Глава 12: Шепот Долгожданного

Шепот Долгожданного

Обычная ночь оборачивается для Эвелин погружением в мир тепла и незримого притяжения. В приватной комнате Римуса Люпина она обнаружит давно утраченное, но так отчаянно и бессознательно желаемое чувство, которое изменит её представление о счастье.

Монотонность зимних каникул на Тисовой улице, окутала Гарри и Эвелин густым, серым покрывалом. Каждый день сливался с предыдущим, стирая границы и лишая всякого смысла. Завтраки проходили в почти полном молчании, прерываемом лишь обязательным ворчанием дяди Вернона о «ненужных расходах» или «проклятых ненормальных», которые только едят его еду. Обеды и ужины отличались лишь сменой блюд, но не атмосферой – Гарри и Эвелин едва осмеливались попросить добавки, ощущая себя лишними, незваными гостями в собственном доме. Неделя за неделей, они лишь выживали, считая часы до возвращения в Хогвартс, где воздух был чище, а еда – вкуснее. Сегодня было седьмое января. Уже завтра утром им предстояло сесть на поезд и поехать в Хогвартс, чтобы девятого числа вновь окунуться в привычный ритм учебы. Одно лишь это знание, словно тонкая ниточка света, пронзало плотную пелену уныния. Гарри лежал на своей кровати, перелистывая страницы одного из учебников по истории магии, но его мысли постоянно улетали к квиддичу, к предстоящим матчам, к свисту ветра в ушах и восторженным крикам трибун. Он представлял себя на метле, парящим высоко над полем, или просто блуждал мысленно по знакомым коридорам Хогвартса, вспоминая друзей и смех. Эвелин сидела рядом, на своей кровати, иногда читая, иногда просто глядя в стену, но их присутствие друг для друга было осязаемо, как немой обет поддержки. Чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей атмосферы и шума Дурслей, доносящегося из гостиной, они разговаривали обо всем, что приходило в голову. Эти короткие беседы были их островком нормальности, их способом выжить. — Помнишь, как Гермиона однажды потеряла свою копию «Истории Хогвартса» и думала, что это конец света? — Эвелин слегка улыбнулась, вспомнив этот эпизод с первого курса. Гарри тихо фыркнул. — А она потом нашла ее под своей подушкой, где-то через неделю. Я думал, она загрызет Рона, решив, что это он спрятал. Такие случайные воспоминания, глупые школьные слухи, обсуждение предстоящих уроков, или мелкие происшествия в Хогвартсе — всё это было ничем серьезным, но помогало им поддерживать друг друга, напоминая о другом, лучшем мире, который ждал их завтра. Иногда, чтобы их "ненормальные" не бездельничали, Дурсли выгоняли их на короткие, вынужденные прогулки по окрестностям, под бдительным оком дяди Вернона или тёти Петунии. Во время этих прогулок они искали хоть какие-то признаки жизни за пределами Тисовой улицы, но все вокруг казалось одинаково серым, словно магия покинула этот район, оставив лишь безликие дома и скучные газоны.

***

После скудного обеда, когда Дурсли отправились смотреть телевизор, Гарри и Эвелин начали собирать свои вещи. Их немногочисленные пожитки – кое-что из одежды, несколько учебников и, конечно же, волшебные принадлежности – были быстро упакованы в потрепанные чемоданы. Пока Гарри ненадолго вышел из комнаты, Эвелин осторожно достала серебряную заколку от Малфоя. Она просто подержала ее в руке, ощущая холодный вес серебра, любуясь изящно свернувшейся змеей и сверкающими изумрудными глазами. В её мыслях вновь мелькнули противоречия. «Зачем он это делает? Зачем ему всегда нужно унизить других, чтобы почувствовать себя выше? Он не понимает, что настоящая дружба не покупается дорогими подарками и не навязывается условиями?» — думала она, сжимая заколку. Когда Гарри вернулся в комнату и снова взялся за свои вещи, в этот момент заглянул Дадли. — Что это вы тут опять притихли, уроды? — пробурчал он, стоя в дверном проеме и смеривая их презрительным взглядом. — Опять своими фокусами занимаетесь? Гарри и Эвелин лишь переглянулись. Они научились игнорировать Дадли, не поддаваясь на его провокации, и просто продолжали укладывать свои вещи, демонстрируя абсолютную выдержку. Дадли, не получив желаемой реакции, фыркнул и ушел, недовольный. Эвелин вернулась к упаковке своих немногочисленных вещей. Её голос стал тише, почти шепотом, но в нём ясно прозвучало облегчение. — Уже завтра мы вернемся в Хогвартс, — сказала она. — Наконец-то. Здесь... здесь просто нечем дышать. Гарри кивнул, понимая её без слов. — Я знаю, — подтвердил он. — Я уже все перечитал. Нужно что-то поинтереснее, чем история гоблинских восстаний.

***

Вечер накануне отъезда окутал дом Дурслей тяжелой пеленой. Холодный, пасмурный день сменился такой же холодной и беззвездной ночью. За окном моросил дождь, стуча по стеклу, создавая монотонный, убаюкивающий, но при этом гнетущий аккомпанемент. Шум Дурслей внизу – их смех, ссоры, звук работающего телевизора – всё это казалось грубым и чужим, будто доносилось из другого, нежеланного мира, отделенного от них тонкой, но прочной стеной. Эвелин и Гарри укладывались спать. В комнате царила почти полная темнота, лишь слабый отблеск уличного фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя на стене призрачные узоры. Эвелин лежала в постели, мысли роились в голове, не давая уснуть. Хогвартс, грядущие приключения, новые уроки, друзья… она представляла, как они с Гермионой снова будут делиться секретами в своей залитой светом спальне. Она провела пальцами по своему изумрудному кулону, подарку Гермионы, чувствуя невидимую, но крепкую связь с подругой, её поддержку и понимание. Её мысли перескочили на Малфоя, на его странный подарок и ещё более странные слова. Он всегда был такой – сложный, противоречивый, и почему-то это всегда её привлекало, хотя и жутко злило. Но глубже всего сидели мысли о её необыкновенном даре. Она вспоминала, как прикоснулась к Гарри и увидела свои воспоминания, связанные с ним – те, что были для неё самыми яркими и болезненными, пережитыми вместе с ним или из-за него. Гарри тогда тоже это видел, это было странно, почти пугающе, но в то же время... интимно, словно часть её самой откликнулась на его душу, а её собственные эмоции вызвали эти образы. Она не могла забыть то чувство покоя и расслабления, которое охватило её тогда, даже несмотря на боль, которую эти её воспоминания могли принести. Это был момент глубочайшей связи, когда её самые сокровенные чувства — желание защитить, понять, быть рядом — вызвали к жизни эти её ценные воспоминания, сделав их общими. Постепенно мысли замедлились, тело расслабилось, и Эвелин погрузилась в сон. Он начался не как предыдущие кошмары, а с ощущения странного, почти манящего притяжения, тепла и уюта, контрастирующего с холодом комнаты на Тисовой улице. Воздух был пропитан запахом старых книг, древесины, легким, почти незаметным, мускусным ароматом, который Эвелин смутно ассоциировала с запахом ночного леса после дождя. И ещё один, более отчетливый и знакомый – теплый, сладковатый запах молочного шоколада. Он наполнял комнату уютом и каким-то странным чувством безопасности. Она оказалась не в мрачном лесу, а в совершенно другом месте. Это был кабинет Защиты от Темных Искусств, но не тот, что она видела на уроках, а более... живой. Камин горел, отбрасывая золотистые отблески на полки, заставленные диковинными артефактами и запыленными фолиантами. Здесь была привычная лестница, ведущая в комнату, где сидит преподаватель, но взгляд Эвелин притягивала открытая дверь, ведущая в соседнюю комнату. Любопытство, почти физическое, тянуло её туда. Она шагнула через порог. Это была небольшая, уютная, но беспорядочная комната. На полках – ряды старых, потрёпанных книг, некоторые заляпаны чернилами, другие испещрены пометками на полях, словно их читали тысячи раз. Стол был завален свитками пергамента, исписанными торопливыми заметками, старыми картами, чьи края пожелтели от времени, и искусно выполненными рисунками магических существ. В углу – потёртое кресло у камина, на спинке которого небрежно наброшен мягкий шерстяной свитер. Всё здесь дышало историей, уютом и... присутствием кого-то очень близкого, словно это место было приготовлено для встречи, ожидая именно её прихода. Эвелин оглянулась, удивлённая тем, что она здесь. И тут, из тени книжных полок, появился Римус Люпин. Его каштановые волосы были чуть растрепаны, но это придавало ему особый шарм. Он был одет в простую, но теплую одежду – тот самый мягкий свитер, что лежал на кресле, или похожий на него. Его глаза, обычно полные скрытой грусти, сейчас светились добротой и каким-то глубоким, всепонимающим чувством. — Что ты делаешь в моей комнате, Эвелин? — спросил он мягко, его брови были удивлённо приподняты, но в голосе не было и тени злости, лишь едва уловимая усталость. Эвелин не пугалась. В этом сне не было страха, только странное, необъяснимое притяжение. — Я пришла к вам… думала, что вы здесь. Дверь была открыта, и я… просто зашла, — ответила она совершенно спокойно, словно это само собой разумеющееся. Его улыбка стала чуть шире, задумчивее. Он медленно начал подходить к ней, шаг за шагом, не агрессивно, а скорее с осторожным любопытством, словно подходил к дикому зверю, которого не хотел спугнуть. — Пришла ко мне? И зачем же? Эвелин не ответила на его вопрос. Её взгляд был прикован к нему, и она чувствовала, как между ними натягивается невидимая, но осязаемая нить. Её сердце, обычно такое спокойное и сдержанное, начало колотиться, всё быстрее и быстрее, от совсем другого рода волнения, которого она никогда прежде не испытывала. Он подходил всё ближе. Расстояние между ними сокращалось до немыслимого, почти неприличного предела. Эвелин чувствовала его близость, его запах, смесь старой бумаги, мускуса и шоколада, и мир вокруг сужался до этого момента, до этого человека. Её дыхание перехватило, когда он остановился. Он стоял так близко, что она чувствовала его горячее дыхание на своей коже. Он наклонился к её уху, будто хотел что-то сказать, но не произнес ни слова. Вместо этого глубоко вдохнул, а затем медленно выдохнул, и это вызвало у Эвелин странное, ноющее ощущение внизу живота. Римус слегка отстранил голову от её уха, лишь на мгновение, чтобы затем медленно приблизиться лицом к её. Его глаза смотрели сначала в её, затем опускались к её губам, затем вновь возвращались к глазам, будто ожидая разрешения, безмолвного согласия. В её обычно таких спокойных глазах он видел небольшой, но явный огонь, вспыхнувший в них. Он решился. Его губы, сначала неуверенные, лишь коснулись её, легчайшим, дразнящим касанием, словно он проверял тонкую грань дозволенного. Он выжидал мгновение, напряжённо, но Эвелин не оттолкнула. Напротив, её собственное тело подалось вперёд, губы, на мгновение робкие, теперь раскрылись навстречу, призывая его. В тот же миг нежность исчезла, уступив место взрыву чувств. Поцелуй углубился, стал настойчивым, жадным, требующим. Одна его рука, сильная и уверенная, поднялась к её лицу, обхватила его, большой палец нежно, но властно поглаживал её скулу, пока другая ладонь с глухим стуком пригвоздила её к холодной стене, заключая между своим горячим телом и твердой поверхностью. Эвелин чувствовала вкус его губ – мятный, терпкий, с лёгким привкусом шоколада – его сводящий с ума запах, обволакивающее тепло его тела. Мир вокруг неё рухнул, оставив лишь их двоих. Голова кружилась невыносимо, не просто от избытка, а словно она выпила целый бочонок огневиски, и по венам разливался горячий, обжигающий хмель. Сердце колотилось так дико, так неистово, что казалось, вот-вот пробьёт рёбра и выпрыгнет наружу. Это был вихрь восторга, сладостной потерянности и абсолютного, всепоглощающего блаженства. Вся её привычная сдержанность, вся её вековая броня расплавилась в этом поцелуе, оставив после себя лишь чистое, ошеломляющее, почти болезненное счастье. Римус отстранился, но лишь на несколько миллиметров, их лбы всё ещё соприкасались, дыхание смешивалось. Его голос – хриплый, полный эмоций, шепот, предназначенный только для её ушей: — Как давно я этого хотел. Затем уткнулся носом в её волосы, глубоко вдыхая их аромат, и низким, гортанным звуком мурлыкнул. Эвелин прижалась к нему сильнее, чувствуя, как сладостная истома разливается по всему телу, проникая в каждую клеточку. Это было не просто счастье, это было откровение – тихое, глубинное понимание того, чего её душа жаждала бессознательно. Даже сквозь глубину сна она ощущала, что это чувство абсолютного счастья, тепла и безопасности — самое реальное, что когда-либо с ней происходило. Она не хотела, чтобы это заканчивалось, хотела остаться в этом плену нежности навсегда.