Глава 21: Две молнии, одна судьба

Две молнии, одна судьба

      Месяц тревог, скрытых чувств и зловещих слухов подходит к концу. Когда внутренние переживания Эвелин переплетаются с нарастающей угрозой мира, она и Гарри получают вызов от Дамблдора. В кабинете директора их ждут откровения о неразрывной связи, двух шрамах-молниях и давно забытых воспоминаниях детства, которые навсегда изменят их взгляд на свою судьбу.

      Месяц после того злополучного субботнего вечера тянулся для Эвелин как в тумане. Прошло почти четыре недели с того момента, когда её мир перевернулся с ног на голову, и теперь стоял конец марта. Дни сливались в бесконечную череду механических действий и навязчивых воспоминаний. Она механически посещала уроки, старалась быть прилежной, внимательно записывая всё в конспекты, но лишь поверхностно. Слова учителей проплывали мимо сознания, не задерживаясь. Её мысли постоянно возвращались к тем минутам в спальне профессора Люпина, к его рукам, его губам, его запаху, который, казалось, навсегда въелся в её память. Приближались экзамены в конце третьего курса, что добавляло дополнительного стресса, но она едва ли могла на них сосредоточиться. Внутренний конфликт между обжигающим стыдом, липким страхом и жгучим, непреодолимым желанием не утихал. Каждый раз, когда она вспоминала поцелуй, её щеки горели, а сердце колотилось, словно пойманная птица. Взаимоотношения с Гарри и Роном оставались тёплыми и стабильными, они были её якорем в этом штормовом океане чувств. Она ценила их дружбу, но не могла поделиться с ними самым главным. Её связь с Гарри за этот месяц стала ещё крепче и глубже. Они проводили ещё больше времени вместе, их разговоры в основном затрагивали Волан-де-Морта, тревожные новости из "Ежедневного пророка" и потенциальные угрозы. Гарри предлагал идеи, Эвелин поддерживала и развивала их, и наоборот, чувствуя, что их судьбы переплетены, и это давало им чувство единения, будто они были единственными, кто по-настоящему понимал друг друга. Эвелин даже начала делиться с Гарри обрывками информации, которую Драко передавал ей от своего отца. — Малфой говорит, что его отец упоминает какой-то древний артефакт… или пророчество, — шептала она однажды вечером Гарри, когда они сидели в библиотеке. — Что-то, что Волан-де-Морт ищет, чтобы… чтобы обрести большую силу. Гарри хмурился, его шрам болезненно зудел в эти дни. — Что за артефакт? Или пророчество? — Он выглядел озадаченным. — Это может быть что угодно. — Я не знаю, — вздохнула Эвелин. — Драко сам не понимает до конца. Говорит, что обрывки. Но это звучит зловеще. Несмотря на мрачные темы, они также находили время просто поговорить о чём угодно – о квиддиче, о смешных моментах на уроках, о планах на лето – лишь бы отвлечься от гнетущей реальности. Эти моменты становились для Эвелин глотком свежего воздуха. Эвелин всё чаще думала о своей связи с Гарри. Не только о ментальном резонансе, но и о чём-то более глубоком, почти кровном, хотя она знала, что они не родственники. Её не отпускало воспоминание о плаче младенца Гарри, который она слышала во время нападения дементоров в поезде. Она почти уверена, что их родители были не просто знакомы, а дружили, и что именно в ту ночь, когда Волан-де-Морт убил родителей Гарри, её собственные родители и она сама находились там же, в Годриковой Впадине. Эта мысль беспокоила её, и она знала, что могла бы обратиться к Дамблдору за ответами, но пока слишком занята другими переживаниями и нарастающей угрозой. Рон всё ещё был с Лавандой. Их отношения продолжались, к явному огорчению Гермионы. Гермиона страдала, но старалась держаться, избегала Рона и Лаванду, когда это было возможно, но её боль и ревность были очевидны для Эвелин. Эвелин поддерживала Гермиону, слушая её жалобы, давая советы, которые Гермиона, как всегда, не слушала, и просто находясь рядом. Эвелин несколько раз пересекалась с Драко за этот месяц, обычно в коридорах или библиотеке. Он передавал ей обрывки информации, которую, по его словам, он слышал от отца – что-то о грядущем усилении Волан-де-Морта, его влиянии на высокопоставленных волшебников и о том самом "древнем артефакте" или "пророчестве", которое Темный Лорд отчаянно ищет. Эвелин пока не могла понять, что это значит, информация была разрозненна и туманна , но она всё равно делилась ею с Гарри. На тему их дружбы они не заходили. Когда Эвелин в прошлый раз сказала, что пока не хочет говорить на эту тему, Малфой после этого больше не спрашивал и не пытался поднять эту тему. Он уважал её решение, но в его взгляде всё равно читалось беспокойство, когда он видел Эвелин чуть поникшей за столом в Большом Зале или слишком задумчивой. Он переживал за неё, как когда-то за своего лучшего друга, и, наверное, впервые в жизни он корил себя за то, что поступил с ней так, оскорбил и унизил её. Эвелин не могла пока простить его, она в принципе пока даже не думала об этом, когда с каждым днём новости и слухи о Волан-де-Морте становились всё тревожнее. Ночные разговоры с Гермионой стали их ежедневным ритуалом, когда все остальные спали. Гермиона изливала Эвелин душу по поводу Рона и Лаванды, и Эвелин утешала её, выражала своё недовольство поведением Рона, но Гермиона все ещё верила, что все наладится. Эвелин, в свою очередь, продолжала обсуждать свои чувства к Люпину. Она признавалась, что избегает его, но это причиняет ей боль, и она чувствует себя измотанной этой игрой в прятки. Она не могла понять, что с ней происходит. Гермиона снова и снова напоминала об опасности, о необходимости поговорить, о том, что это не может продолжаться. Эвелин признавалась, что каждый раз, когда она видит Люпина, её сердце пропускает удар, но стыд и страх парализуют её. Они также говорили об уроках, сплетнях Хогвартса, предстоящих экзаменах, и, конечно, о Волан-де-Морте. Гермиона делилась своими тревогами по поводу нарастающей тьмы, чувствуя, что это не просто слухи. Именно из-за Волан-де-Морта Эвелин опять стала видеть ещё более тревожные сны. Почти каждую ночь он приходил к ней. Он был высоким, безносым, с красными глазами, его голос звал её по имени, обволакивая холодом. Во снах он пытался убить её. Вспышка зелёного света от его палочки на мгновение освещала её лицо, и Эвелин просыпалась в холодном поту, на грани панической атаки, задыхаясь, на том моменте, когда проклятие почти касалось её. Она знала, что её сны — это не просто фантазии, а предупреждения, предвестники того, что может сбыться. От этих снов её сердце сжималось от ужаса. Она знала, что это лишь вопрос времени, когда Волан-де-Морт вернётся. Гарри тоже стал опять видеть подобные сны, хотя, возможно, не с такой жуткой ясностью. У него чаще случались головные боли от шрама, он видел фрагменты снов или предчувствий, связанных с тёмными событиями, и Эвелин, благодаря их ментальной связи, чувствовала его нарастающую тревогу, это отвлекало её от собственных переживаний, но и добавляло общего беспокойства. В "Ежедневном пророке" всё чаще появлялись тревожные статьи о загадочных исчезновениях, странных нападениях на магловские и чистокровные семьи, которые не были сторонниками Волан-де-Морта. Общая напряженность в Хогвартсе нарастала. Студенты становились более тревожными, учителя — более бдительными. В Большом Зале разговоры умолкали, когда появлялись свежие новости. Приближение конца учебного года и перспектива летних каникул уже не радовала, а вызывала предчувствие беды. На протяжении всего месяца Эвелин методично избегала Люпина. Она выбирала обходные пути, чтобы не столкнуться с ним в коридорах, держала голову низко. На уроках Защиты от Тёмных Искусств она садилась так, чтобы быть максимально незаметной, избегала зрительного контакта, её взгляд всегда был опущен или направлен в сторону. Каждое его слово вызывало у неё внутренний трепет, но она старалась никак не проявить это. Эта изматывающая игра в прятки делала её бледной и уставшей, её нервы были натянуты до предела. Люпин, будучи взрослым и профессионалом, не гонялся за ней и не пытался загнать её в угол. Но он был очень внимателен. Он замечал её избегание, её бледность, её отстранённость, как она сжимала руки под партой. Его взгляд часто останавливался на ней, полный беспокойства и какого-то глубокого, невысказанного вопроса. Он пытался поймать её взгляд, но когда она уклонялась, он уважал это расстояние. Он не проявлял агрессии или обиды, а лишь глубокую, взрослую обеспокоенность за неё. Он знал, что разговор необходим, но ждал подходящего момента и её готовности, чтобы не оказывать давления. Он, как взрослый, понимал, что инициатива должна исходить от неё или от ситуации, которая заставит их поговорить. Эта тишина между ними – тяжелая, но неизбежная, лишь усиливающая их внутренние терзания. Одним вечером, в конце марта, после ужина, когда Эвелин сидела в гостиной Гриффиндора, пытаясь доделать домашнее задание, но на самом деле размышляя об очередной тревожной новости из "Пророка", в проход за портретом полной дамы проскользнул домашний эльф. Он подошёл к ней и Гарри, которые сидели у камина. — Директор Дамблдор просит вас обоих немедленно прийти к нему в кабинет, — пропищал эльф, низко поклонившись, прежде чем исчезнуть. Эвелин и Гарри переглянулись. Сердца их синхронно сжались. — Что бы это могло быть? — пробормотал Гарри, его глаза были полны предчувствия. Он явно был взволнован недавними новостями о Волан-де-Морте и предстоящими событиями. Эвелин пожала плечами, пытаясь изобразить спокойствие, но холодный озноб пробежал по её спине. Она успокаивала Гарри, но сама чувствовала леденящий ужас, предчувствуя, что этот разговор изменит всё. Они поднялись по лестницам, шагая по опустевшим коридорам, тишина которых казалась гнетущей. Когда они вошли в кабинет Дамблдора, атмосфера там была необычайно серьёзной. Директор сидел за своим столом, его лицо, обычно озарённое мудрой улыбкой, сейчас было сосредоточенным и мрачным. Золотые приборы на столах не светились так ярко, как обычно. У стены, в тени, стоял Северус Снейп. Его присутствие лишь усиливало напряженную атмосферу. Снейп, как всегда, был холоден и бесстрастен внешне, его лицо – непроницаемая маска. Он внимательно слушал каждое слово Дамблдора, словно двойной агент, отслеживающий любую важную информацию. Эвелин, конечно, не подозревала о его истинной роли, но от его присутствия ей всегда было не по себе. Дамблдор жестом пригласил их присесть. — Гарри. Эвелин, — начал он, его голос был глубок, но лишён обычной лёгкости. — Я собрал вас здесь сегодня, потому что время пришло. Я должен говорить с вами более открыто, чем когда-либо. Он подтвердил, что Темный Лорд набирает силу, его возвращение неизбежно и близко, возможно, уже этим летом. Исчезновения чистокровных семей – это не просто случайности, а часть тщательно продуманного, ужасного плана. — Волан-де-Морт сейчас стремится не просто к власти, а к полному растворению границ между мирами, к тому, чтобы стать чем-то большим, чем просто могущественный волшебник. Для этого ему нужен древний ритуал, который он называет "Ритуал Восхождения" – нечто, что позволит ему трансформировать себя, поглотив всю свою разрозненную сущность и обретя власть над самой жизнью и смертью. Именно поэтому он похищает чистокровных волшебников – их кровь нужна для этого ритуала. Дамблдор сделал паузу, его взгляд задержался сначала на Гарри, потом на Эвелин. — Гарри, твой шрам – известный знак той ночи, символ того, как проклятие отскочило. А у тебя, Эвелин, это проявилось иначе, более глубоко, ближе к сердцу. Он не всегда виден, но ты чувствуешь его, не так ли? Это тот самый шрам, что является лишь частью большой, не до конца собранной головоломки. Твой шрам, Эвелин, представляет собой глубокую интеграцию, якорь той защитной магии. — Эвелин машинально прикоснулась к тому месту на груди, где иногда чувствовала легкое жжение, хотя никогда не видела там ничего особенного. — Эвелин, ты ведь думала, что это просто волнение? Это жжение, этот страх, заставляющий сердце биться быстрее всякий раз, когда Тень приближается? Эвелин сглотнула, чувствуя, как пульсация усиливается, а жжение становится почти невыносимым. — Да, профессор. Я думала... это просто страх. Мое сердце... оно всегда реагировало так. — А что, если я скажу тебе, что твоё сердце реагирует не на эмоцию, а на память? — Дамблдор едва заметно кивнул. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему твой шрам имеет именно такую форму? Не просто неровный след, а четкий, ломаный контур... Эвелин замерла. Она никогда не видела своего шрама полностью — он был слишком близко к сердцу, скрыт одеждой, она знала лишь его очертания на ощупь. Но теперь, когда Дамблдор произнес эти слова, и жжение усилилось до предела, она почувствовала форму. Острая, зигзагообразная линия. — Молния, — прошептал Гарри, глядя на неё с внезапным озарением, его собственный шрам на лбу пульсировал. — У неё там тоже молния, да? — Именно, — подтвердил Дамблдор. — Две части одного целого. Один шрам на лбу — как знак открытой судьбы, другой на сердце — как знак сокровенной жертвы. Вы двое — не просто друзья и не просто соратники. Вы — пазл, который был собран в ту самую ночь, когда Лили Поттер и Эмили Кейн решили, что любовь сильнее древней смерти. Вы оба несёте в себе не только защиту ваших родителей, но и часть его. Это ужасное бремя, но также и ваш уникальный ключ. Чтобы остановить его полное восхождение, чтобы разорвать его связь с этой тёмной магией, вы должны активировать этот ключ. Ваша связь, ваша уникальная магия, порожденная вашей общей судьбой и той любовью, что защитила вас, является противоядием. Это будет не просто заклинание, а акт высшей магии, которая потребует всего вашего существа. Это заставит части его души, что находятся в вас, столкнуться с защитной магией ваших родителей, и это столкновение породит силу, способную остановить его. Это действие потребует всей вашей энергии, каждой капли вашей магии, каждой части вашей души. Это полное отдавание себя, чтобы погасить его пламя навсегда. Гарри и Эвелин сидели, не в силах пошевелиться, потрясенные масштабом зла. Воздух в кабинете, казалось, сгустился, давя на них. Они чувствовали огромный вес его слов. Понимали, что это не просто задание, а нечто гораздо большее, нечто, что превосходило их самые страшные сны и предчувствия. Страх сковал их, но одновременно пробудилась глубокая, почти мистическая решимость. Их взгляды встретились, в их глазах отражалось осознание огромности возложенной на них ответственности. Они не произнесли ни слова, но их молчаливое согласие было красноречивее любых клятв. Когда Дамблдор закончил, Гарри и Эвелин медленно поднялись, ошеломленные. — Мы поговорим с вами ещё, многое предстоит объяснить и подготовить, — сказал Дамблдор, его взгляд немного смягчился. — А пока… идите, отдохните. Вам это необходимо. Гарри уже было повернулся к двери, но Эвелин вдруг остановилась, её ноги будто приросли к полу. — Профессор Дамблдор, — её голос прозвучал тихо, но удивительно твёрдо. — У меня… у меня два вопроса. Гарри остановился, почувствовав её замешательство и что-то ещё, чего не мог объяснить, и обернулся к ней, терпеливо ожидая. Дамблдор улыбнулся, и в этой улыбке не было его обычной лёгкости, лишь глубокая мудрость. — Конечно, Эвелин. Я постараюсь ответить. Эвелин глубоко вдохнула. — Я… я слышала плач. Когда дементоры были в поезде. Плач младенца. Он показался мне… очень знакомым. До боли. Я не знаю, чей это плач, но… — Она сделала паузу, с трудом подбирая слова. — И ещё… как умерли мои родители? — Решилась спросить Эвелин, когда Дамблдор упомянул ее мать. Дамблдор посмотрел на неё, и в его глазах появилась ещё большая печаль. Он кивнул, словно ждал этих вопросов. — Твои вопросы, Эвелин, имеют гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд, — начал Дамблдор, его голос был мягок, но проницателен. — Тот плач, что ты слышала… он был очень древним, очень сильным отголоском одной из самых трагических ночей в нашей истории. Ночью, когда Темный Лорд впервые потерпел поражение. Он сделал паузу, его взгляд задержался на них обоих. — Как вы думаете, почему именно вы, двое выживших, несёте в себе этот шрам, эту связь? Может ли быть так, что ваши судьбы были переплетены задолго до того, как вы оказались здесь, в Хогвартсе? Эвелин стояла, широко раскрыв глаза. Она посмотрела на Гарри, потом снова на Дамблдора. — Твои родители, Эвелин, — продолжил Дамблдор, его голос звучал как давно забытая мелодия, — были не просто знакомы с Лили и Джеймсом Поттерами. Они были их лучшими друзьями. Точно так же, как вы с Гарри сейчас. И в ту самую ночь, когда Темный Лорд пришёл за Поттерами, твои родители пришли к ним. Возможно, чтобы поддержать, возможно, чтобы предложить помощь. И именно там, в Годриковой Впадине, они столкнулись с Волан-де-Мортом. И так же, как и Лили Поттер, твоя мать отдала свою жизнь за тебя, чтобы древний обряд жертвы защитил тебя. Он убил их обоих. Эвелин ахнула. Её глаза расширились от шока. Она почувствовала, как по её груди пробежал холодок, и на мгновение, под тканью одежды, отчетливо ощутила жжение того шрама, о котором только что говорил Дамблдор. Она посмотрела на Гарри, который стоял совершенно ошеломлённый. — А плач, который ты слышала, Эвелин… — тихо закончил Дамблдор. — Это был плач Гарри. Плач младенца, который потерял своих родителей. Эвелин почувствовала, как мир под её ногами пошатнулся. Всё встало на свои места. Её догадки, её смутные предчувствия, её давние мысли о связи с Гарри… Всё было правдой. Её родители, её настоящая семья, о которой она ничего не помнила, погибли вместе с Поттерами, защищая её. Горло сжалось, глаза защипало от подступивших слёз. Она не ошиблась. Она действительно не ошиблась, когда догадалась, чей это плач, и насчёт родителей. Дамблдор буквально подтвердил каждую её догадку. Она стояла в ступоре, пытаясь осознать эту лавину информации. Гарри, бледный как полотно, перевёл взгляд с Дамблдора на Эвелин, потом снова на Дамблдора. — То есть… наши родители связаны? — его голос был едва слышен. Дамблдор мягко улыбнулся, его глаза чуть прищурились. — Связаны. Но не кровно, Гарри. А самой крепкой дружбой, которая только может быть. Такой же, как ваша с Эвелин. Они были лучшими друзьями. Гарри смотрел на Дамблдора, а затем на Эвелин в полном шоке, не зная, как реагировать. Он не помнил своих родителей, не знал никого, кто бы помнил его семью так близко. И теперь вдруг оказалось, что родители его лучшей подруги были там же, в ту же ночь, и были их лучшими друзьями. Он почувствовал странное, глубокое единение с Эвелин. Эвелин тоже смотрела на Гарри, и в этот момент она вдруг почувствовала кое-что. Как будто что-то щёлкнуло внутри неё, разблокировав запертую дверь. Она резко, порывисто обняла Гарри, крепко прижимаясь к нему. И тут же, в этот самый момент физического контакта, всплыли воспоминания. Настоящие, живые отголоски прошлого, яркие, словно только что пережитые. Они оба погрузились в них. Эвелин увидела себя и Гарри совсем маленькими, буквально нескольких месяцев от роду, лежащих рядом на мягком покрывале в солнечной комнате. Их родители, молодые, смеющиеся, рядом. Мама Эвелин, с добрыми, живыми глазами и волной тёмных волос, нежно щекотала её животик. Рядом Джеймс Поттер подбрасывал Гарри вверх, и тот заливисто смеялся. Эвелин видела своих родителей, их лица были полны любви и счастья, а потом она увидела Лили, её нежное лицо, её улыбку. Следующее воспоминание: они с Гарри, ещё совсем неуклюжие, ползают по полу, пытаясь дотянуться до какой-то блестящей игрушки. Их крошечные ручки сталкиваются, они оба недовольно кряхтят, но потом Гарри хватает игрушку, а Эвелин тянется к нему и хватает его за палец. Затем, они сидят в высоких стульчиках, их мамы около них, с ложечками в руках, кормят их чем-то пюреобразным. Лили Поттер вытирает рот Гарри, а мама Эвелин пытается скормить ей ещё одну ложечку, забавно дуя на неё. Последнее, самое тёплое воспоминание: они спят в одной большой кроватке, маленькие, едва дышащие тельца. Их ручки, такие крошечные, лежат друг на друге, будто даже во сне они не хотят расставаться, а на груди Эвелин, там, где чуть позже появится её шрам, едва заметно пульсирует крошечное, извилистое пятнышко, словно свернувшаяся спираль, готовая развернуться, или незавершенная руна, предназначенная для дополнения. Они вынырнули из воспоминаний, медленно выходя из объятий. Они отстранились, но Гарри всё ещё крепко держал её за руки, а его глаза были широко распахнуты от изумления и шока, отражая такие же эмоции Эвелин. Эвелин перевела взгляд на Дамблдора. Он улыбался, и на этот раз его улыбка была полна тепла и понимания, а в глазах мерцала мудрость. — Теперь ты знаешь свое детство, Эвелин, — тихо сказал он. Эвелин не была удивлена, что Дамблдор знал о её даре. Она не могла ничего сказать. В её голове кружились тысячи мыслей: её детство, плач Гарри, её родители, их дружба с Поттерами, и ещё более крепкая, теперь уже не просто дружеская, а судьбоносная связь с Гарри, запечатлённая в их шрамах. Она просто кивнула, потрясенная до глубины души. Гарри и Эвелин покинули кабинет Дамблдора. Мир внезапно показался чужим, лишенным цвета и смысла, кроме одного — их миссии. Их личные проблемы – любовные переживания Эвелин, дружба, подростковые ссоры – отступили на второй план перед лицом такой глобальной миссии. Осенний дождь за окном усилился, словно плачущее небо над Хогвартсом, предвещая бурю.