Часть 7.

      Гермиона ворвалась в дом, как маленький ураган, на ходу поправляя свои волосы. Она надеялась, что ее лицо в порядке, без следов грязи или чего-либо, что говорило бы о том, чем она занималась целый.       Хватая с дивана брошенную на нем книгу, Гермиону подошла к двери, ведущей из гостиной, и остановилась, чтобы отдышаться.       Ей было страшно и стыдно. Каким бы ни был Виктор, она изменяла ему под крышей их дома. Изменяла с садовником, которого едва ли знала. Но то, что творилось с ней, когда рядом был Драко, того стоило. Она будто родилась заново. Будто ожила. Хотелось кричать.       А еще бежать подальше отсюда.       Медленно открывая дверь, Гермиона шагнула в коридор. В лицо ударил ледяной воздух, витающий в коридоре, и жар тела, который передал ей еще от Драко, тут же испарился.       — Вот ты где, — голос Виктора прозвучал, как колокол над ухом, и Гермиона дернулась, отскакивая в сторону, прижимая книгу к груди.       Она взглянула в глаза мужа и увидела там укор. Тот самый, который будто кричал “я все знаю”. По телу прошлась волна дрожи, а на языке осела горечь желчи. Казалось, ее вот-вот стошнит.       — Снова книги, — фыркнул Виктор, и его пальцы оттянули края книги, а затем и вовсе выхватили ее из рук Гермионы, — список гостей для ужина? Меню? Ты собираешься заняться делом или будешь продолжать это баловство или обиды? Гермиона, это твоя прямая обязанность, как леди Крам, и ты…       Он замолчал, когда Гермиона вырвала из его рук книгу. Она отступила на шаг назад, не боясь оступиться, и покачала головой.       — Я не обязана это делать, — Гермиона подняла подбородок выше и пыталась посмотреть на Виктора свысока, хотя была значительно меньше и ниже, — я никого не знаю и не хочу узнавать. Если ты хочешь публично представить всем купленный у моего отца экспонат — займись организацией выставки сам.       Она развернулась, но не успела сделать и шаг, как ее дернули назад за пояс платья, завязанный сзади. Виктор, намотав ленту на кулак, притянул ее к себе и впечатал спиной в свою грудь. Его дыхание, рваное и горячее, коснулось уха Гермионы, а пальцы свободной руки оказались на ее подбородке. Он развернул девушку к себе так, чтобы их взгляды встретились, и Гермиона дернулась, когда увидела сколько злости было в его глазах.       — Не стоит грубить мне и разговаривать в таком тоне, — прошипел он, едва разжимая губы, — я твой муж, и то, что я говорю тебе сделать — ты делаешь. Ты больше не мамина дочка, не папина. Ты взрослая девушка, замужняя, и во взрослом мире, дорогая, слово мужчины — закон для тебя.       Впиваясь ногтями в руку мужчины, все так же глядя ему в глаза, Гермиона отбросила ее со всей силы от себя и дернулась, как от огня подальше в сторону. Она коснулась своего лица, там, где ее касалась рука Виктора, и она округлила глаза в ужасе.       — Мы живем в разных мирах, Виктор, — она отступала назад, прижимая к груди книгу, — и в моем мужчины себе любимую не покупают, а находят сердцем. Они их не бьют и не обижают, а целуют и обнимают. В моем мире счастье любит тишину, а не вываливает все напоказ. Живи в своем мире и не прикасайся ко мне.       Она развернулась и сорвалась на бег. Куда бежала — сама не знала. Слезы лились по ее щекам, и теперь обида ранила ее сердце куда сильнее, чем вина от предательства.       Он гребанный зверь, который ничего, кроме как применять силу и рычать на нее, не умеет. Первые дни были словно для замыливания ее глаз, ведь он был хорошим и нежным. Тогда, в день свадьбы, той ночью он действительно был похож на того, кто влюблен в нее. Кто будет заботиться о ней и беречь.       Но, видимо, она ошиблась.

***

      Дверь в столовую тихо распахнулась перед Гермионой, и с тихим, но глубоким вздохом она вошла внутрь просторного зала.       Виктор сидел к ней спиной на своем привычном месте и тихо ужинал.       Поджимая губы, Гермиона прошла мимо, чуть подальше, и прошла к своему месту. Она отодвинула стул и тихо села, подвигаясь к столу. Пальцами подхватила со стола салфетку и расстелила ее на коленях, прежде чем приняться за еду.       — Гермиона, — услышала она голос Виктора и подняла на мужчину глаза, продолжая нести вилку с едой ко рту, — нам нужно поговорить.       Прожевав, Гермиона почувствовала, как кусочек мяса застрял в горле, и потянулась за водой. Сделав глоток, она прикрыла глаза и открыла только тогда, когда смогла спокойно дышать.       — Говори, — ответила она тихо своему мужу, возвращаясь к трапезе.       Ей было абсолютно все равно на то, что он собирался ей рассказать. Даже на его извинения, если они будут. Ее глаза открылись достаточно, чтобы видеть, что происходит.       — Я прошу прощения за свою грубость, — она услышала тихий стук приборов о посуду и поняла, что Виктор отложил их, — мне не следовало срываться на тебе. Но… на это есть причина…       — Правда? — фыркнула и усмехнулась Гермиона, бросив короткий взгляд на мужчину, продолжая ужинать.       Она злилась. На Виктора и его пустые слова. На свою реакцию на его поведение и речи, которые ничего, кроме раздражения, больше не вызывали. Она была лишь куклой в его руках, и оттого Гермиона вскипала, словно зелье в раскаленном котле.       — У меня было трудное детство, — продолжил он, — моя мать била меня почти с самого рождения. Она ненавидела меня, и я ничего не мог сделать с этим. Я не заслуживал ее ненависти, просил, умолял не трогать меня, выпрашивал ее любовь, но получал только новые и новые удары.       Он замолчал на секунду, а Гермиона перестала жевать. Она замерла, не понимая, что испытывала от услышанного. Казалось, будто ничего. Будто ни один уголок ее души не дрогнул.       — Я всегда мечтал о любви, которую не получил по неизвестной мне причине от матери, — продолжил мужчина, и Гермиона подняла на него взгляд, врезаясь во взгляд темных, блестящих горем и болью глаз, — я просто хотел, чтобы меня любили. Чтобы обо мне заботились. Мне казалось, что когда я женюсь, боль уйдет, ведь… ведь моя жена будет любить меня безусловно. Но мои старые шрамы, они… дают о себе знать. Но я стараюсь исправиться и не быть тем, кем… была моя мать. Я не стану монстром.       Сглатывая слюну, Гермиона отложила приборы и вытерла рот салфеткой. Она убрала и ее, а затем пожевала нижнюю губу, думая. Слова крутились на языке, но никак не складывались в полноценные предложения. Гермиона боялась, что то, о чем она собиралась сказать, не понравится Виктору, и его слова опять окажутся пустым звуком для него.       — Моей мамы тоже больше нет, Виктор, — начала Гермиона, и ее всю затрясло, — у меня никого нет: ни друзей, ни родителей. И никто не поможет и не подскажет мне, как правильно, — ее голос дрожал, а в голове вспышками появлялись моменты из ее жизни с мамой, — хотя мама многому научила меня. Но сейчас я понимаю, что бывает иначе. Нет общего “правильно”.       Аппетит окончательно пропал, и Гермиона ощутила ужасную усталость. Не физическую, а от этого разговора и от компании Виктора.       — Я не спасательная станция, — Гермиона встала из-за стола, громко отодвигая стул, — и здесь не для того, чтобы залечивать твои шрамы ценой появления их у себя. Ты выбрал неправильную жену. Нет, не так, — Гермиона покачала головой, подходя ближе к мужчине, — ты выбрал неправильный подход к своей жене.       Она остановилась прямо возле Виктора и заглянула вглубь его глаз. Что-то противоречивое, неясное для Гермионы плескалось там, но разбираться в этом она не хотела. Как и не хотела больше разбираться в том, почему он выбрал путь лжи, а не открытой, честной правды с самого начала.       Обходя его стул, Гермиона вышла из столовой и закрыла за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, она выдохнула и закрыла глаза.       Теперь остается только гадать: станет ли лучше или хуже?       А хочется ли ей, чтобы вообще было хоть как-то?

***

      После ужина Гермиона сразу же ушла в их спальню и закрылась в ванной. Она наложила чары на дверь, чтобы никто не мог войти к ней. Никто — это ее муж.       Вода стекала по острым плечам вниз по телу, смывая сегодняшний день. Смывая все неприятное, что вылилось на Гермиону, словно ушат помоев. От момента прихода Драко утром и до самого последнего мгновения рядом с ним ей было так хорошо, а потом все исчезло.       Виктор был сильно болен душевно, и это точно не было ее проблемой. Она не должна закрывать его потребность в любви только потому, что его била мать. Ей безусловно жаль его, но то, что он позволял себе быть грубым, а после извиняться, как ни в чем не бывало, его не оправдывает.       Возвращаясь мыслями к Драко, Гермиона улыбнулась. Она провела ладонями по лицу, сгоняя воду, а затем скользнула руками ниже по телу. Ее пальцы коснулись сосков, и она почувствовала, как они напряжены. Сладостно потягивая, закрутился узел внизу живота, и Гермиона ощутила там приятное волнение. Тех самых бабочек. Но отличных от тех, что ей казалось, она чувствовала рядом с Виктором.       Сейчас она ощущала что-то похожее на то, о чем писали в книгах. Ей хотелось улыбаться от мыслей о Драко, она ждала их следующей встречи, затаив дыхание. Ей было интересно узнавать его, было интересно находиться рядом с ним.       Облизывая губы, девушка выключила воду и вышла из-под душа. Шагнув на мягкий ковер, Гермиона протянула руку к стене и сняла с крючка большое полотенце, тут же закручиваясь им. Приятная теплая ткань окутала ее, как одеяло — как объятия Драко — и она снова улыбнулась мечтательной глупой улыбкой.       Палочкой девушка высушила свои кудри, а затем взмахнула ей снова и отворила дверь. Она медленно вышла из ванной и тут же наткнулась взглядом на сидящего на постели Виктора. Он был только в брюках, и теперь ей отчетливо было видно его исполосованное тело. Как и тогда. Только в тот раз он выставил ее дурой, ухмыляясь. А сегодня ей не было дела до того, что она увидела.       Подходя к шкафу, Гермиона вытянула из него свою ночную сорочку. Она уронила полотенце на пол и надела на себя тонкий шелк, сразу же вытягивая волосы из-под ткани, позволяя им рассыпаться за спиной.       Она подняла полотенце и вернула его в ванную, а затем снова вернулась в спальню, все так же продолжая игнорировать Виктора. Она видела, что он наблюдает за ней, но никак не реагировала.       Подойдя к своей половине постели, Гермиона сгребла в охапку одеяло и подняла подушку. Она прижала постельные принадлежности к себе и направилась на выход из спальни.       — Гермиона…— Виктор вытянул руку к ней.       Гермиона отшатнулась, словно ошпарилась, и округлила глаза. Она замерла в дверях и поджала губы, глядя на Виктора.       — Я попрошу эльфов подготовить мне гостевую спальню, — проговорила она твердо, но тихо, все еще где-то в глубине души сомневаясь в себе и своих силах. Теперь, зная об эмоциональном состоянии мужа ей было еще более тревожно, чем до этого, — я… не хочу больше спать в одной постели. Пока что точно нет.       Она развернулась и вышла из спальни, сразу же двигаясь по направлению в известную только ей комнату. Она видела в библиотеке диван, на котором едва ли будет удобно спать. Но всяко лучше, чем на постели рядом с лжецом и манипулятором.       Волшебная дверь появилась в нужном месте, и Гермиона с улыбкой, воровато оглядываясь, быстро зашла внутрь.       Свечи на стенах по очереди загорелись тусклым светом, и девушка прошлепала босыми ногами к дивану, стоящему между стеллажами. Она уложила подушку и одеяло, а затем отошла к одному из шкафов, чтобы выбрать книгу. Ее пальцы только коснулись корешка, как вдруг послышался тихий хлопок сбоку, и Гермиона отвлеклась.       — Мисс Грейнджер, Флори принесла письмо, — эльфийка протянула конверт дрожащими пальцами и улыбнулась, глядя большими глазами прямо в глаза Гермионе.       Девушка присела и забрала письмо, тут же рассматривая его. Она не успела ничего сказать Флори, как та со щелчком исчезла, оставляя ее вновь одну.       Гермиона уже знала, от кого письмо, и ее сердце вновь забилось слишком быстро.

***

      “Гермиона,       Я не уверен, что это уместно. Но меня разрывает изнутри от невысказанных слов. Да и мы вроде договорились писать друг другу чаще. Точнее, я попросил тебя это делать.       Салазар…       Я не мог уйти сегодня, пялился на свет в окне вашего дома, и меня колбасило. От мыслей, что ты там с Виктором, что он может что-то сделать тебе у меня чесались руки. Я очень хотел сорваться и войти в дом, забрать тебя оттуда и спрятать.       Я не знаю почему, но я схожу с ума. Я думаю о тебе каждый день с первой нашей встречи. Что-то не дает мне покоя. Особенно твои синяки. Я надеюсь не увидеть завтра новые. Но ни в коем случае не прячь их от меня.       Мне кажется, я до сих пор ощущаю твои губы на своих. Они такие мягкие и на вкус, как черешня. Никогда в жизни еще мне не хотелось так сильно и так часто кого-то целовать. Мне вообще никогда раньше не хотелось кого-то так сильно.       Ты восхитительна, Гермиона. Во всех своих проявлениях. Когда злишься, когда теряешься или улыбаешься. Мне нравится наблюдать за тобой, когда ты чем-то увлечена или на чем-то сосредоточена. Ты очень умная девушка, и я клянусь, это заставляет мое сердце быстрее биться в груди. Невозможно быть такой прекрасной. И невозможно не влюбиться в тебя, Гермиона.       Не могу дождаться завтра, чтобы снова увидеть тебя. Я бы хотел иметь возможность не уходить из дома, в котором есть ты.       Доброй ночи, кудрявая красавица.       Д.Л.М.”       Глупая улыбка до сих пор украшала лицо Драко, хотя он отдал письмо Салли уже давно. Он все еще помнил наизусть каждое слово и почему-то четко представлял выражение лица Гермионы, когда она будет читать ту или иную строку.       Ему было интересно, как она отреагировала. Что напишет ему в ответ? Последний раз Драко переписывался письмами в Хогвартсе с Пэнси, на первом курсе, когда ему впервые понравилась девочка.       Качая головой, Драко отошел от окна, и стоило ему развернуться, как его взгляд встретился с заинтересованным взглядом отца.       Люциус, склонив голову набок, улыбнулся. Драко вскинул брови, задавая немой вопрос, но его голова была так сильна забита мыслями о Гермионе, что дебильная улыбка теперь стала заметна и его отцу.       — Ну, рассказывай, — мужчина сложил руки в замок за спиной и двинулся мерить шагами комнату сына, — ты уже все дозволенные границы перешел?       — Я не…       — О, сын, — ухмыльнулся Люциус и изогнул губы в обратной улыбке, — я твой отец уже двадцать три года, даже не пытайся меня обмануть. Мы с мамой не учили тебя такому.       — Не все, — выдохнул Драко и облизал губы, понимая, о каких границах говорил Люциус, — но я узнал кое-что.       Люциус хмыкнул и упал в кресло возле камина, тут же поднимая взгляд на Драко. Он кивнул, безмолвно требуя сына продолжать.       — Крам купил ее, как вещь, — произнес Драко, дернув носом. Его опять перетрясло от этих слов, — у отца Гермионы были какие-то долги, и тот обещал их закрыть. Но, кажется, обманул мистера Грейнджера.       Люциус, облизав губы, медленно закрыл и открыл глаза. Он так же медленно вздохнул и сжал губы в тонкую линию. Он поднял взгляд на сына, полный тревоги и немого вопроса, а затем твердо и решительно произнес:       — Девочку нужно как можно быстрее спасать оттуда.