Часть 2

— Какой интересный выбор для просмотра, — голос Сугуру разрезал эту приятную, томную тишину. Интимность момента оказалась разрушена его бесцеремонным вторжением, и терпкий аромат мужского одеколона тут же врезался в нос, как ядовитый туман. Ты замерла, спина напряглась, точно натянутая струна, отказываясь верить в происходящее. Позорное, щемящее чувство стыда пришло на смену тягучему, греховному возбуждению. Пальцы отчаянно сжимали край ноутбука, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из удушающей клетки груди, и пульсация между ног становилась невыносимой. Экран мерцал, отбрасывая голубоватый свет на твои раскрасневшиеся от жара щеки. Голос с той самой бархатной хрипотцой, что эхом отзывалась в видео, заставил обернуться, взглянуть в эти глаза цвета горького шоколада и пропустить очередной бессмысленный удар сердца. Ты захлопнула крышку ноутбука с такой силой, что экран, казалось бы, должен был дать трещину, будто это могло словно ластиком стереть произошедшее. Сугуру прислонился к стене, скрестив руки в привычной манере, а губы изогнулись в легкой улыбке. Он, точно ленивый кот, оставался невозмутим, довольствуясь происходящим. Только глаза, темные, как бездонный колодец, с любопытством скользнули по тебе. — Ты подглядывал?! — растущее возмущение вытеснило всякую робость, холодной волной какой-то невообразимой храбрости растекаясь по венам. — Это не то, что ты думаешь! Мика показала, и я случайно… я просто проверяла! — Ложь лилась с языка сладким медом, в который никто из вас ни на секунду не поверил. Ты вскочила с дивана, отступая назад, чтобы дать себе хоть немного «воздуха», пока не уперлась в стену. Гето оттолкнулся с той самой присущей ему хищной грацией и шагнул ближе, медленно сокращая дистанцию. Присутствие его мгновенно заполнило собою пространство: высокий, внушительный силуэт в черной рубашке. Он на добрую голову был выше тебя, так что взгляд мгновенно уперся в единственную расстегнутую верхнюю пуговицу на рубашке, открывающую бархат загорелой кожи. — Проверяла? И как? Понравилось? — игривый тон выдавал подтекст острый, как лезвие. Между вами всего шаг, а удушающий жар его тела уже просочился под кожу. — Понравилось?! — ты собрала остатки праведного гнева и уставилась ему прямо в глаза, но голос позорно дрогнул. — Это мерзко, Сугуру! Как… как ты вообще можешь заниматься чем-то подобным? — С удовольствием, — нагло ответил он, и твои щеки вспыхнули с новой силой. — Это грех! Секс — не развлечение, не что-то, чем можно зарабатывать на жизнь. Это святое. Для любви, для брака! — слова слетали с твоих губ торопливо, точно в панике, но внутри бушевала буря. Тело помнило те движения на экране, его руки уверенные и нежные… Между ног пульсировала жгучая влага. Постыдная, неправильная, заставляющая в отчаянии сжимать бедра. Ты ведь искренне хотела осудить его, пристыдить, но взгляд то и дело скользил по влажным мужским губам, линии челюсти, и стыд только усиливал эту истому. — Грех? — Сугуру не смог сдержать тихий, беззлобный смешок. — Это просто тело, просто удовольствие. А ты, между прочим, смотрела и не выключила сразу. Любопытно, почему? — Он шагнул еще ближе, бесцеремонно вторгаясь в твое пространство. Теплые пальцы легонько коснулись запястья, потирая выступившую под кожей косточку, и ты дернулась, словно получила ожог. — Осуждаешь меня, а сама возбудилась. Ну и кто из нас грешник? — Нет! Я… я просто в шоке. Это неправильно и… мы соседи, друзья же. Или что? Ты не должен… — слова потонули в его взгляде. Гето склонился, жаром дыхания обдавая раскрасневшуюся кожу лица. Сладковатый аромат мятной жвачки настойчиво проникал в легкие, сердце стучало где-то в ушах, и мир сузился до его близости. Разум рвался на части: воспитание кричало «беги!», шепча о грехе, чистоте и нравственности, но тело… оно горело, желая прикосновений, которые ты видела на экране. Теплые мужские губы накрыли твои. Не грубо, настойчиво, как приливная волна, смывая остатки барьеров и скованности. Ты ответила ему с той жадностью, что годами томилась, желая чьей-то любви. Бездумно, голодно, совершенно в своей непотребности, и руки сами потянулись к льняной рубашке Сугуру, сжимая мягкую ткань. — Мы не должны, — прошептала ты в поцелуй, и его влажный язык тут же скользнул внутрь, не упустив удачной возможности. Крепкие руки плотным кольцом сомкнулись на стройной женской талии. Легко, как перышко, он поднял тебя с дивана и уверенным шагом двинулся в свою комнату — ноги нетерпеливо обвили крепкую талию, платье задралось, обнажая округлые, молочные бедра. Со стен на вас смотрели актеры старых фильмов на выцветших постерах и рисунки, которые Гето регулярно таскал с факультета прикладного искусства. Мягкий свет неоновой ленты под потолком рисовал причудливые тени, окутывал вас той самой интимной, томной атмосферой, что ты видела на экране. Только это не студия, никаких камер и профи, зато чистое, жгучее возбуждение. — Скажи, если хочешь остановиться, — он опустил тебя на мягкие простыни, прохладные и чистые, оставляя тонуть. Руки голодно скользили по податливому телу, изучая каждый изгиб. Нетерпеливо и бережно, как полагается мужчине, знавшему толк в удовольствии. Пальцы торопливо расстегивали надоевшую пару пуговиц на декольте скромного, сатинового платья, обнажая покрытую мурашками кожу. Хотелось сказать «да», но вместо этого выдохнула: «не останавливайся». И мир вокруг закружился безумным калейдоскопом цветов и красок. Влажные губы опустились на тонкую шею, оставляя блестящие следы. Гето слегка прикусил мочку уха, срывая с твоих губ первый, неуверенный стон. — Тсс, красавица. Расслабься, — прошептал он, позволяя своему голосу вибрировать на коже. — Просто получай удовольствие. Его пальцы, те самые, что вызвали волну жара при просмотре видео, теперь ласкали твою грудь. Невесомо играли с сосками, усиливая пульсацию внизу живота, в центре, где всё было настолько мокро, что пачкало простынь. Тело реагировало с издевательской чувствительностью, отзываясь на каждое нежное касание. Ты извивалась, прижимаясь к нему, чувствуя, насколько он тверд через плотную ткань темных брюк. — Господи. Это так неправильно. Боже… — мысли кружились лихорадочной каруселью, ни на мгновение не задерживаясь на чём-то одном. Вина как кислота обжигала, но удовольствие казалось сильнее. Накатывало волнами, смывая барьеры, и ты разрывалась: каждая ласка как грех. Такой запретный и сладкий. От него невозможно отказаться. Сугуру опустился ниже, губы коснулись живота, неспешно стягивая платье куда-то к щиколоткам. Язык оставлял дорожку из слюны и огня, и о, боже… Его голова меж твоих бедер, горячее дыхание на чувствительной коже. Шершавые мужские пальцы спустили трусики следом за платьем и раздвинули складки. Он языком скользнул внутрь — медленно, неторопливо, кружа и вылизывая каждый дюйм, заставляя тебя дрожать. Тело словно насквозь пронзило острой иглой. Ты дугою под ним выгнулась, цепляясь за мягкие темные волосы мужчины. — Сугу! Мх! Это слишком, — удовольствие накрывало бескрайним цунами в самый сильный шторм. Вихрь из ощущений: влажность, тепло, давление языка на чувствительном клиторе, пальцы, проникшие внутрь, неторопливо растягивающие узкие стенки. Чувство вины снедало изнутри, шептало: «Ты — мерзкая, падшая женщина», но тело хотело ещё. Бедра сами двигались навстречу умелому языку, и стоны развратные рвались из горла. Первый оргазм оказался ошеломляющим. Позорные слезы стекали по щекам, мешаясь со стыдом и экстазом. Дышать было сложно, и каждый вдох горящей магмой обжигал гортань. Ты и не знала, что удовольствие может быть таким. Но для него этого будто бы было мало. Гето не остановился — наспех стянул с себя одежду, обнажая загорелое, подтянутое тело. Оно уже мелькало в видео, но увидеть его воочию ощущалось совершенно иначе. Теперь живое, горячее под твоими пальцами. В полумраке комнаты зашелестела блестящая обертка. За пеленой соленых слез ты едва могла разглядеть, что происходит, и только когда горячая, обтянутая в тонкий латекс головка прижалась к узкому входу, к горлу подкатила паника. — Нет! Постой! — Расслабься, будет не больно. Я хорошо тебя подготовил, — он прошептал это прямо на ухо, влажными поцелуями спешно осыпая аккуратный изгиб девичьей шеи. Влагалище, смоченное твоими собственными соками и его слюной, охотно впустило в свой влажный жар внушительный член. Сугуру по первости двигался медленно, позволяя телу привыкнуть к размерам, задать новый темп и ритм, не причинив тебе боли. Всё переплеталось в одно: растяжение, ощущение чрезмерной наполненности, будто он собою заполнял пустоту, о которой ты и не подозревала. — Черт. Ты такая узкая. Потрясающе. Движения ускорились постепенно. Старая кровать под вами раскачивалась, ударяясь о стену, и скрипела всякий раз, когда Гето прикладывал чуть больше усердия, чем следовало. Ты обхватила его талию почти инстинктивно, в поисках большей близости. Ногти царапали широкую спину, оставляя алые борозды. Удовольствие нарастало волна за волной, напрочь стирая вину. Только его глаза, смотрящие в твои, полные похоти и какого-то необъяснимого тепла. Вы кончили вместе. Вены на крепкой мужской шее вздулись, разгоняя по венам горячую кровь. Сугуру почти шепотом от охрипшего голоса выдохнул твое имя, пока ты дрожала под ним, металась, теряясь в оргазме. Мир вокруг расплывался мутной картинкой. — Всё нормально? — он склонился над тобой, сгребая в жаркие, осторожные объятия. Пересохшие губы мазнули по виску и опустились ниже, целуя острую линию скул. Чувства зарождались, как росток в мягкой почве, и желание защитить. *** Случившееся будто бы оказалось чрезмерным для того мироустройства, что родители заботливо вкладывали в твою голову на протяжении жизни. Сумбур противоречий, в котором животная потребность сменилась стыдом за собственную несдержанность. Этот город развращает. Питается самыми темными людскими желаниями и вытаскивает наружу то, что никто не должен был видеть. Токио никогда не спит. Он в своем величии опасен и безупречен, привнося в неровный пульс жизни новые ноты. Небо заволокло тусклым серым туманом, как дымное облако, спасающее грешные души от пекла адского котла. Пахло дождем, сыростью и выхлопными газами проезжающих под окном машин. Крупные капли стучали по подоконнику, смывая со стекол следы хаоса, но не стирая воспоминаний из твоей головы. Квартира, обычно уютная в своей тишине, теперь казалась тебе ловушкой, в которую ты себя добровольно заперла. Маленькие растения в нелепых горшочках отбрасывали на стены свои причудливые тени, танцевали в свете старого торшера и цеплялись за паутину в углу. Где-то на кухне шипела любимая турка Сугуру. Ты слышала его шаги за стеной, тихий кашель и гул телевизора. Он жил свою обычную жизнь, будто не произошло ничего необычного, а твоя голова гудела от мыслей. Слабая искра любопытства превратилась в пожар, на пепелище которого осталось только горькое послевкусие утраты. Тело жгло, напоминая об уверенных мужских прикосновениях, и вина в рассветных лучах слабого осеннего солнца ощущалась особенно остро. Она вползала в душу, как холодный туман с улиц, и оседала словами мамы о чистоте. — Что я наделала? — губы сжались в тонкую полоску, и ты, глядя в потолок, искала себе оправдания. Почему вообще решилась на это? Вопрос в голове крутился вихрем осенних листьев. В твоем мире для пороков не было места. Родители постарались, сделали все, чтобы любимая дочь не пала жертвой похотливых объятий большого города. Токио шептал соблазны, Мика со своей простотой ко всему и легкой, искрящейся беззаботностью подтолкнули к краю. «Просто посмотреть», — оправдание, не выдерживающее никакой критики, когда пальцы дрожат над клавиатурой и манят в пропасть. Это ведь не похоть… Во всяком случае, не сначала. Любопытство, смешанное с той химией, что витала между вами. Сугуру всегда ощущался как что-то запретное. Та самая желанная сладость, запрятанная под ключ в верхнем ящике родительского шкафа. Его улыбки, касания и кофе с запиской. Тебе хотелось понять того, кто делил с тобой крышу, и то видео — как предлог «Кто он на самом деле?». Личный бунт против цепей, в которые заковали ещё в детстве. — Доброе утро. Я сделал кофе, — Гето перехватил тебя в коридоре между кухней и комнатой. Сонный взгляд был наполнен теплом и уютом, от которого стало стыдно. Волосы растрепаны, и штаны пижамные расслабленно висят ниже положенного, открывая очертания V-образной мышцы и небольшой дорожки волос. Привлекательный демон. Твой личный хранитель соблазнов. Суккуб. — Утро, — ты отступила к двери, как предатель. Истязательница собственных чувств и садистка. — Мне нужно на лекцию, так что увидимся позже, — ложь, как последний гвоздь в деревянную крышку гроба. Похороны невинной первой любви и твоей девственности. Стыд сжигал изнутри. Выскользнув из внезапно ставшей удушающей квартиры, мысли пустились в пляс. От позорных и робких до издевательских, болезненных и колючих. «Что он себе думает? Нет, кем он себя возомнил? Я что для него, очередная в списке для развлечений? Мне может ещё кастинг пройти нужно было?» Рука предательски дрогнула, коснувшись холодного корпуса телефона в кармане пальто. Порывы резкого, холодного ветра хлестали по щекам, точно пощечина от реальности, заставляющая прийти в чувства. *** Мика со свойственным ей любопытством осматривала тебя, насквозь прожигала взглядом острых зеленых глаз, но пока что молчала, кропотливо выжидая время. А ты теребила салфетку, разрывая ее в ворох мелких бумажек, стараясь не смотреть на подругу, будто та и без того уже могла догадаться. — Я переспала с ним. — Чего? — С Сугуру. После того видео. Не знаю, что на меня нашло, но это так неправильно, Мика. Родители убьют меня, если узнают. Я чувствую себя такой грязной… — слова непрерывным потоком слетали с губ. Всё то, что копилось в душе, внезапно нашло выход, вороша кипу смешанных чувств, а глаза искали подругу, точно та могла дать утешение. — Эй-эй. Дыши, окей? Ты уже взрослая девочка, и никто не может тебя осуждать. Секс — это нормально, потому что он часть нашей жизни. Смекаешь? — Мика осторожно сжала твои ладони в своих руках, пытаясь донести то спокойствие, которое теплилось внутри. — Ты не грязная, ясно? Никто не грязный, потому что речь идет об удовольствии. А Сугуру не монстр и не какой-то там извращенец. Он просто парень, который тебе нравится. Не вини себя за то, чего хочет тело. Твоя семья застряла в прошлом веке, а ты здесь — в Токио. Так что наслаждайся, живи и поговори уже, блин, с Сугуру. Уверена, что он беспокоится. Из всех знакомых людей на планете ты возвращалась к ней. Мика хотя бы поняла — с ее легкостью и не то чтобы высокими моральными принципами. Так даже легче. Будто разделив свое чувство вины с кем-то близким, становится не так страшно. Под час страшного суда все мы грешниками станем, так разве плохо желать того, к кому лежит душа?