Часть 1. Сердце зверя, сердце девы. Глава 1. Коловрат

– Еретик! Ты что, хочешь уморить мир в ледяном плену?! Загубить все ростки жизни, обречь нас на вечную Тьму?! – плевался, полыхая яростью в глазах, почитатель Огня, чье лицо было раскрашено ритуальными символами солнца. В руках он сжимал факел, опалявшийвоздух вокруг

– Глупец! Огонь лишь распалит наши страдания, раздует пламя войны и ненависти! Белая Смерть – вот избавление от мук, вечный покой для истерзанной Земли! – отвечал ему приверженец Холода, кутаясь в толстую шубу из шкур бурых медведей. Его лицо было бледным и изможденным, а в глазах застыла усталость.

– Ложь! Огонь очистит нас, сожжет дотла все зло и скверну, и из пепла возродится новый, прекрасный мир! – взревел почитатель Огня, поднимая факел над головой.

– Пустые слова! В мертвом мире не будет ни радости, ни надежды, лишь вечная, ледяная пустота… – прошептал приверженец Холода, опуская голову.

  Сегодня жизнь моя переломится – как ветка под ледяной рукой Чернобога. Сердце ныло от этого ещё с ночи, а ветер, что хлестнул меня на рассвете, лишь подтвердил: пришёл мой час.   О ветре сем шептались волхвы Холода. Говорили, будто он дует из щели между мирами, где томится бог теней. Его дыхание губило посевы, его свист будил мертвецов в курганах. Но ни один жрец не предрёк, что кончина мира придёт не в огне Огненной жатвы, а в тихом удушье Белой смерти. Я не знала этого. Да и знать не желала.   Лес затаился, будто зверь перед прыжком. Солнечные лучи – словно золотые нити Макоши – цеплялись за иглы елей, но не могли пробиться до земли. Туман стелился по траве, как души некрещёных младенцев, а где-то в чаще что-то щёлкнуло – слишком громко для дятла, слишком мерзко для живого.   Я знала эту тишину. Она висела надо мной в детстве, когда меня бросали в лесу «наудачу». Тогда я ещё верила, что в ней есть голоса духов. Теперь же слышала только собственное сердце – стучащее, как топор палача по плахе.   Я свыклась с этим. С тем, что никого со мной нет. Даже ворчливого старика Беримира, с чьей дружиной разбойников я провела недолгое, но счастливое время. Ведь даже отбросы ко мне лучше относились, чем родная кровь. Чем жители Ладожки… Ладожка…    Это слово впилось в голову, как ржавый гвоздь. Я вспомнила руки приёмной матери – тёплые, пахнущие ржаным хлебом. Как она заплетала мне косы, рассказывая сказки о бабе яге.  “Не ходи в лес одна, дитятко, – шептала она, – там мёртвые утянуть норовят”.   А потом те же руки толкнули меня, тыча в спину факелом – в лес.   Даже разбойники Беримира, вонючие и грубые, были мне роднее, чем «чистые» люди Ладожки. Хотя бы они не притворялись.   Тишина давила, как снежный наст на груди утопленника. Но я научилась дышать сквозь неё.   Шаг. Ещё шаг. Ни единого хруста ветки – Беримир выбил эту привычку из меня ещё в первую неделю.  “Ты не охотник, пока лес не забыл твоё имя…”, – бурчал он, заливая раны берёзовым дёгтем.   Нож в руке – старый, с выщербленным клинком, но острый, как обида. Не для вепря. Для них.   Пахло гнилью. Не просто падалью – чем-то древним, будто смерть здесь проросла корнями в землю. Я чувствовала этот запах ещё с Лапыни. Как будто мои ноздри выжгли тогда, навсегда отметив...   В Лапыни я смеялась над бабкиными сказками про навьих крыс. Пока не увидела, как они ели тех самых бабок.   Калман, мой соратник, кричал, когда когти впились в него, но не от боли, а от холода. Их пальцы были синие, как трупные пятна, а рты... Боги, их рты растягивались, как у сомов, обнажая костяные иглы. Я рвала их ногтями, а они смеялись – булькающе, будто через воду.   Теперь шрамы Калмана – как узлы на верёвке. Каждый напоминает:  “Ты спасла его тогда. Но кто спасёт теперь? Интересно, где он? Что стало с ним после того, как наши пути разошлись у мельницы?”   Я искала последователей Чернобога, этих тварей из самой преисподней, что вышли из лесного тумана. Староста любой деревушки сулил золото за их туши. Но мне нужно было слово. Всего одно – почему?  Почему первые упыри пришли в год моего рождения? Почему в Ладожке шептались, что мать нашла меня у леса – на опушке, где земля была чёрной, будто обугленной?     Я сжала нож. Найду одного. Разорву глотку. Заставлю сказать..   Солнце лизнуло мои волосы – чёрные, как смоль над погребальным костром. Только две пряди оставались белыми, будто пепел на углях. “Седина”, – смеялись в тавернах. “Метка”, – крестились старухи.   Шрам на щеке заныл – не от боли, а будто напоминая. Рука сама потянулась к нему.   “Шрамы украшают воина, Заря”, – говаривал Беримир.   Заря. Зоряна.  Имя, которое теперь обжигало, как ложь.   И каждый раз, когда я вспоминала его, в груди щемило, будто кто-то сжимал сердце ледяной рукой. Раньше меня звали Зорькой – ласково, по-детски. Теперь это имя звучало как насмешка, будто его выкрикивали не дети, а тени из прошлого. Я прикрыла глаза – и вдруг услышала голос из воспоминаний: – Заря, ну где же ты? Мы же договорились! – писк Беляша, такой же назойливый, как комариный звон. – Ну Зорька-а-а! Голосок звенел, как разбитая крынка… та самая, за которую матушка впервые ударила меня кочергой.  Но тогда, на поляне, я ещё верила в доброту. Я стояла посреди цветущего луга, словно в самом сердце липеня. Высокая трава, пестрела маками и васильками, ласково щекотала босые ноги. Легкий ветерок доносил аромат нагретой солнцем земли и диких трав. Я оглядывалась по сторонам, и взгляд скользил по золотистым колосьям ржи, колыхавшимся на горизонте, по кудрявым березкам, шелестящим листвой, словно перекатывающимся о чем-то сокровенном. Запрокинула голову и закричала:  – Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Солнце лизало кожу, трава пахла мёдом, а ветер раздувал мой сарафан — весь в заплатках, словно моя душа. Дети смеялись, хватали друг друга за руки, и я думала: “вот он, мой мир. Настоящий.”  А потом… Я моргнула, сгоняя слезу. Шрам на щеке горел, будто матушкина кочерга всё ещё впивалась в кожу. Беримир врал: не все шрамы – украшения. Некоторые – просто метки, как клеймо на скотине. Напоминание: “Ты была слабой. Больше – никогда.”   Я прижалась к стволу сосны, сливаясь с тенями, как настоящий лесной дух. Кора впивалась в плечо, напоминая, что я здесь не гостья – а хищница. Чуяла щекой тёплый ветер, представляя, как после продажи шкур отправлюсь к небольшому озерцу, чья вода, должно быть, уже хорошенько нагрелась.  – Наверное, даже вепри меня краше смердят. Прикрыв ладонью глаза от утреннего солнца, осмотрела ловушки. Ни одна не сработала. Пустые петли болтались, как повешенные. – Эх… Опять шишки варить... Ладно, надо бы озеро проверить, обычно стадо вепрей в это время там пасется. – Пробормотала я, тут же стиснув зубы. Опять болтаю.     Эта привычка – говорить вслух с самой собой – могла меня убить. Но кто услышит? Вороны? Волки? Или те мертвецы, по чьи следам я столько вёсен шла?     Вспомнился случай с одной из шаек: – Сами бы на себя взглянули! – Вспоминала себя я тогда. – Горюн вон вообще в мешочке носит засохшие глаза рыбешек и ничего! Хотя, нет… Я вспомнила того мужика с чесноком. Как он тыкал мне в лицо вонючими дольками, бормоча молитвы Велесу. Как я отрубила ему руку – Странная ты, Зоря… – говорили мне бандиты.   А на утро ушли. Как и все остальные.   “Да и черт с ними!” – плюнула я под ноги и пошла к озеру.   Вольной жизни в лесу я радовалась, как сокол, сорвавшийся с цепи.   Здесь не было мужиков с руками, жадными до женского тепла, их пальцы, шершавые от грязи, не цеплялись за мою одежду. Не было бабок-сплетниц, что пережёвывали чужие жизни, как жвачку, плевая чёрными семечками на землю, будто сеяли зло.   И не было капищ – этих гнилых ловушек для дураков. Не видела я больше ликов богов, вырезанных топором пьяного плотника, не слышала притворных стонов молящихся. Я выплюнула веру, как прогнивший плод.   Перун? Пусть давится бычьей кровью – его гром не слышал моих криков.   Дажьбог? Солнечный трус, отвернувшийся от моей тьмы.   Мокошь? Бросила мою нить где-то в своей вечной пряже…   Только лес остался. Тихий. Настоящий. Его ветви укрывали меня, как мать – дитя.   Но…   Что-то здесь было не так. Что-то не давало мне покоя.   Сколько себя помню – тень шла за мной. Не зверь, не человек. Она глядела из-под еловых лап, шепталась корявыми стволами. Мёртвые глаза следили за мной, но не трогали.   Леший? Анчутка? Имя не знала. Но знала другое – он не опасен.   А вот голос…   Он шёл из самой чащи, из-под корней вековых дубов-стражей. Хриплый, как скрип замёрзшего дерева, он шептал:   “И всюду снег… И всюду смерть…” Эти слова въедались в кожу, как мороз. Они знали. Знало что-то, чего я ещё не понимала.  А лес вокруг…   Он был прекрасен.  Ни деревьев срубленных, ни тропинок топтанных. Ни знака, что человек тут бывал. Даже звери смотрят с дивом. Всё потому, что Чернобога и его выводков боятся. Кто знает, туман ли то простой, аль ведьмовской? Узнаешь лишь, как мертвецкая рука в нём встретится. “Хоть бы кто в ловушку попался… Хоть один…”– подумала я, гладя урчащий живот. Под ногами стелился толстый слой мха, да иголки от лиственниц. Я сбросила лапти, чувствуя эту мягкость и пошла к озеру.   День выдался знойным, даже для серпеня — самого жаркого за последние годы.   Воздух над поляной колыхался, как раскалённый металл, а солнце висело в небе, словно расплавленный щит Сварога. Я сбросила оленью шкуру – и тут же кожа покрылась мурашками от контраста: спина – мокрая от пота, грудь – обожжённая ветром.   Тело моё, белое, как береста после ливня, было иссечено шрамами – каждый рубчик будто метка лесных духов: вот длинный, как клык вепря – подарок от Беримира; вот круглый, будто след от угля – напоминание о костре в Ладожке.     Жнец – мой серп – обжигал пальцы, нагретый солнцем. Лезвие блестело, как зубы голодного волка. Я назвала его так в день, когда впервые перерезала глотку человеку. На дворе был такой же знойный серпень, как и сейчас. Тогда кровь брызнула мне в лицо и я меня вырвало. Не от отвращения, а от стыда за содеянное. Потому что в последний момент он назвал меня “Зорькой” – как в детстве.    Сейчас я бы не задумалась. Сейчас я бы точила серп и смеялась.    Но этот проклятый серпень напоминал мне о том дне. Поэтому я сжала рукоять и пошла к кабанам – будто убийство зверя могло стереть память о людях.   Стадо вепрей паслось в траве, выгоревшей до соломенного цвета. Кабаны хрюкали лениво, валяясь в грязи, уже затянутой коркой. Даже они страдали от зноя – обычно осторожные, сейчас не чуяли опасности. Завидев их, присела, лук свой самодельный взяла, что за спиной висел, скрипя тетивой. Я следила, как кабанчики дикие, ничего не подозревая, по лужку своему гуляют, да травку сочную щиплют. Прищурилась, натягивая тетиву: – Вот и попались, поросятки малые, – шепчу я, прежде чем первую стрелу пускаю в ближайшего малыша. Не для того, чтоб убить его, конечно, хоть и хочется. А чтоб внимание привлечь к себе другого: мамы их, что стадо своё защищать готова. Шкура её, что на спине узором дивным покрыта, будет стоить на торгу, как двадцать зайцев. Прожить на те деньги можно, не охотясь, седмицу как минимум.   Взвизгнули кабаны, испуганные свистом стрелы. Дитятки кабаньи врассыпную по лесу, крича во всё горло. А мать их, огромные клыки ощерив, к моему счастью, прямо на меня и понеслась, злобно рыча. – Ну давай, беги ко мне, обед будущий.   Биться с кабанами для меня, конечно, не так здорово, как зайцев или иных зверей ловить, но есть в том что-то веселое: всякая охота в догонялки превращается и в один большой вопрос: кто сегодня с жизнью распрощается, да на покой уйдёт? Я, аль свинья дикая?   Бегала эта скотина, конечно, пуще человека любого. Коль хотелось мне немного отдохнуть, да вепря дикого запутать, так я на деревья взбиралась и сидела там, строя морду кабану, да языки показывая. Так мы невзначай и забрели туда, где я ловушку кабанью выкопала, спрятав под листвой. И ушла на это чудо-юдо почти седьмица! – Главное, самой в неё не угодить! – весело кричу я. – Эй, кабанья харя, готова полетать?! К счастью, сегодня охотник точно я: кабаниха, хоть и весом не мала, да размером огромна, в ловушку попалась и под землю угодила. И ведь то была не аль какая-то яма, а острыми кольями начиненная. Так что кабаньи крики были не долги, помер тот от потери крови почти так же быстро, как я с тарелкой грибной похлёбки управляюсь.   Кровь кабанихи растекалась по земле, густая и тёмная, как забродивший сок черёмухи. Дело сделано. Шкура будет отличной – только бы не испортить при снятии.   И тут услышала писк.   Из кустов вывалился кабанёнок – маленький, глупый, с ещё розовой шкуркой, покрытой светлыми полосками. Его глаза черные и влажные, как лесные ягоды, смотреть на меня без страха. Он хотел пустится в яму следом за матерью. Не понимал, что с ней уже покончено. Моя рука сама потянулась к ножу.   “Одним движением – и мясо на ужин”.   Но вдруг...   Воспоминание ударило, как обухом:   Ладожка. Меня гонят в лес. За мной скулит щенок – рыжий, с белой лапкой.  – Уйди! – кричу я, швыряя в него палку. Он не убегает. Тогда я бросаю камень...     Кабанёнок поднял на меня глаза.   – Беги, дурень, – прошипела я, отбрасывая его ногой. – Беги же, свинья ты глупая! Он завизжал и рванул в чащу, подпрыгивая, как заяц. Я смотрела ему вслед, сжимая серп, пока шум его бегства не растворился в лесу.    И только тут задумываюсь, как далеко убежала от саней своих, в которые кабана сложить хотела. Аж в другой части леса оставила. – Странно, как ловушку ставила, теплее тут было, а теперь… Холод какой-то. – По коже моей побежали мурашки. Осматриваюсь вокруг, чтобы по деревьям понять, где оказалась, да тут ветер ледяной в спину задул. Чувствую интерес: откуда ему взяться во время жатвенных лун? Полчаса назад от жары изнывала, а теперь… “Боги… Холод в пору тёплую может значить лишь одно…”   Вся сущность моя в тот миг кричит, чтобы бежала с кабаном в другую сторону, подальше из той чащи.  – А впрочем… Что может приключиться со мной хуже, чем уже бывало? – шепчу я, кутаясь в меха, что на поясе висят. Лапти, к сожалению, далеко оставила, так что ступни будут мерзнуть и дальше. – А если там упыри? Это ведь будет мой шанс.   Переборов сомнения, иду я навстречу ледяному ветру. С каждым шагом чувствую телом, как на холоднее становится. И тут же пожалела, что без обуви пошла – пальцы на ногах немеют от стужи.   Чем ближе к озеру, тем лютее холод. Словно я в миг в гущу зимы попала. Дыхание изо рта паромвалит, а тело от дрожи трясется. Но любопытство сильнее, и я всё иду вперед. И тут глаза от удивления округляются: – Белая смерть… – только и могу выдохнуть вместе с паром.   Передо мной поляна с небольшим озером. И всё вокруг льдом покрыто. Стволы деревьев пополам переломаны, словно что взорвалось, заморозив всё вокруг. Воздух здесь, кажется, наэлектризован и заколдован одновременно. Не могу объяснить, спроси меня кто, но чую кожей – особая сила здесь витает. Трудно вздохнуть полной грудью, чтоб лёгкие не поранить мелкими льдинками. – Ну хоть рубец зудеть перестал, – усмехаюсь я, с удивлением озираясь.   Иду, глазам своим не веря. Сейчас время жаркое, а я по поляне ступаю, льдом да снегом покрытой. Но что-то… Что-то меня ужасом сжало. Не холод тот непонятный и не деревья поломанные. Что-то, что я пока не видела. И тут я почувствовала то вместе с ветром ледяным, что в лицо ударил. Увидела, что не только растения да вода здесь есть. Заметила я несколько зверей, замертво застывших, в ледяные изваяния обращённых. Птицы, мимо летевшие, на земле лежат. Сердце кровью облилось, когда подошла к одной из ворон упавших, гляда в заледеневшие глаза. – Ах! – обернувшись, вижу человека, тоже во льду скованного. Княжеский боец, лук в руках держит. Не ведаю, что он узрел, но ясно – ужасное что-то: лицо его в крике застыло. Незнакомец тот оружие держит, на кого-то направив, выстрелить готовый. – Не успел, бедняга… – с сочувствием произношу я. – Великие… Что же здесь стряслось?   Осматриваю я место с ужасом, и тут замечаю, что, кроме серебристо-голубых оттенков, есть ещё один цвет. Меня мутит, но, к счастью, с утра я ничего не ела, так что не тошнит. Сразу чую запах, надеясь, что это остатки от кабана, но нет.   Среди снега тропинка кровавыми стопами проложенная. Следы то близко, то далеко. На некоторых деревьях багряные отметины от рук, будто тот, кто их оставил, шёл, за стволы держась, чтоб не упасть. Размер ноги небольшой, и я сначала подумала, что это ребёнок прошёл. – Коли кто ранен серьёзно, то далеко не ушёл… Может, знает, что здесь стряслось?   И тут, коснувшись отпечатка на дереве я странное ощутила. Перед глазами  – словно память чужая: Дева… Явилась из ниоткуда, словно вспышка, словно умирающая звезда, падающая в бездну. Неровное дыхание, как предчувствие бури, разорвало тишину, нарушило гармонию леса. Страх, ледяной хваткой сжавший рёбра, но больнее – кашель, перемешанный с кровью, он был повсюду, леденил самую душу. Следом за ней – лес, застывший, скованный льдом, погружённый в вечный сон. Цветы лилий, что до этого танцевали свой весёлый танец в солнечных лучах, мгновенно замерли, облачившись в ледяную броню. Тонкие, красноватые от крови пальцы, тянулись ко всему, что попадалось на пути: к шершавой коре могучих деревьев, к нежным листьям, к колючим кустам шиповника. И всё, чего касались эти пальцы, мгновенно замирало, превращалось в лёд, словно теряло всякую жизнь. Птицы, чьё пение раньше напоминало мелодию флейты, в ужасе смолкли. В панике они пытались вырваться из ледяных тисков, но не успевали, ведь сила холода, смертоносная и неумолимая, настигала их, сковывала льдом, заставляла падать на землю бездыханными. Шаги девы оборвались, когда в ноздри ворвался запах смерти, гнилостный смрад, леденящий душу. Она обернулась… Лучник, узнавший её…Княжеский лучник, что пришел по её душу за всё, что она сотворила...   И тут, выныриваю из видения. Я с криком отскакиваю от дерева, тряся головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Смотрю на свои руки, ощупываю волосы, пытаясь убедиться, что это всё не сон: – Так… Это я… – шепчу я, ощупывая спутанные пряди волос, которым бы не помешала помывка от паразитов. Сердце бешено колотится в груди, и я, повторяю себе, чтобы хоть немного успокоиться – Это моё тело… Это моё тело…   Не могу я в себя долго прийти, не понимая происходящего. Несмотря на сильнейший испуг, интерес ударяет в голову, отчего просыпается желание узнать, что же дальше будет. Хочу пойти я по следам, но, взглянув на всё ещё раз, сжимаю кулаки.   “– Дитя то проклято с рождения, ясное дело. Ты знаешь, как оно было то? Её младенцем нашли в лесу, да в такую метель лютую, что кони наши врассыпную кинулись, кто куда. Словно сами черти на свадьбу гуляли. – Зубоскалит одна старуха с морщинистым лицом с глубокими складками, словно кора старого дерева. – А имя-то какое дали… Зоряна! Ха, да разве в имени дело, коли дитя само тьмой помечено? Не спасло её светлое имя от проклятия божьего. Вы слыхали? В соседнем селении твари явились из тумана, а страшенные – жуть!  – Подхватывает другая, сплевывая пожеванную траву на землю. Ее голос скрипит, словно старая телега. – Грех, конечно, так говорить о малом дитя, – шепчет третья, но в голосе её нет уверенности. – Может, ещё отмолится… Вон, каждый день в капище ходит, прощения у Богов просит. – Отмолится?! Да она с пеленок на беду тянет! То у коровы молоко пропадёт, то в амбаре мыши разведутся, то деревню нашу весь урожай побьёт! Все беды от неё, от Зоряны этой проклятой! – Голос первой старухи становится громче и злее. -– Лучше бы её ещё тогда лешему скормили, дабы не мучаться нам теперь! – Точно сказано! Видно, не зря у Аннушки то молоко всё пропало! Знак то был! А мы, дуры старые, пожалели её, приютили… На свою голову. Слушаю я их слова, сквозь щель в заборе подглядывая. Сердце кровью обливается, а в горле ком стоит. Хочется закричать, доказать, что не виновата ни в чем, что я хорошая, что хочу быть полезной… Но знаю, что бессмысленно. Что бы я ни сделала, всегда буду для них проклятой, источником всех бед. И от этих мыслей в душе поселяется холод и злость…”   Думая обо всём том, я разворачиваюсь да быстрыми шагами как можно дальше от места того замерзлого ухожу. – Даже если это… И вправду Белая смерть… Даже если миру этому конец пришёл, что с того? – Фыркаю, себя убеждая. На бег перехожу, чтобы от мыслей навязчивых избавиться. – Даже если миру этому прогнившему конец пришёл, меня то не касается.