Глава 13: Эхо плача

Эхо плача

Начало нового семестра омрачено не только холодным дыханием дементоров, но и глубокими личными потрясениями. Эвелин просыпается с будоражащим, тайным чувством к Римусу Люпину, которое ей предстоит осмыслить. На пути в Хогвартс поезд подвергается атаке дементоров, и Гарри вновь переживает крик матери, а Эвелин слышит мучительный плач незнакомого ребёнка – эхо общей, невыносимой трагедии, которая связывает их души. В Большом зале Дамблдор тонко намекает на нарастающую угрозу, и Гарри с Эвелин понимают, что Министерство в параноидальной панике усиливает меры безопасности.

Драбный серый свет просачивался сквозь шторы, окрашивая крошечную комнату на Тисовой улице в унылые, приглушённые тона. Воздух был тяжёлым, пропитанным затхлостью и духом подавленности, который всегда висел над домом Дурслей. Однако для Эвелин утро началось не с этой гнетущей реальности. Она проснулась с удивительным теплом в груди, лёгким, почти невесомым головокружением и фантомным привкусом шоколада на языке. В её сознании всё ещё витал тонкий, манящий запах старого пергамента и мускуса, словно она только что покинула объятия чего-то очень знакомого и желанного. Сон… он был столь же шокирующим, сколь и глубоко удовлетворяющим. Она чувствовала, как внутри неё пробуждается растущая, почти неконтролируемая привязанность к Римусу – чувство, которое сбивало с толку и в то же время наполняло её чем-то таким сладостным, чего она никогда прежде не испытывала. «Почему именно он? – вертелось в голове. – Мне ведь не снятся просто так сны». Вспоминая свою особую чувствительность и те необычные «видения», которые приходили к ней в особые моменты, Эвелин содрогнулась. Мысль: «Неужели этот сон когда-нибудь сбудется?» вызвала мощный прилив возбуждения, будоража каждую клеточку её тела. Сердце забилось быстрее, и она непроизвольно коснулась изумрудного кулона на шее. Она знала одно: никто не должен знать об этом сне. Это была её личная, самая сокровенная тайна. Утренние сборы прошли в привычной тишине, нарушаемой лишь ворчанием дяди Вернона за завтраком. Дурсли, как всегда, излучали неприкрытое облегчение от того, что «ненормальные» скоро покинут их дом. Эвелин и Гарри почти не разговаривали, обмениваясь лишь короткими, функциональными фразами. Но когда они наконец вышли из-под крыши Тисовой улицы, освобождение было почти осязаемым, словно с плеч упал невидимый, но тяжёлый груз. Поездка на машине дяди Вернона на Кингс-Кросс была наполнена напряжённой тишиной. Дурсли обсуждали что-то своё, а Гарри и Эвелин молча смотрели в окно. Мимо проносились безликие магловские улицы, но разум Эвелин вновь и вновь возвращался к обрывкам сна, перемешивая их с видами магловского мира.

***

Как же приятно было промчаться сквозь стену на платформу 9¾! Мир вокруг мгновенно преобразился, наполнившись яркими красками, гулом голосов, запахом паровоза и волшебства. Это был их мир. — Гарри! Эвелин! Гермиона была уже там, её волосы, кажется, стали ещё более пышными за каникулы. Она кинулась к ним, крепко обняв Эвелин – объятие было долгим, тёплым и таким необходимым, что Эвелин почувствовала, как часть напряжения отступает. Затем Гермиона с неменьшей нежностью обняла Гарри. — Как вы? Как каникулы? – посыпались вопросы. Гарри коротко отмахнулся: — Ну, ты же знаешь, как у Дурслей. А у тебя, Гермиона? Гермиона лишь неопределённо пожала плечами, и её взгляд задержался на приближающемся Роне, прежде чем она быстро отвела глаза. Не успела она ответить, как к ним подбежал Рон. Он налетел на Эвелин сзади, почти сбив её с ног в крепчайших объятиях. — Эвелин! Ты хоть немного поправилась? Дурсли тебя, наверное, совсем не кормили! – прогрохотал он. Эвелин, смеясь, попыталась высвободиться. — Рон, отпусти! Я прекрасно себя чувствую! После этого он так же бурно обнял Гарри. Рон окинул Гермиону быстрым взглядом, словно ожидая реакции, но она лишь сдержанно улыбнулась, не глядя ему в глаза. Все четверо, наконец-то вместе, почувствовали облегчение, хотя в воздухе между Роном и Гермионой витало заметное напряжение. Пробираясь сквозь толпу студентов, они искали свободное купе. Эвелин, почти против своей воли, сканировала взглядом вагоны, ища его. Римуса Люпина, конечно же, не было, как и всех учителей, которые, как она знала, проводили каникулы в Хогвартсе. Это отсутствие вызвало странную смесь облегчения и лёгкой грусти – хорошо, что не придётся смущаться после сна, но в то же время… Наконец они нашли пустое купе в середине поезда. Гермиона быстро заняла место рядом с Эвелин, а Гарри и Рон устроились напротив. Поезд тронулся с лёгким толчком, и гудок пронзил воздух, ознаменовав начало нового семестра. — Ну, так что, Гермиона, – начал Рон, стараясь быть излишне бодрым, – как тебе удалось пережить каникулы с такой кипой домашнего задания? Гермиона фыркнула, не поднимая на него взгляда. — Я всё сделала, конечно. А что ещё было делать? В отличие от некоторых, мне не нравится откладывать всё на последний момент. Её слова были адресованы Рону, но взгляд был устремлён на Гарри. — У меня каникулы прошли как обычно, – сказал Гарри. – Скучно, Дурсли ворчали, да и на улице ничего интересного. — О, мне Малфой прислал что-то, – равнодушно бросила Эвелин, вспоминая заколку. – Но я не стала отвечать. Слишком много чести. Я читала, гуляла… было ужасно скучно без наших обычных занятий. Так здорово снова быть со всеми вами. — Зато я, – гордо заявил Рон, пытаясь переключить внимание, – съел целых тринадцать рождественских пудингов! Мама чуть не убила. А ты, Эвелин, что читала? — Пару книг по нумерологии, – ответила Эвелин. – И, кажется, мне попалась одна интересная теория о связи… — Она осеклась, вспомнив сон, и быстро добавила, – …о связи между древними заклинаниями и современными артефактами. Ничего особенного. Гермиона, кажется, заметила её задумчивость, но тактично промолчала, переключившись на обсуждение предстоящего матча по квиддичу. Разговор в купе продолжался, наполненный обычными школьными шутками и планами на будущий семестр. И тут всё изменилось. Медленно, почти незаметно, свет начал тускнеть. Небо за окном, до этого ярко-голубое, словно выцвело, превратившись в бледное, безрадостное полотно. В купе резко похолодало, и изо рта начал идти пар. Холод проникал до самых костей, принося с собой нечто гораздо худшее, чем мороз – плотное, удушающее чувство, которое словно вытягивало весь воздух из лёгких. Цвета исчезали, мир становился чёрно-белым, затем и вовсе погрузился в серый мрак. Радость, смех, надежда – всё мгновенно высохло, уступив место волне безнадёжности. Нарастало отчаяние, такое сильное и всеобъемлющее, что казалось, будто ничего хорошего никогда не было и никогда не будет. Гарри схватился за голову. Крик. Он услышал крик. Пронзительный, женский крик. «Мама…» – пронеслось в его голове, и он снова увидел зелёный свет, снова почувствовал падение и отчаяние той ночи. Эвелин задохнулась от нахлынувшего ужаса. Перед её глазами вспыхнули образы её собственных родителей, их испуганные лица, чувство необъятной потери. А затем, резче, пронзительнее, чем что-либо ещё – плач ребёнка. Это был невыносимый, душераздирающий плач, который пронзал её до глубины души. Она не знала, чей это плач, но он казался вырезанным в её самой душе, глубоко знакомым и ужасающим. Она чувствовала глубинную, мучительную связь с этим звуком, который, казалось, был частью той же ужасной трагедии, что и её собственная, общей с Гарри. Тело отказывалось слушаться. Конечности стали свинцовыми, дыхание застряло в горле. Силы покидали её, оставляя лишь оцепенение и беспросветный мрак. Гарри, сдавленно вскрикнув, медленно осел на сиденье, его глаза закатились. В тот же миг Эвелин почувствовала, как её собственная воля растворяется, и тьма поглощает её. Её голова упала на плечо Гермионы, и мир погас. «Дементоры!» – пронзительно закричала Гермиона, трясясь от страха. Рон, белый как мел, был парализован ужасом, не в силах пошевелиться. Гарри резко вынырнул из тьмы, тяжело дыша, его сердце бешено колотилось. Пот стекал по лицу, а во рту оставался отвратительный привкус страха и железа. Он огляделся, с трудом осознавая, где он находится. Рон и Гермиона смотрели на него с ужасом и облегчением одновременно. — Эвелин! – воскликнул Гарри, когда его взгляд упал на неподвижную подругу . Её лицо было бледным, глаза закрыты, и она выглядела совершенно безжизненной. Паника захлестнула его – страх потерять ещё кого-то, ощущение бессилия. — Эвелин! Эвелин, проснись! – Он начал осторожно трясти её, зовя по имени, его пальцы коснулись её холодной, липкой кожи. Гермиона, тоже бледная, но уже взявшая себя в руки, начала тереть ей виски. — Попробуй похлопать по щекам, Гарри. Рон, вода! Есть ли здесь вода? Эвелин медленно, мучительно возвращалась. Её веки затрепетали, затем глаза открылись, широкие и пустые. Она выглядела потерянной, испуганной и совершенно дезориентированной. — Я… я слышала… плач… – прошептала она, её голос был еле слышен, а взгляд стеклянным. – Плач ребёнка… Гарри вздрогнул. Его глаза расширились в ужасе. Он посмотрел на Эвелин, затем на Рона и Гермиону. — Моя мама… она кричала… я слышал её… Рон и Гермиона обменялись встревоженными взглядами. — Плач ребёнка? – переспросила Гермиона, её голос дрожал. – Эвелин, что ты видела? Эвелин лишь отрицательно покачала головой, не в силах ничего объяснить. Её трясло. Было ясно, что дементоры вытащили из них обоих что-то очень личное и глубоко травмирующее, связав их общей болью. Остаток пути прошёл в напряженном, звенящем молчании. Атмосфера в купе была тяжёлой, и даже когда поезд наконец замедлился и прибыл на станцию Хогсмид, напряжение не спало. На платформе их, как обычно, встречал Хагрид. Его доброе, но сейчас обеспокоенное лицо исказилось ещё больше, когда он увидел бледных, дрожащих Гарри и Эвелин, которых поддерживали Рон и Гермиона. — Что, ради Мерлина, с вами случилось? – пророкотал он, его взгляд был полон тревоги. Их сразу же направили в Больничное крыло замка. Больничное крыло, как всегда, было ослепительно чистым и пахло антисептиком. Мадам Помфри, энергичная и строгая, мгновенно взяла Гарри и Эвелин под свою опеку, уложив их на кровати и начав обследовать волшебной палочкой. Не успела она толком начать, как двери распахнулись, и в палату буквально ворвались Дамблдор, Снейп и Люпин. Дамблдор выглядел необычайно спокойным и рациональным, его присутствие, казалось, само по себе успокаивало. Снейп стоял чуть поодаль, его лицо было как всегда непроницаемым, но, к удивлению Эвелин, в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Это было настолько нехарактерно для него, что поразило её. Люпин же нервничал гораздо сильнее остальных: его взгляд был прикован к Эвелин, а по его лицу было видно, как сильно его тревожит её бледность. Эвелин внутренне кипела. Она ненавидела, когда с ней обращались как с немощным ребёнком. «Это всего лишь дементоры, – мысленно фыркала она. – Я не какая-то там хрупкая принцесса!» Её раздражение росло с каждой секундой чрезмерной заботы Мадам Помфри. — Вы оба должны остаться здесь хотя бы до вечера, мисс Кейн и мистер Поттер, для полного восстановления, – решительно заявила Мадам Помфри. Эвелин чуть не зарычала. Она не осмелилась открыто спорить с преподавателями, но её голос, хоть и был низким, прозвучал с нехарактерной резкостью, а глаза сверкнули изумрудами. — Мадам Помфри, с нами всё в порядке. Мы не маленькие дети, и ничего страшного не произошло. Нам нужно идти в Большой зал. Прежде чем кто-либо успел ответить, Эвелин, подгоняемая кипящим внутри негодованием, резко повернулась и быстрым шагом вышла из Больничного крыла. Гарри, который прекрасно знал и боялся её редких, но сильных вспышек гнева, молча бросился за ней. Он знал, что сейчас лучше ничего не говорить, просто следовать. Рон и Гермиона, стоявшие у дверей, растерянно переглянулись и тоже поспешили за друзьями. Эвелин вошла в спальню, быстрым движением палочки разбросала вещи по местам и тут же начала переодеваться в школьную мантию. Гермиона, мудро решив, что сейчас лучше не трогать подругу, молча занялась своими вещами. — Всё нормально, Гермиона, – наконец проговорила Эвелин, поймав взгляд подруги. Её голос был более спокойным, но внутреннее кипение всё ещё было очевидным. Через несколько минут, переодевшись, они вдвоём спустились в гостиную, где их уже ждали Гарри и Рон. Все четверо в необычной тишине отправились в Большой зал. Ярко освещённый Большой зал гудел от возбуждённого гомона сотен студентов. Аромат праздничного пира наполнял воздух, создавая резкий контраст с недавними мрачными событиями в поезде. Гарри и Эвелин, бледные и задумчивые, едва прикоснулись к еде. Когда суета немного утихла, Дамблдор поднялся со своего места за высоким столом. — Добро пожаловать, дорогие студенты! – начал он своим обычным спокойным голосом, который, казалось, мог укротить даже хаос. – Каникулы закончились, и я рад видеть вас всех снова, отдохнувших и полных сил. Начинается новый семестр, вас ждут новые знания и, конечно, подготовка к экзаменам, которые, не успеете оглянуться, как нагрянут в июне. Он сделал небольшую паузу, и взгляд его голубых глаз обвёл зал, задержавшись на Гарри и Эвелин, прежде чем скользнуть дальше. — Как вы, несомненно, заметили, сегодня наш поезд подвергся... необычной задержке. Причиной тому – присутствие Дементоров. Они находятся здесь по приказу Министерства Магии, усиливая меры безопасности ввиду нарастающего магического диссонанса, который проявляется как общее ощущение нестабильности и увеличение всплесков тёмной магии. Министерство опасается, что это лишь первые признаки пробуждения более серьёзных угроз. Их присутствие призвано обеспечить безопасность этого замка и всех его обитателей от тех, кто может попытаться нарушить наш мир и порядок. Дамблдор понизил голос, и гул в зале почти полностью стих. — Дементоры питаются счастьем, оставляя лишь отчаяние. Они являются одними из самых омерзительных созданий на Земле. Они не оставляют вам ничего, кроме худших воспоминаний. В стенах Хогвартса вам нечего бояться. Однако, я прошу вас быть особенно бдительными и, прежде всего, слушать своих преподавателей. В зале повисла напряженная тишина. Студенты обменивались встревоженными взглядами, и многие украдкой поглядывали на Гарри и Эвелин. Эвелин чувствовала холодный взгляд Снейпа и задумчивый взгляд Дамблдора. По окончании речи Дамблдора, когда праздничный пир уже был в разгаре, Гарри и Эвелин обменялись многозначительными взглядами. Слова директора звенели в их ушах. "Нарастающий магический диссонанс", "пробуждение более серьёзных угроз" — для них это не было пустыми фразами. Когда пир закончился и все студенты потянулись к своим гостиным, Гарри и Эвелин специально отстали от Рона и Гермионы, чтобы поговорить наедине. — Ты думаешь, это… из-за Него? – тихо спросил Гарри, когда они сворачивали в менее людный коридор, имея в виду Волдеморта. Эвелин кивнула, её лицо было серьёзным. — Возможно. Или это что-то другое, но такое же древнее и опасное. Почему дементоры? Сириус свободен, его дело закрыто. Они не могут быть здесь, чтобы его искать. Значит, угроза… она общая. На лице Гарри появилось беспокойство. — Но это ведь ужасно. Дементоры повсюду… — Это показывает, как сильно Министерство боится, – сказала Эвелин. – Они всегда будут гоняться за любым проявлением тьмы, любой нестабильностью, пытаясь засунуть её обратно в Азкабан, если понадобится. Она вздохнула. — Я уверена, Сириус на Площади Гриммо в полной безопасности. Там столько наложено заклинаний, Гарри, что даже сам Волдеморт не сможет проникнуть. Министерство никогда его там не найдёт, пока он внутри. Гарри нахмурился, осознавая масштаб угрозы. — Значит, дементоры здесь из-за чего-то, что Министерство не может контролировать… — Именно, – подтвердила Эвелин. – Это не про поимку сбежавшего преступника, это про то, что они не понимают, что происходит, и просто усиливают контроль над страхом. Плач ребёнка всё ещё отдавался эхом в её памяти, и это было гораздо более тревожным, чем даже навязчивые меры Министерства. Что это было? И почему это так глубоко её затронуло, связав с той же ужасной болью, что и Гарри? Эти вопросы нависали над ней, предвещая новые тайны, которые ей предстояло разгадать.