Глава 20: Последствия

Последствия

Рассвет приносит Эвелин не покой, а вихрь воспоминаний о минувшей ночи, фантомные прикосновения и запах, от которого невозможно избавиться. Беспокойство Гермионы растёт, а за завтраком мрачные заголовки о Волан-де-Морте заставляют Эвелин усомниться в уместности своих личных терзаний. Напряжение в классе ЗОТИ достигает пика, когда профессор Люпин профессионально ведёт урок, но его сдержанность и её дрожащие руки выдают невидимую связь. Сбежав из класса, Эвелин находит силы для исповеди перед Гермионой, которая, поддерживая подругу, помогает ей понять, что самый сложный разговор в её жизни ещё впереди.

      Яркий утренний свет пронзал щель между шторами, разрезая полумрак спальни и рисуя танцующие узоры на противоположной стене. Эвелин медленно приоткрыла глаза. Первые секунды были наполнены блаженной пустотой, лишь мягкое тепло одеяла дарило призрачный покой. Но затем, словно удар молнии, обрушился шквал воспоминаний. Всё. Каждое мгновение прошлой ночи. Вспышки. Его губы на её губах, настойчивые, требовательные. Его крепкие руки на её талии, притягивающие ближе. Его тяжёлое дыхание, смешивающееся с её собственным. Рычание, её невольный стон. Пальцы, зарывшиеся в его волосы на затылке… Её тело пронзила волна обжигающего стыда, смешанного с острой, почти болезненной эйфорией. Она резко вдохнула, словно только что всплыла на поверхность после долгого, опасного погружения. «Что я наделала?! Боже, что я наделала?!» Мысли метались в голове, оглушая, не давая сосредоточиться. Образ Люпина, его обнажённого торса, ухмылки, глаза, полные дикого желания… Эвелин почувствовала, как её губы покалывают, горят. Инстинктивно она провела большим пальцем правой руки по своим припухшим губам, словно пытаясь стереть или, наоборот, удержать фантомное ощущение его губ на своих. Её щёки горели, и она была уверена, что покраснела до самых корней волос. Руки… Люпин обхватил её за талию, его крепкие пальцы сжались на её боках. Эвелин прикоснулась к своим бокам, словно нащупывая отпечатки его ладоней, чувствуя их тепло сквозь тонкую ткань ночной рубашки. А потом его рука скользнула к животу… Её пальцы осторожно легли на живот, туда, где она чувствовала его прикосновение. Вся кожа будто помнила это ощущение, электрический разряд, пронизывающий до самых костей. И затем… она уловила его запах. Едва уловимый, но совершенно безошибочный – запах старой шерсти, пергамента и свежего воздуха, который всегда исходил от Люпина, теперь въелся в её ночную рубашку. Прижавшись лицом к вороту, она глубоко вдохнула, и эта острая смесь запахов, такая интимная и узнаваемая, снова бросила её в водоворот воспоминаний. Это было слишком. Слишком близко. Слишком реально. Судорожно, почти в панике, Эвелин стянула с себя ночную рубашку, скомкала её и бросила в самый дальний угол сундука, словно пытаясь избавиться от улик. «Он же мой профессор! Как я теперь ему в глаза посмотрю? Неужели… неужели я этого хотела? Я ведь сама его поцеловала…» Паника охватила её. Она попыталась снова нырнуть под одеяло, спрятаться от этого утра, от себя самой, но образ Люпина был слишком ярким, слишком реальным. А внутри всё ещё трепетал этот дикий, запретный отголосок желания. Она была напугана, но одновременно, глубоко в душе, чувствовала себя живой, как никогда раньше. — Эвелин? Ты уже проснулась? – послышался сонный голос Гермионы. Эвелин резко вздрогнула и тут же постаралась принять беззаботный вид, что далось ей с неимоверным трудом. — Д-да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… плохо спала. Гермиона села на кровати, потирая глаза. Она взглянула на Эвелин, и её проницательный взгляд скользнул по её лицу. Эвелин знала, что она видит её покрасневшие щеки, слегка опухшие губы и неспокойные глаза. — Ты какая-то… бледная, — сказала Гермиона, но тут же добавила, словно почувствовав, что давить не стоит: — Или это от недосыпа. — Да, точно, — быстро подхватила Эвелин, стараясь максимально выглядеть убедительной. — Просто очень устала. Гермиона прищурилась, но не стала настаивать. Вместо этого, она пододвинулась ближе и осторожно обняла Эвелин. — Хорошо, — тихо проговорила Гермиона, поглаживая её по спине. — Но знай, что я здесь. И я вижу, что ты не в порядке. Эвелин почувствовала укол вины и благодарности одновременно. Она поняла. Гермиона ей не поверила. Неудивительно. И она знала, что разговора, настоящего, откровенного разговора, всё равно не избежать. Но не сейчас. Не сегодня утром. Сборы на завтрак превратились в целую операцию по избеганию. Эвелин старалась максимально долго задержаться в спальне, потом нестись по коридорам, словно за ней гнались. Каждая секунда казалась вечностью. Дорога в Большой Зал была пыткой. Воздух в коридорах Хогвартса казался наэлектризованным, а каждый встречный взгляд — обвиняющим. Эвелин шла, притворяясь крайне увлечённой своим галстуком, который она то и дело поправляла, или рукавом мантии, с которого что-то счищала. Когда она наконец переступила порог Большого Зала, глаза инстинктивно метнулись к столу учителей, но она тут же отвернулась. Люпин был там. Он казался необычайно сосредоточенным на своей еде и стопке пергаментов, лежавших рядом. Эвелин быстро нашла свободное место как можно дальше от учительского стола, между Гарри и Роном, подальше от Гермионы, чтобы избежать её проницательного взгляда. — Привет, — пробормотала она, опускаясь на скамью. — Привет, Эвелин, — отозвался Гарри, но его голос был каким-то отстраненным, а взгляд отсутствующим. Он выглядел обеспокоенным. Рон увлеченно запихивал в рот тост. Гермиона присела рядом с Эвелин и внимательно посмотрела на неё, но та лишь улыбнулась ей через силу. Эвелин старалась сосредоточиться на разговорах, на еде, на чём угодно, лишь бы не думать о Люпине. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, её взгляд невольно скользил к нему. Он так и не поднял головы, продолжая казаться поглощённым своими мыслями или работой. Между ними — невидимая, но осязаемая стена, и каждый из них чувствовал присутствие другого, несмотря на расстояние. Люпин, хоть и вел себя безупречно профессионально, замечал, что Эвелин не смотрит на него. Её отстранённость не ускользнула от его внимания, и это беспокоило его сильнее, чем он хотел показать. Он знал, что должен дать ей пространство, но каждая секунда её избегания лишь усиливала его собственное, невысказанное беспокойство. Внезапно дверь Большого Зала распахнулась, и в него влетел второкурсник, тяжело дыша, с газетой "Ежедневный пророк" в руках. Он подбежал к столу Гриффиндора, размахивая газетой. — Смотрите! — закричал он, его голос звенел от волнения. — О нем! На первой полосе крупными буквами красовался заголовок: "НЕВИДИМАЯ УГРОЗА? ЕЩЁ ОДНО ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СЕМЬИ ЧИСТОКРОВНЫХ!" Весь Зал загудел. Шёпот пронёсся, как лесной пожар. За столом Гриффиндора студенты мрачнели. Старшие курсы, уже повидавшие достаточно, обменивались тревожными взглядами. Младшие шептались, их лица были бледны. Эвелин почувствовала, как Гарри, сидящий рядом, напрягся. Его тело стало жёстким, и она ментально ощутила его сильное беспокойство, его тревогу, которая пульсировала от него мощными волнами. Это было знакомое ощущение, когда он беспокоился о тёмных вещах. Ещё один исчезнувший чистокровный род. На её личную драму накладывалась мировая, и это ненадолго отвлекло её от Люпина. «Черт, Волан-де-Морт… Я совсем забыла о нём. Как я могу думать о… этом, когда люди исчезают? Когда мир снова катится к войне?» — эта мысль пронзила её, усилив чувство вины. Аппетит пропал окончательно. Еда в тарелке казалась безвкусной и тяжёлой, вызывая тошноту. Выходные заканчивались. Эвелин не могла сосредоточиться, её мысли постоянно возвращались к Люпину. Она чувствовала себя марионеткой, которая застряла между долгом и желанием. Она пыталась избегать коридоров, которые могли бы привести её к нему, но знала, что рано или поздно столкновение неизбежно. Небо за окном затянуло тяжёлыми осенними тучами, накрапывал дождь, словно сама природа вторила её внутреннему смятению.

***

Понедельник настал слишком быстро. Дни прошли в тумане смущения и тревоги, и вот Эвелин уже стояла перед дверью кабинета Защиты от Тёмных Искусств. Кабинета, за которым находилась та самая спальня, где всего еще позавчера... Она вошла в класс одной из последних, стараясь слиться со стенами. Люпин ещё не вышел из своего кабинета, и студенты болтали, рассаживаясь по местам. Эвелин села на заднюю парту рядом с Гермионой, опустив взгляд на свои руки, делая вид, что что-то записывает, хотя её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его было слышно по всему классу. Она чувствовала, как её лицо пылает, а кончики пальцев леденеют. Дверь из кабинета медленно открылась. Эвелин пропустил оглушительный удар. Вот он. Люпин вышел, держа стопку пергаментов. Он выглядел… как обычно. Спокойным, собранным, профессиональным. Но для Эвелин каждый его шаг, каждое движение было пропитано воспоминаниями. Ещё позавчера она там с ним целовалась, а потом убегала, словно испуганный котёнок. Она притворилась, что что-то усердно пишет, не поднимая глаз. Внезапно Гермиона легонько толкнула её локтем. — Эвелин? Эвелин подняла взгляд. В глазах Гермионы читалось явное беспокойство. Гермиона посмотрела на её руки, лежащие на парте. Эвелин тоже обратила на них внимание. Они тряслись, хуже чем старая стиральная машинка, в мелкой, неудержимой дрожи. Быстро, почти судорожно, она спрятала их под парту, сжав кулаки. Затем снова посмотрела на Гермиону, а та, в свою очередь, перевела взгляд на Люпина, стоявшего у доски, и затем снова на Эвелин, в её глазах был немой вопрос: «Что происходит?» Эвелин лишь отвернулась. Теперь она не знала, куда смотреть. На Гермиону не могла — стыд и желание всё рассказать наваливались невыносимой тяжестью. На Люпина тоже не могла — страх и желание раствориться в воздухе были слишком сильны. «Возьми себя в руки, Эвелин!» — прозвучал отчаянный внутренний голос. Она пыталась успокоиться, глубоко дышать, но грудь сжимало так, что воздуха не хватало. Она смотрела на Люпина только тогда, когда он отворачивался к доске, чтобы записать что-то или показать схему. Как только он поворачивался лицом к классу, её взгляд тут же опускался. Люпин был максимально профессионален, его объяснения были чёткими и ясными, он даже не повышал голоса. Он видел, как Эвелин избегает его взгляда, и это лишь усиливало его беспокойство о её состоянии, но он старался не смотреть на неё, чтобы не смущать её ещё больше, продолжая вести урок, словно ничего не произошло. Урок тянулся бесконечно. Когда, наконец, прозвенели часы, возвещая о завершении урока, Эвелин будто ждала этого момента с тех пор, как проснулась. Она не собирала вещи, просто схватила свою сумку, будто в ней был спрятан ценный артефакт, и вылетела из класса, не оглядываясь. — Эвелин, стой же ты! — Гермиона пыталась догнать её, но Эвелин лишь крикнула через плечо, не замедляя шага: — Я в комнату! Прибежав в спальню, Эвелин с силой швырнула учебники на пол, бросилась на кровать и уткнулась лицом в подушку, громко, надрывно зарыдав. Она не понимала, почему плачет. Из-за чего? Из-за стыда? Из-за страха? Из-за того, что, возможно, всё испортила? Из-за нахлынувшего сожаления или, наоборот, из-за неконтролируемого желания, которое всё ещё бурлило в ней? Или из-за всего сразу? Дверь распахнулась, и запыхавшаяся Гермиона влетела внутрь. — Чёрт, Эвелин, что происходит?! – её дыхание было сбивчивым, а глаза широко распахнуты от беспокойства. Она быстро подошла к кровати. — Эвелин… ты что плачешь? Гермиона села на край кровати, осторожно положила руку на плечо Эвелин, пытаясь её обернуть к себе. Гермиона явно нервничала, её лицо побледнело. — Эвелин… — прошептала она, и в её голосе была такая нежность, такая обеспокоенность, что Эвелин невольно откликнулась. Она обернулась и привстала, опираясь спиной о подушки. Лицо Гермионы было совершенно белым от тревоги. Эвелин стерла слёзы тыльной стороной ладони, но по щекам тут же потекли новые. Она глубоко, прерывисто выдохнула, и этот звук был наполнен такой болью, таким отчаянием, что Гермиона вздрогнула, ей было больно слышать это. Теперь Гермиона не давила на неё, не задавала вопросов, а просто ждала, пока Эвелин успокоится. Она лишь взяла её дрожащую руку и крепко сжала в своей, даря безмолвную поддержку. Спустя минуту молчания, которую, казалось, никто из них не решался прервать, Эвелин подумала: «Наверное, стоит ей рассказать. Она же знает о моих чувствах к нему… А с кем мне ещё обсуждать это? С Гарри? Роном? Нет, только Гермиона». Она сделала ещё один глубокий вдох и начала рассказ, сбивчиво, иногда захлёбываясь слезами, но старательно вспоминая каждую деталь. Она рассказала, как все уже спали в субботу вечером, как она не могла уснуть, и как её потянуло к его кабинету. Она опустила ту часть, что на самом деле хотела проверить, как он после полнолуния, но рассказала обо всём остальном: как увидела свет, как тихо открыла дверь, как зашла и увидела его, спящего. О своих мыслях, о том, как хотела уйти, но не смогла. Как он проснулся, их неловкий разговор, его игривость, её смущение. О вопросе про анимагов, его смехе, его взгляде, который всё понял. И потом… она закрыла глаза, вспоминая поцелуй. Рассказала о том, как резко подалась вперёд, о его руках на её талии, о её ноге, закинутой на него, о том, как они целовались, о его рыке и её стоне. И наконец, о том, как она в ужасе убежала обратно в спальню. — И я даже не помню, как уснула, — закончила Эвелин, её голос был хриплым. — Помню только, что снился он… Гермиона была просто в шоке от всего услышанного. Её глаза были широко распахнуты, её лицо меняло оттенки от бледности до лёгкого румянца, отражая спектр эмоций Эвелин. Она слушала, не перебивая, лишь крепче сжимая руку подруги. Когда Эвелин закончила, Гермиона тихо выдохнула. — Эвелин… Боже мой, Эвелин, — прошептала она, её голос был полон одновременно ужаса, сочувствия и какого-то странного восхищения. — Ты… ты серьезно поцеловалась с Люпином? — Да, Гермиона, — ответила Эвелин, новые слёзы навернулись на глаза. — Это… это было так неправильно. Но… но я не могла остановиться. И я… я не жалею об этом. Но мне так стыдно! И страшно! Гермиона глубоко вздохнула. — Стыд — это нормально, — начала она, её тон был мягким, но серьёзным. — Ты же знаешь правила… Но… ты уверена, что не жалеешь? Эвелин кивнула. — Я… я не знаю, что со мной. Я думала, что это просто симпатия. Или благодарность. Но, Гермиона, когда… когда он притянул меня, когда я почувствовала его руки, его губы… это было… это было очень сильно. Я… я хочу его. Гермиона сжала её руку. — Я… я понимаю, — сказала она тихо. — Я видела, как ты на него смотришь. И он… он тоже смотрел на тебя. Я видела его сегодня на Завтраке, Эвелин. И на ЗОТИ. Он не мог на тебя посмотреть, но я видела, что он весь на нервах. — И что теперь? — прошептала Эвелин. — Я не знаю, — честно призналась Гермиона. — Тебе нужно с ним поговорить. Серьезно. Но… Эвелин, — Гермиона сделала паузу, её взгляд стал ещё серьёзнее, — я никогда тебя не осужу. Я действительно рада, что ты почувствовала что-то такое сильное, ведь ты так долго была одна. Но… ты должна быть очень осторожна. Это так опасно. Он твой профессор, и ты… ты ещё учишься. Представь, если Гарри узнает. Он, конечно, твой друг и не предаст тебя, но это слишком опасно. Кто-нибудь другой может узнать. Это… это грозит скандалом. Он может потерять работу, репутацию. И твоё положение тоже будет под угрозой. Никто не должен знать об этом, Эвелин. — Я знаю! — простонала Эвелин. — Я знаю это! И я понимаю, что это глупо, ужасно и абсолютно невозможно. Но что мне делать с этим? Что делать с тем, что я чувствую? Что делать, если он… если он чувствует что-то подобное? — Он чувствует, — уверено повторила Гермиона. — И поэтому тебе нужно с ним поговорить. Ты не можешь постоянно его избегать, это нечестно ни по отношению к нему, ни к тебе. И это неправильно, Эвелин. Вы оба взрослые люди, и вам нужно решить, что это было и что будет дальше. Эвелин снова уткнулась лицом в подушку, её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Гермиона лишь гладила её по волосам, давая ей выплакаться. Они проговорили до поздней ночи, Гермиона пыталась найти решения, успокоить Эвелин, помочь ей разобраться в этом хаосе чувств, который обрушился на её подругу. Они обсуждали все возможные последствия, взвешивали риски, но окончательного ответа не было. Было лишь запутанное, опасное желание и чувство вины, а также осознание, что разговор с Люпином неизбежен.