпался, убирал постель, разглаживал поверхность сложенного одеяла и покрывала, затем быстро принимал ванну и переодевался в опрятную рабочую одежду. Он смотрел на своё отражение в зеркале, висящем на стене его комнаты, и поправлял галстук. — Рон! — Молодой господин-ним, простите, но боюсь, ваш галстук завязан не совсем правильно. Вы сами его завязывали?       Юный рыжеволосый ребёнок просиял. — Ага! Я подумал, что сегодня стоит попробовать самому, ведь так хорошо, правда? — Хм, ну, это, безусловно, не тот стиль, который я узнаю. Кажется, он немного неровный, да? — А? Неровный? — Да, хотя, конечно, этот Рон не будет противиться вашему желанию попробовать более уникальное чувство стиля, если это действительно вам по душе. — Эмм... — ребёнок сжал губы, и на его лице появилось несколько смущённое выражение. — Эм— да! Конечно, это новый стиль из... из книги! Но, э-э-э, думаю, сегодня я просто хочу носить его как обычно.       Рон в ответ добродушно улыбнулся, ставя поднос с чаем. — Вот как? Тогда хотите, чтобы этот Рон поправил его?       Кейл широко улыбнулся, выпрямившись перед ним. — Да, пожалуйста!       Его рука в перчатке оторвалась от шеи, где чёрный галстук был аккуратно завязан — результат многолетней рутины. Он надел туфли, открыл дверь своей комнаты и вышел в коридор.       Первым делом утром после того, как Рон должным образом приводил себя в порядок, была уборка, будь то подметание пола, полировка кое-где вещей, вытирание пыли, раскладывание каких-то вещей по местам — всё.       Однако, как дворецкий, его главным приоритетом была забота о молодом господине. В поместье Хенитьюзов уборка была обязанностью других, однако он обычно работал в свободное время, чтобы облегчить ношу других слуг.       Теперь он часто просто убирал и следил за виллой день за днём. Неважно, что там уже были охранные чары и заклинания для этого.       Тук, тук, тук.       В настоящее время Рон часто оказывался в коридорах один. Большинство людей, живущих на вилле, запирались в своих комнатах или в других местах, исследуя, работая, погружаясь в себя. Каждый шаг по мраморным полам эхом отдавался от прочных каменных стен, поглощаясь строением.       Тук, тук, тук! — О, привет, Рон!       К несчастью, коридоры были такими тихими.       Рон вытирал пыль с верхушки деревянного шкафа, на котором, по сути, и так не было особо пыли. — Добрый вечер, молодой господин-ним. — он взглянул на книги, которые тот нёс в руках. — Ах, вы закончили уроки, как я погляжу. — Угу! — Он поднял книги, словно хвастаясь. — Я так устал... — О? Уроки были трудными? — Неа! Супер легкими, просто такими ску-у-учными~ — Хохо, вот как? Госпожа была бы рада услышать о вашем усердии, я уверен, — ответил Рон.       Тяжесть. Да, присутствие воспоминаний, внезапно хлынувших из пробела в его сознании и медленно, тихо просачивающихся в его обыденную рутину, казалось тяжёлым.       Рыжеволосый ребёнок просиял от радости. — Ты должен сказать ей, что инструктор сказал, что я очень талантлив! Она сказала, что я обязательно стану великим графом!       Рон убрал тряпку для пыли и начал полировать выставленное серебро. — Да, да, я обязательно сообщу госпоже и господину. — он добродушно улыбнулся. — Уроки, должно быть, утомили вас. Не желаете ли перекусить, молодой господин-ним?       Серебро уже было чистым, его отражение почти ясное, словно в зеркале. — Да, пожалуйста!       Хотя Рон нёс не серебряный поднос с закусками, как в его воспоминаниях, его руки всё равно казались тяжёлыми. Возможно, он действительно становился довольно старым. Его рука в перчатке задержалась на поверхности стола, прежде чем он ушёл. — Ро-о-он, я хочу печенья, пожалуйста!       Банка с печеньем, стоящая в холле, была почти полна. Трое детей, которые часто оставляли её пустой, теперь редко её открывали.       Рядом с полной банкой холодного печенья стояла бутылка вина. — Рон.       Когда его юный господин-щенок перестал говорить «пожалуйста»? — Не хочу на уроки!       Он помнил, что всё начиналось именно так. Жизнерадостный ребёнок, который в худшем случае был озорным, но никогда проблемным, начал вести себя бунтарски.       Кейл оттолкнул тарелку с едой с глубоко недовольным выражением лица. — Не хочу это!       Он закатывал истерики и хмурился. Редко кто снова видел его солнечную улыбку. Слуги в поместье часто говорили с Роном, выражая беспокойство, прежде чем их тревога перерастала в разочарование и усталость. — Почему молодой господин, который был таким хорошим ребёнком, вдруг стал таким?       Многие думали, что это могло быть из-за потери первой графини и появления графини Виолан и молодого господина Басена. Поведение ведь началось, когда они стали жить в поместье.       В то время Рон тоже пришёл к своим выводам, однако он помнил слова покойной графини. — Рон, у Кейла в будущем обязательно будет много проблем. — Джур улыбнулась, говоря мягко, держа своего драгоценного ребёнка в нежной колыбели. — Что бы это ни было, пожалуйста, заботься о нём и будь рядом.       В то время Рон только улыбнулся и кивнул в ответ. Однако, возможно, мадам знала больше, чем он мог тогда понять. Она всегда была довольно проницательной. — Пожалуйста, заботься о нём.       И Рон делал это, заботясь о молодом господине, который с каждым днём становился всё смелее, словно маленький щенок, пытающийся вести себя как ищейка. С его первых криков и шагов... — ...И будь рядом с ним.       Возможно, в ту ночь, когда он решил уйти, он нарушил своё второе обещание.       Даже если, в конце концов, он не ушёл, в другом мире он бы ушёл, если бы не тот факт, что его место занял нынешний Кейл Хенитьюз.       Бах! — О!, эм, я... простите, — пробормотал Бад. Разбитые куски стекла разлетелись по полу, а содержимое разлилось вместе с ними. Он потянулся за веником и, возможно, шваброй, но Рон остановил его. — Позвольте мне. — Нет, это я уронил бутылку, я уберу, правда. — Но Рон уже опередил его, сметая осколки. — Будьте осторожны и смотрите под ноги. — ... — Он казался слишком напуганным, чтобы настаивать. — ...хорошо. Спасибо и— эм, простите, сэр.       Бад быстро ушёл — должно быть, пришёл сюда выпить, так как, казалось, поиски в каталоге на этой неделе оказались безрезультатны — и Рон приступил к работе. Красное вино могло оставить пятна на полу, а на мелкие осколки легко можно было наступить.       ...       Ах. Его ладонь кровоточила. Как такое могло случиться? — ...Рон..?       Должно быть, он действительно стареет, раз позволил себе пораниться из-за такой мелочи.       Молодой господин Кейл, которому было пятнадцать лет, стоял неподвижно и тихо смотрел с порога.       В каком возрасте молодой господин начал пить? Вероятно, он был слишком юн для этого. — Ах, молодой господин-ним. Простите за это зрелище.       В то время юный господин-щенок начал швырять в людей пустые стеклянные бутылки из-под алкоголя — ещё одна форма неприятностей, к которой он пристрастился, хотя они чаще всего пролетали мимо целей из-за его плохой координации в пьяном угаре.       Рон как раз убирал беспорядок, который тот оставил, однако тогда он случайно поранил руку. — ...       С его губ не слетело ни проклятий, ни резких слов, только пустой взгляд. Рон видел, как дрожат его кончики пальцев и зрачки. Может, ему стоило обратить внимание и на то, что его глаза никогда не были по-настоящему мутными. — Пр... — пробормотал он. — ....прости.       А затем он быстро убежал, словно щенок, удирающий после досадной ошибки.       На следующий день Рон застал его довольно послушным. Он не ныл и не стонал, когда Рон будил его утром, и его обычное кислое выражение сменилось пустым. Он просто кивал или качал головой, когда Рон задавал ему вопрос. А когда закончил, сказал: — ...спасибо, Рон.       Это был первый и последний раз, когда он слышал это от него в течение следующих нескольких лет, и когда он вернулся тем же вечером, поздно ночью, он снова взялся за свои проказы, а Рон вернулся к простой уборке за ним. — Рон... — Рон? — ...Ах. — Это был Эрухабен. Старый дракон не стал ждать ни секунды и просто щёлкнул пальцами. Золотая пыль собралась вокруг открытой ладони Рона, и крошечные проявления магии закрыли его рану, словно сшивая обратно его сухожилия. Было прохладно, но затем это ощущение просто исчезло. — Я позаимствовал кое-что из техники Милы. — Понятно, — кивнул Рон, садясь на кухонный стул напротив Эрухабена. Тот взмахом пальца разлил чай по двум антикварным чашкам. — Ты, кажется, несосредоточен, это на тебя не похоже. — Боюсь, я становлюсь довольно старым. — Ну пожалуйста, — ответил гораздо более древний дракон, отпивая из своей чашки. Рон последовал его примеру. Чай был сладким с ноткой горечи, восточная заварка, которую Бикрос, должно быть, приготовил некоторое время назад, судя по довольно тёплой температуре. — ....       На столе лежала чёрная лента. Такая, какую кто-то использует как заколку для волос. — Рон.       Она была отличного качества, прочная и элегантная, из превосходного материала. — Молодой господин, пора вставать.       Куча под одеялом издала долгий, протяжный вздох. — Ладно, ладно...       Чёрная лента для волос переплеталась с прядями винного цвета, собирая их в ленту за ушами. Это была новая рутина, к которой Рон привык, когда Кейл отрастил волосы — впервые за много лет.       Он завязывал их первым делом утром, пока Кейл был сонным после пробуждения, и когда они распускались после целой ночи работы без отдыха. Иногда он замечал: «В этом нет нужды», но не останавливал его. — Рон?       Длинная, извилистая чёрная лента средней длины была завязана в бант в его руках к тому моменту, когда Рон пришёл в себя, словно сработала мышечная память. Он подержал её, а затем осторожно опустил своими морщинистыми старыми руками на поверхность стола, словно что-то хрупкое.       Эрухабен тоже смотрел на неё, золотые глаза задумчиво блеснули, прежде чем вернуться к своей чашке чая. — Погода довольно хорошая.       Очень общее заявление, та реплика, которую бросают просто, чтобы заполнить тишину. — Действительно. — Наверное, да. — Хорошая погода для прогулки, не так ли?       Кейл издал долгий вздох, но отвёл взгляд, заметив добродушную улыбку Рона. — ...нет, спасибо.       Даже когда он так говорил, он позволял Он, Хонгу и Раону без особого сопротивления вытаскивать себя из комнаты на улицу, хотя бы только чтобы сопровождать их, пока они бродили по периметру виллы, или чтобы сказать пару слов благодарности за всё, что они находили и показывали ему. — Рон, эта роза так похожа на волосы матери, правда?       Юный Кейл Хенитьюз часто делал то же самое. — Рон. — ...да?       Эрухабен поставил свою чашку, которая была пуста на три четверти. — Ты не знаешь, где чернила? — Чернила? — ответил он, наливая ещё чая. Эрухабен остановил его, когда чашка наполнилась до половины. — У меня, кажется, снова кончились, — ответил он. — Кажется, это третий раз на этой неделе, когда у вас кончаются чернила, — легкомысленно заметил Рон. Эрухабен несколько неловко промычал в ответ. — ...Я, кажется, довольно занят.       Скольких страниц и сколько книг он заполнил своими исследовательскими заметками, Рон не знал. — Понятно. — он поднялся на ноги. У него как раз была запасная банка в одном из кухонных шкафов.       Чернила наполнили стеклянную банку до самого горлышка. Кейл, который всё ещё безостановочно писал и просматривал отчёты, с каждым днём становясь всё тоньше и бледнее, однажды поднял взгляд и кивнул. — Спасибо, Рон. — Вы хорошо отдыхали? — спросил Рон. Это был вопрос от человека, который сам никогда не мог нормально спать спокойно, к другому. — ...Достаточно хорошо.       Человек, который работал днями и недавно очнулся от недельной комы, встал и бросил бумаги, которые он неустанно писал, в огонь. Рон смотрел, как они превращаются в пепел, оставляя угольки танцевать, словно пируя, прежде чем спросить. — Может ли этот невежественный старый Рон спросить, какова была цель сжигания этих документов? — Они были конфиденциальными, — просто ответил Кейл, снова садясь и отпивая прохладной воды. Рон вытер лоб платком. — Лучше никому другому их не видеть. — Он поставил стакан. — А что насчёт содержания? — Я всё запомнил.       В то время Рон не знал о существовании способности молодого господина, Записи, и просто считал это новой странностью. — ...лидер группы?       Сила, позволяющая сохранять воспоминания, словно архив записей в сознании, не забывая их. Это была одновременно необычайно полезная сила и сродни проклятию.       Запись гласила: [«Эй, новичок, как это ты можешь запомнить всё, что хочешь запомнить, увидев один раз, но никогда не помнишь ничего, чего не хочешь помнить, словно у тебя амнезия?»] — Если бы у тебя был выбор забыть самый разрушительный момент твоей жизни, ты бы забыл? — .... — Эрухабен поднял взгляд от чашки, когда Рон пододвинул к нему полный чернил стакан. — Надо быть конкретнее.       Рон сделал последний глоток из своей чашки. — Момент, когда ты чувствовал себя бессильным, момент, когда ты потерял что-то — себя или кого-то другого. — пояснил он. — Подумай об этом моменте. — ...Я не хочу умирать. — ...Я бы не стал. — Эрухабен помедлил мгновение, он, казалось, довольно крепко сжимал ручку чайной чашки. — ...Я… не смог бы.       Рон промычал в ответ, глядя на своё отражение в стеклянной банке, тень в луже чернил.       Его молодой господин, который смотрел в ту ночь пустыми, запавшими глазами, как стекло, отражающее миллионы записей — Рон не мог не задаться вопросом, не преследовало ли его то же самое, что сейчас Рона — его присутствие, или, возможно, его отсутствие. — ...Рон..?       Той ночью он сидел на месте рядом с тем, где сейчас сидел Рон, не так ли?       Прямо сейчас место рядом с ним было пусто. — ...больно.       Человек, который мог помнить то, что хотел помнить, и забывать то, что хотел забыть, не забыл ни своих потерь, ни своей боли, потому что он не простил себя.       Даже до могилы он решил взять эти горькие воспоминания с собой и вместо этого оставил свои более сладкие записи. Это было похоже на садовника, собирающего срезанные шипы с проданных роз и хранящего их. — Я не люблю лимонад, — сказал он однажды тихим бормотанием с потухшими глазами. — И я не люблю горький травяной чай.       Для Рона это было довольно глупо — разве он сам не говорил, что не любит горькое и кислое? Его молодой господин был довольно противоречив. — Что ты делаешь?       Чайник скоро опустеет, и Рон чувствовал, что им всё равно понадобится что-то выпить. Он достал чайную ложку из ящика, а также чайный фильтр и начал заваривать лимонный чай.       Кейл высунул язык, сделав глоток, сморщившись. — Так кисло! — воскликнул он с детским хмурым видом.       Шшшш...       Горячая вода полилась в заваренный им напиток. — ... — Кейл просто смотрел на чашку перед собой с пустым выражением, но Рон заметил недовольное поджатие губ. Он вздохнул, прежде чем неохотно взять чашку и пробормотать: — ....спасибо.       Их общая неприязнь к этому напитку была сходством, которое Рон находил интересным и несколько забавным. — Тебе правда нравится такой чай, Рон…?       Рон не был особенно привередлив в своих вкусах на напитки, хотя предпочтения у него были. Когда юный Кейл Хенитьюз задал ему этот вопрос, он просто добродушно улыбнулся и предложил налить ещё чашку. — Я хочу чего-нибудь другого от похмелья.       Рон налил дымящееся содержимое чайника в одну чашку, возможно, просто чтобы попробовать. Чай был ещё довольно горячим. Проблемный Кейл Хенитьюз предпочитал ледяные напитки при похмелье или ещё больше алкоголя. Рон всё равно часто подавал ему лимонад, несмотря на его постоянные жалобы и хмурый взгляд, чтобы утром ему было свежее. И, возможно, признаться честно, как способ поддразнить его. — ...Мне больше нравился вчерашний медовый чай.       Кейл обычно бормотал свои обиды себе под нос и никогда не говорил громко. Его кислое выражение и сведённые брови, когда он пил чай мелкими глотками под смех детей, было довольно забавно наблюдать. Это была одна из немногих черт его личности, которая была довольно выразительной по сравнению с его обычным поведением, и поэтому Рон старался вызывать её почаще, возможно, в ответ на своё собственное любопытство относительно этой уникальной его части.       Рон поднёс чашку к губам и отпил. Да, кисло, но вкусно. И всё же он мог понять, почему молодому господину это могло не нравиться. — Рон!       Возможно, ему не стоило так много его дразнить. — Рон.       Возможно, ему стоило заваривать для него побольше того сладкого чая, который он любил.       Ярко сияющая улыбка была обращена к нему, а затем небольшая усталая улыбка благодарности, с двумя парами одних и тех же красно-карих глаз.       Возможно... — Рон?       Два призрака рядом с ним исчезли, растворившись на ветру и превратившись в слабый шёпот, нависающий за плечом.

***

      На полу неиспользуемой студии на вилле были разбросаны бумаги, покрытые пятнами чернил, графита, угля и краски, некоторые даже пачкали мраморный пол.       Внутри этой комнаты находился рыжеволосый мальчик, бесконечно рисовавший один и тот же сюжет, снова и снова. Его губы дрожали, когда он всматривался в свою текущую работу, затем вздыхал, отодвигал её и вырывал новый лист из альбома, начиная процесс заново.       Его графитный карандаш скользил по бумаге лёгкими штрихами. Тонкие линии, чтобы наметить фигуру, затем линии потолще, чтобы определить рисунок, а потом детали и цвет...       Кейл улыбнулся ему, стирая соус от стейка с уголка его рта большим пальцем. — Вот так.       Его запястья начинали сводить судорогой от повторения одних и тех же движений снова и снова.       Рон тихо вошёл в дверь, которая была слегка приоткрыта, держа в руке поднос с напитками. Это была самая укромная комната на вилле, и он никому не говорил, что здесь находится. Хонг на мгновение замер, но продолжил работу. Рон поставил поднос рядом с ним на пол и опустился на колени рядом, тихо наблюдая за предметом, вырисовывающимся на бумаге.       Он видел, что под текущим рисунком на лице объекта было много следов ластика, похожих на тени прошлых попыток уловить что-то. Что-то, что начинало становиться расплывчатым, что-то, что, казалось, никогда не получалось воссоздать правильно, несмотря на множество записей в их распоряжении.       Рядом с бумагой, на которой рисовал Хонг, Рон заметил знакомый нарисованный портрет. Человек, сидящий в центре, имел довольно бесстрастное выражение, в то время как дети рядом с ним — яркие улыбки, а маленькая фигурка с трепещущими крыльями позади — столь же восторженное выражение. Несмотря на бесстрастное выражение лица объекта, в его глазах было нарисовано что-то яркое и тёплое — возможно, это был способ, которым свет отражался в стёртых пятнах внутри его радужек, или то, как его веки мирно опускались, Рон не был уверен.       Хонг издал ещё один недовольный звук и снова стёр выражение лица Кейла, оставив его безликим. Его ладони дрожали, возможно, от усталости или разочарования.       В этом портрете было что-то иное по сравнению с остальными.       Рон заметил, что волосы Кейла, свободно завязанные чёрной лентой, казались немного длиннее, а стёртые линии, оставшиеся на его пустом лице, словно обрисовывали его черты, такие как глаза, губы и нос. Кожа на шее не казалась такой обвисшей, и было похоже, что Хонг пытался нарисовать на нём круглые очки.       Наконец Хонг испустил долгий вздох и посмотрел на Рона. Старый дворецкий поднял стакан прохладной воды, протягивая ему, так как тот, казалось, вспотел. Хонг мельком взглянул на него, а затем снова на его выражение, словно пытаясь внимательно его изучить. Его глаза казались сосредоточенными, но кончики пальцев всё ещё дрожали, когда он сжимал карандаш. Рон протянул ему тарелку с печеньем. — Полагаю, время перекуса. — Трудно было представить, что наступит время в детстве этих детей, когда ему придётся уговаривать их полакомиться угощениями, которые они так любили.       Хонг не ответил, продолжая смотреть на него, почти прищурившись. Когда Рон собирался просто протянуть ему стакан воды, Хонг внезапно заговорил довольно тихим голосом. — У всех старых людей седые волосы? — ... — Рон взял тарелку с печеньем и поставил её рядом с принадлежностями Хонга. Это был его любимый вкус, красный бархат. Он представил древнего дракона Эрухабена. — У людей — да. Это естественный признак старения.       Хонг снова молча уставился, его зрачки начинали дрожать всё сильнее с течением времени, словно он что-то видел. — У старых людей всегда появляются морщины? — У многих моих старых знакомых они есть. — Тебе трудно видеть? — Ухудшение зрения — тоже естественная часть старения, хотя степень варьируется от человека к человеку. Иногда я ношу очки для чтения.       Хонг снова пристально посмотрел на Рона. Его рот слегка приоткрывался и снова закрывался. Рон добродушно улыбнулся ему. Он наблюдал, как морщины на его лице растягивались почти идеально, следуя изгибу его старых губ, а гусиные лапки, расходящиеся от уголков глаз, принимали форму, сродни корням. Он смотрел на линии на его лбу, на складки и шрамы на руках. Он заметил, как даже волоски на его бровях поседели и посветлели. Он видел, как следы коричневого, похожего на цвет волос Бикроса, сохранились.       Кейл смотрел на рисунок в своих руках — один из нарисованных Хонгом — и улыбнулся. — Очень мило. — он помедлил, словно ища что-то ещё. — Мне нравится, как выглядят цвета и вес линий.       Рисование было тем, чем он увлёкся мимоходом и что ему понравилось. Ему нравилось возиться с разными принадлежностями и экспериментировать, пробуя всё: краски, пастель, уголь, чернила, графит, акварель. Для него это было захватывающе, и ему нравилось, как он мог показать конечный результат людям.       Кейл собирал его рисунки и рисунки самого младшего, сохраняя их всякий раз, когда они дарили ему. От самых маленьких каракулей до целых страниц — он видел, как Кейл хранил несколько, аккуратно убранных в ящик стола, и иногда они вешали их на стены в своей комнате, возле кровати или возле полок, а свои любимые обрамляли в золото у кровати.       А Кейл... он тоже хорошо рисовал. Он делал это редко, но Хонг часто любовался островами и картами, нарисованными чернилами между страниц его рабочих заметок, и точностью, с которой он рисовал людей в их портфолио, не упуская ни одной детали. Он был в этом хорош, но никогда не говорил им об этом прямо и даже не считал себя, по крайней мере, сносным художником.       Заглянув в старые записи, Хонг обнаружил, что Ким Рок Су тоже рисовал, когда был младше — для удовольствия, так же, как и он. Мелками и цветными карандашами — ему нравилось рисовать персонажей, которые появлялись на его телевизоре — красный рейнджер, кажется? — как они с Раоном любили делать с любимыми книжными героями.       Только эти рисунки часто терялись, или на них проливали сок, или они намокали, когда его забирали в дождливый день, или их случайно рвали, или даже по ошибке выбрасывали.       Когда он вырос, он редко к этому возвращался, но использовал это на своей работе в той компании по охоте на монстров. Однако его два товарища по команде это заметили. — Эй, Рок Су! Нарисуй меня! — Нет. — Пожа-а-а-алуйста? — Чхве Чон Су, перестань меня доставать.       Но, конечно, поскольку он был Кейлом, он сдался и сделал это. И тот рисунок он тоже потерял.       В наши дни Кейл не так часто терял свои вещи. Может, потому что теперь он был менее неуклюжим, хотя им всё ещё приходилось ругать его за то, что он всё время такой безрассудный. И был один случай, когда он видел, как тот рисовал, рассеянно. Это было после их прогулки перед Новым годом, и он долго смотрел на их живой портрет, который они сделали. Было поздно, и Хонгу хотелось спать, но он видел, как тот рисовал три фигуры при свете луны, выглядя очень сосредоточенным. — Кейл-ня, почему ты хочешь ферму? Разве ты не хочешь просто лежать в постели весь день? — Хм? Ну, это точно правда, — честно признался он. — Ты такой слабый! Тётя Мила сказала, что ты едва мог поднять вилы. — ...Могу. — Но для тебя они всё ещё тяжёлые~ — Хаа... — он вздохнул, почти побеждённый, откидываясь на кровати. Хонг хихикнул. — У меня были друзья, которые хотели, чтобы я основал с ними ферму. — Хм? — Это было частью нашего плана на пенсию, — объяснил он, и самая маленькая, тонкая улыбка тронула его губы. — Сначала мне это не очень нравилось, но они говорили об этом так часто, что это стало лёгкой темой для разговора, когда нам было скучно, и, ну, думаю, в итоге я перестал возражать против этой идеи.       Было глупо представлять, как Кейл занимается изнурительной работой фермеров, о которой говорила тётя Мила, трудясь на земле под солнцем и обгорая, заботясь об урожае каждый день — и Хонг задавался вопросом, делал бы он это до самой старости или устал бы от этого.       Участок земли, предназначенный для их фермерских начинаний, всё ещё был пуст, там, в деревне Харрис.       Хонг много думал об этом образе старого фермера, в которого Кейл мог бы превратиться.       Его рыжие волосы, которые, возможно, начали бы седеть на кончиках, или, может быть, они бы седели по одной пряди за раз, как полоски. Его голос, который звучал бы глубже, старше — может, он поумнел бы и просыпался раньше утром, вместо того чтобы так ныть, упрямо удерживая их в постели или ленясь завтракать, а может, остался бы таким же. Его кожа, которая становилась бы морщинистее с годами, линии и складки появлялись бы, как годовые кольца.       Хонга преследовал образ Кейла с седеющими волосами. Кейла, с которым ему не суждено было встретиться.       Рон смотрел на Хонга, у которого было такое сосредоточенное выражение на лице, стирающего и перерисовывающего каждую линию снова и снова. — ...       Он думал об этом раньше, но Хонг был довольно похож на Кейла. Конечно, все дети примерно десяти лет были во многом похожи на своего сложного опекуна, перенимая его черты, словно собирая безделушки во время прогулки по саду.       Но Хонг действительно был больше всех на него похож — своими рыжими волосами, которые, казалось, тоже были немного уложены на пробор, напоминая обычный стиль Кейла — и иногда, когда он сиял ему ярко-жёлтыми глазами, он видел красно-коричневый. — Рон!       В нём были черты того упрямого, но яркого ребёнка. — ...папа всё время один.       Но нынешнее молчание Хонга напоминало ему больше о мрачном щенке, который пытался быть сильнее перед лицом потери.       Было много вещей, которые он хотел сказать этому маленькому, несчастному, одинокому ребёнку. — ...прости, дядя.       Много более добрых, более утешительных слов и много, много извинений. — Завтра можешь не будить меня, Рон. И дай детям поспать подольше, но проследи, чтобы они не пропустили завтрак.       Поистине, он был выжившим из ума стариком, который подводил его много-много раз.       Он услышал звук сминаемой бумаги и повернул голову. — ...я... — Хонг издал сдавленный звук, когда лист смялся под его кулаком. — Я...       Казалось, ничего не могло правильно выйти из его рта, а его голос превращался в сложные узлы на пути из горла. Его грудь начала вздыматься быстрее, тяжелее, дыхание становилось короче, зрачки дрожали, словно от лёгкого землетрясения, а пальцы тряслись, не в силах успокоиться.       Он открыл рот. — Я просто... — его рот снова закрылся, и слёзы навернулись. — ...я просто... я-я не могу...       Было трудно разобрать, что он пытался сказать или что имел в виду. Просто казалось, что он был переполнен. — ...Я скучаю по маме. — Мне страшно... Я не хочу умирать. — Почему это... почему это должен был быть он…? — произнёс он самым тихим голосом в окружении бесчисленных изображений одного такого любимого рыжеволосого опекуна. — правда, это... разве не мог это быть кто-то другой…?       На его руках были волдыри, на коленях — лёгкие синяки, пальцы и ладони в чернилах, капля-другая на одежде, следы угля и акварели. Он не был уверен, сколько времени просидел на полу вот так, рисуя.       Прямо перед ним этот рыжеволосый мальчик снова горевал.       Рон не мог предложить слов, только утешающее присутствие и чашку тёплого чая, чтобы успокоить нервы. И Хонг заплакал.       Рон осторожно погладил его по корне ярко-рыжих волос, и Хонг быстро прильнул к нему в объятия. Он чувствовал, как слёзы и сопли пачкают его одежду, но это было нормально. Возможно, так и должно было быть.       Молодому господину, который был покрыт шрамами, одинокому ребёнку, выросшему во взрослого, познавшего много боли, человеку, который молча нёс каждое бремя в одиночку, тому, кого всегда оставляли позади и кто ушёл так же, и кого так горько не хватает...       Этот Рон был поистине сожалел.