Глава 28: Пробуждение

Пробуждение

Это не только физический выход из забытья в больничной койке, но и болезненное возвращение к реальности. Эвелин и Гарри заново учатся дышать, ходить и взаимодействовать с миром, который стал чужим. Пробуждение чувств проявляется по-разному: через ярость в кабинете Дамблдора, через теплоту прикосновений Люпина и через осознание того, что жизнь продолжается, даже если этого совсем не хочется.

Время в больничном крыле не текло — оно застаивалось, как тяжелая, мутная вода.       Эвелин почувствовала момент своего пробуждения каждой клеткой, но не спешила открывать глаза. Сознание возвращалось медленно, принося с собой осознание реальности, которая была слишком неподъемной. Ей казалось, что если она не поднимет веки, то всё произошедшее останется там, за гранью, в том кошмаре, из которого она только что вынырнула. Она лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину. Пыталась нащупать внутри себя хоть что-то, кроме гулкого холода. Ей хотелось просто исчезнуть, раствориться в этих белых простынях. Пустота внутри была такой абсолютной, что Эвелин даже на мгновение испугалась: ей показалось, что она перестала чувствовать биение собственного сердца. Она замерла, задержав дыхание, но в груди лишь глухо отозвалась пустота. Сердце не билось — оно просто существовало, как холодный камень, брошенный в колодец. Она пролежала так около часа. Раннее утро за окнами постепенно наполняло палату светом. Наконец, Эвелин заставила себя открыть глаза. Свет был слишком ярким, он резал зрачки, заставляя их слезиться. Она долго смотрела в потолок, изучая едва заметные трещинки на лепнине, не в силах даже повернуть голову. Весь мир сузился до этого прямоугольника над её головой. Когда она всё же нашла в себе силы шевельнуться, её взгляд упал на соседнюю койку. Там, укрытый по самую грудь, лежал Гарри. Его лицо в утренних лучах казалось восковым. Бледная, почти прозрачная кожа, заострившийся нос, темные круги под закрытыми глазами… Эвелин смотрела на него и чувствовала, как по спине пробегает озноб. Он выглядел как труп. «Я, наверное, выгляжу так же», — отстраненно подумала она. Эта мысль не вызвала у неё страха, только глухую, болезненную усмешку где-то глубоко внутри. Она попыталась вздохнуть поглубже, но легкие словно наполнились битым стеклом. Каждый вздох был усилием, за которое приходилось платить физической болью. Она чувствовала себя старой, изломанной куклой, которую бросили в угол после жестокой игры. Мыслей не было. Было только это бесконечное, вязкое «ничего». Тишину нарушили шаги. Они были торопливыми, но человек явно старался идти как можно тише, едва касаясь подошвами каменного пола. Эвелин медленно, с усилием повернула голову к двери. Гермиона замерла в проходе. Её лицо было опухшим от слез, глаза покраснели, а каштановые волосы, обычно просто непослушные, сейчас казались совсем дикими. Заметив, что Эвелин смотрит на неё, Гермиона судорожно вздохнула и почти бегом бросилась к её кровати. — Эвелин! — выдохнула она, но голос сорвался, и имя прозвучало едва слышным шепотом. Она порывисто обняла подругу, прижимаясь к ней всем телом. Эвелин почувствовала, как её ребра протестуют против этого давления, и невольно зашлась в сухом, надсадном кашле. Гермиона тут же отпрянула, её лицо исказилось от ужаса. — Прости! Прости меня! Эвелин, тебе очень больно? — она испуганно заглядывала ей в глаза, боясь коснуться снова. Эвелин потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть дыхание. Голос, когда она заговорила, был чужим — хриплым, надтреснутым, словно она долго кричала, а потом молчала годами. — Всё в порядке… — вымолвила она. — Просто всё тело… еще болит. Каждая кость. Гермиона снова начала извиняться, слова сыпались из неё градом, но Эвелин лишь едва заметно качнула головой, давая понять, что всё хорошо. Гермиона присела на край койки, не сводя с подруги тревожного, полного сочувствия взгляда. Она открыла рот, чтобы спросить что-то, но осеклась, понимая, насколько неуместны сейчас любые расспросы. — Как ты? — всё-таки тихо спросила она, и в этом вопросе было столько бессилия, что Эвелин стало жаль её. Эвелин перевела взгляд на окно, где в золотистом свете танцевали пылинки. — Никак, — ответила она. — Внутри просто… пусто. Совсем ничего не осталось, Гермиона. Гермиона закусила губу, но она из последних сил сдержалась, чтобы не разрыдаться. Она знала, что её слезы сейчас только добавят Эвелин тяжести. Опомнившись, она потянулась к тумбочке и дрожащими пальцами взяла кружку. — Мадам Помфри оставила… — она прочистила горло. — Сказала, чтобы ты выпила сразу, как проснешься. Это восстанавливающее зелье. Тебе станет лучше, пожалуйста, выпей. Эвелин посмотрела на мутную жидкость в кубке. — Не хочу, — просто сказала она. Слова давались трудно, по одному, по два. — Эвелин, нужно. Пожалуйста, ради нас… тебе станет легче, — голос Гермионы дрогнул. — Не думаю, что это поможет от того, что внутри, — тихо отозвалась Эвелин. Но Гермиона настаивала, её взгляд был таким умоляющим, что Эвелин сдалась. Она попыталась приподнять руку, но та была словно налита свинцом. Когда пальцы коснулись кубка, рука начала так сильно трястись, что Эвелин бессильно опустила её обратно на одеяло. Гермиона тут же перехватила её ладонь, мягко уложила её на постель, а сама другой рукой бережно приподняла голову Эвелин. — Давай, по чуть-чуть, — шептала она. Она поила её медленно, следя за каждым глотком. Эвелин корчилась от горького, вяжущего вкуса, который, казалось, пропитал всё её существо. Когда кружка опустела, Гермиона аккуратно уложила её обратно на подушку. Она не убрала руку сразу, а медленно, почти невесомо отвела пряди волос с лица Эвелин. Эвелин невольно прикрыла глаза. Прошло несколько минут в полной тишине. Гермиона сидела рядом, держа Эвелин за руку и глядя куда-то себе под ноги. — Как мы здесь оказались? — наконец спросила Эвелин, не открывая глаз. — Расскажи мне… всё. Гермиона глубоко вздохнула и начала рассказ. Голос её был тихим, ровным, она старалась подбирать слова как можно осторожнее. — Вас перенесли уже на рассвете. Дамблдор… он сразу вызвал помощь, как только всё закончилось. Там было много людей, авроры, министерские чиновники… Когда они появились, Гарри сразу взяли на руки авроры, чтобы перенести в безопасное место. Гермиона замолчала на секунду, сжимая руку Эвелин чуть крепче. — А тебя взял Люпин. Он… он сам тебя нес всё это время. Никому не позволил даже прикоснуться к тебе, — она грустно улыбнулась. — Целители хотели забрать тебя, но он просто оттолкнул их. Сказал, что сам донесет. И донес. Прямо до этой койки. Эвелин открыла глаза и посмотрела на подругу. В груди что-то мелко, болезненно кольнуло. — Не позволил… — повторила она шепотом и тихо, почти бесшумно хмыкнула, устремив взгляд в потолок. — Он долго от тебя не отходил, — продолжала Гермиона. — В его глазах была такая дикая, нечеловеческая боль, Эвелин… Снейп тоже был здесь. Он просто стоял в углу, в тени, молчал. Знаешь, на нем не было этой его обычной маски холода. Он выглядел… странно. Подавленно. А профессор Макгонагалл… — Гермиона всхлипнула. — Она всё время хваталась за сердце. Она так плакала, что Дамблдору пришлось попросить мадам Помфри вывести её, чтобы она не потеряла сознание прямо здесь. А еще я приходила ночью, после отбоя. Тайком прокралась. Заглянула в дверь и увидела профессора Люпина. Он сидел на стуле рядом с тобой и спал, совсем немного привалившись к стене. Но он был рядом. Я не стала заходить, чтобы не будить его. Эвелин медленно отвернулась к стене, чувствуя, как внутри нарастает ком, который невозможно проглотить. — Иди, Гермиона. Тебе нужно поспать, — глухо сказала она. — Я не уйду, пока не буду уверена… — начала было та, но Эвелин перебила её: — Пожалуйста. Гермиона вздохнула, но не ушла. Она устроилась на тумбочке, положив голову на согнутую руку, и закрыла глаза. Прошло много времени. Эвелин провалилась в тяжелое забытье, а когда снова открыла глаза, в палате уже царили вечерние сумерки. Она заметила, что Гермиона так и не ушла — она всё так же спала, скорчившись на неудобной тумбочке. По телу Эвелин вдруг разлилось странное тепло. Это была первая осознанная эмоция — благодарность. Она попыталась приподняться. Тело ныло, казалось, она буквально вросла в матрас за эти часы . Кряхтя от боли, она всё же смогла принять сидячее положение. От её движения Гермиона тут же проснулась. Она вскинула голову, моргая. — Эвелин! — она расплылась в улыбке, увидев, что подруга сидит. Эвелин нашла в себе силы слегка улыбнуться ей в ответ. В этот момент зашевелился Гарри. Он медленно сел, озираясь мутным взглядом. — Эвелин? — хрипло позвал он. Он потянулся к тумбочке за очками, но рука соскользнула. — Не надо, Гарри, сиди, — Гермиона вскочила и подала ему очки. — Спасибо, — тихо сказал он. Его голос был почти неузнаваем — сорванный, слабый. Он не спрашивал её, как она. Их связь, пульсирующая между ними, говорила им друг о друге всё без лишних слов. Дверь тихо скрипнула, и в палату вошел Дамблдор. Он выглядел очень старым и бесконечно усталым. Директор подошел к ним, долго смотрел молча, а потом сказал, что они останутся здесь, пока полностью не восстановятся. Он нежно, почти по-отечески погладил обоих по головам, кивнул Гермионе в знак благодарности и ушел. — А где все остальные? — спросила Эвелин, когда шаги директора затихли. — Рон, Невилл, Полумна? — Они все здесь, — ответила Гермиона. — В замке. Они отказались уезжать. Сказали, что будут ждать, пока вы придете в себя. Рон… он вообще места себе не находит. Сказал, что ни за что вас не бросит. — Отказались… уезжать? — Эвелин нахмурилась, выделяя это слово. — Сегодня 19 июня, — тихо пояснила Гермиона. — Летние каникулы начались. Все студенты уже уехали домой. Гарри и Эвелин замерли. Весь мир вокруг них жил своей жизнью, наступали каникулы, а они застряли в этой стерильной белизне, в этом дне, который никак не заканчивался. — Совсем вылетело из головы, — прошептал Гарри. — Это естественно, — мягко сказала Гермиона. — Учитывая всё, что произошло. Эвелин отвернулась к окну. В памяти вспыхнули вспышки проклятий, смех Беллатрисы, взмах черной вуали. Слезы подступили к горлу, но она сжала зубы так, что заныли челюсти. Не здесь. Не сейчас. В палату заглянул Рон. Увидев, что они сидят, он буквально влетел внутрь, но на полпути замедлился, не зная, как себя вести. — Как вы? — спросил он, и тут же поймал на себе уничтожающий взгляд Гермионы. Рон виновато опустил глаза. — Всё в порядке, Рон. Нам уже лучше, — ответил Гарри, пытаясь разрядить обстановку. Рон неловко достал из-за спины два свитка пергамента. — Тут… это… возможно, сейчас совсем не время. — Рон протянул Эвелин её свиток. — Вот… принесли результаты экзаменов. Кстати, Эвелин, твоя сова — настоящий маньяк. Она чуть не оттяпала мне палец, когда я пытался забрать письмо. Эвелин слабо, почти незаметно усмехнулась, принимая пергамент. — Да, она такая. Никого не подпускает к себе, — тихо ответила она. Гермиона присела на кровать к Эвелин, пока та дрожащими пальцами разворачивала пергамент. Список предметов и оценок плыл перед глазами, но она заставила себя сосредоточиться: Нумерология — П Трансфигурация — П Заклинания — П Уход за магическими существами — П Зельеварение — В Астрономия — П История магии — В Травология — В Защита от Темных искусств — П Прорицание — В Эвелин смотрела на «В» по зельеварению и не верила своим глазам. Она была уверена, что Снейп поставит ей «Удовлетворительно» в лучшем случае. Но высший балл по ЗОТИ заставил её сердце на мгновение пропустить удар. Она знала, что Люпин поставил это «Превосходно» не только за её знания...Эвелин думала, что Люпин поставил бы ей высший балл, даже если бы она сдала пустой лист. Она слабо улыбнулась и показала Гермионе строчку: «Защита от Темных искусств — П». Гермиона радостно закивала. — А у тебя? — Эвелин посмотрела на Гарри. — Всё «П», кроме зельеварения — там «В». Ну и История магии… — он замялся. — «У». Ну, вы же знаете, как там скучно было у Бинса. Рон негромко рассмеялся, и этот звук подействовал на всех как глоток свежей воды. На мгновение показалось, что они снова обычные студенты. Но это ощущение быстро растаяло. — Вам нужно отдыхать, — строго сказала Гермиона, начиная выпроваживать Рона, который очень хотел остаться. Она поцеловала Эвелин в щеку. — Зайду перед отбоем, даже если будешь спать. Когда дверь за ними закрылась, Гарри и Эвелин снова остались одни. — Тяжело, — выдохнул Гарри в пустоту. — Да, — отозвалась Эвелин. — И всё равно. Знаешь, мне теперь даже на Дурслей плевать. Пусть делают что хотят. Они проговорили еще немного, пока усталость не накрыла их новой волной. Эвелин проснулась глубокой ночью. В палате было темно. Гарри спал, тихо посапывая. Она попробовала пошевелить руками — они были тяжелыми, но уже не тряслись. Она с трудом перевернулась на бок, разминая затекшее тело. Ночь в лазарете тянулась бесконечно, растворяясь в вязком полумраке. Эвелин лежала, глядя в потолок, когда тихие шаги вновь нарушили тишину. Она ждала Гермиону, но из тени вышел Римус. Он подошел медленно, его фигура казалась почти призрачной в лунном свете, проникавшем сквозь высокие окна. Римус выглядел так, словно сама жизнь выпила из него все силы: новые морщины прорезали лоб, а в глазах застыла такая глубокая скорбь, что Эвелин на мгновение стало трудно дышать. — Профессор? — шепнула она. Голос был слабым, надтреснутым. Люпин не ответил сразу. Он сел на край её койки, и матрас слегка прогнулся под его весом. Он смотрел на неё долго, не отрываясь, словно проверял, действительно ли она здесь, действительно ли жива. — Почему не спишь? Тебе нужен покой, Эвелин, — его голос был тихим, бархатистым, но в нем дрожала затаенная боль. — Поспала уже… — она попыталась шевельнуться, но тело отозвалось тупой тяжестью. — Почему вы здесь? Все же уехали. — Не смог, — просто ответил он, и в этих словах было столько скрытого смысла, что воздух между ними словно наэлектризовался. — Почему? — она смотрела на него, ища ответ в его измученном лице. Римус лишь едва заметно, горько улыбнулся. Его рука, чуть подрагивая, поднялась и коснулась её лица. Эвелин замерла. Его пальцы медленно провели по её щеке, очерчивая скулу, спускаясь к подбородку. Это не было мимолетным жестом утешения. В этом прикосновении было что-то собственническое, отчаянное и бесконечно нежное. Эвелин невольно прикрыла глаза, подаваясь навстречу его ладони. В этом жесте она чувствовала единственную опору в мире, который только что рухнул. Римус затаил дыхание. Его большой палец медленно поглаживал её кожу, словно он пытался запомнить это мгновение навсегда. — Ты напугала меня, — почти беззвучно произнес он. — Я думал, что потерял всё. Совсем всё. Эвелин открыла глаза и увидела, как его зрачки расширились. Он смотрел не на ученицу, не на крестницу своего погибшего друга. Он смотрел на девушку, которая стала для него смыслом оставаться в этом мире. Римус медленно наклонился к ней. Он обхватил её лицо обеими ладонями, заставляя её смотреть только на него. Его дыхание коснулось её лба. Он прижался своими губами к её коже, и этот поцелуй был долгим, тяжелым, пропитанным его страхом и невысказанной страстью. Римус задержался так на несколько секунд, вдыхая запах её волос, прижимаясь лбом к её лбу. — Отдыхай, — выдохнул он ей в кожу. — Завтра утром увидимся. Он поднялся, его взгляд еще на мгновение задержался на её губах, прежде чем он заставил себя развернуться и выйти из палаты. Эвелин смотрела ему в след, чувствуя, как на месте его поцелуя кожа всё еще горит. Буквально через минуту в дверях показалась Гермиона. Она явно старалась выглядеть невозмутимо, но её «актерское» лицо выдавало её с потрохами. Она закусывала губу, пытаясь скрыть понимающую улыбку. Эвелин, увидев подругу, не выдержала и слабо, хрипло рассмеялась, что тут же перешло в болезненный кашель. — Ни за что не поверю… что ты только что из гостиной, — прошептала она, прижимая руку к груди. Гермиона не выдержала, присела рядом и тихо рассмеялась. — Я ничего не слышала! Честно-честно! Просто я увидела профессора Люпина в коридоре и решила… ну, дать вам минутку. Эвелин лишь кратко рассказала о его визите, пропуская то, как колотилось её сердце под его ладонями. Говорить было трудно, ком в горле мешал фразам литься плавно. — Как остальные? — спросила Эвелин. — Рон очень переживает, — вздохнула Гермиона. — Говорит, что ему не хватает разговоров с Гарри, а тебя... тебя просто рядом. Скучает страшно. Полумну видела пару часов назад — она всё такая же, но сказала, что молится за ваше выздоровление. А Невилл... он очень встревожен. Всё время спрашивает о вас, кивает, а потом уходит в себя. Я уверена, он места себе не находит. Эвелин хмыкнула. Приятно было осознавать, что в этом огромном, внезапно опустевшем мире они не одни. Гермиона заметила, что глаза подруги снова закрываются. — Хочешь, я останусь? — предложила она. Эвелин мотнула головой. — Не нужно. Всё в порядке. Гермиона обняла её на прощание. — Утром зайду.

***

На следующее утро Эвелин проснулась от того, что солнце заливало палату ярким, беспощадным светом. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, привыкая к реальности. Повернув голову, она увидела Гарри. Он уже не спал. Гарри сидел на своей койке, сгорбившись, и безучастно смотрел на свои руки, медленно перебирая пальцы. Услышав её движение, он тут же поднял голову. Казалось, он только и ждал этого момента. — Эвелин, — тихо позвал он. Его голос звучал уже не так безжизненно, как вчера. — Чувствую, что тебе уже намного лучше. Эвелин слабо улыбнулась. Она сделала усилие и приподнялась, чтобы сесть. Тело всё еще ломило, мышцы ныли, но той разрывающей боли, что была вчера, уже не было. — Да, уже лучше, — выдохнула она, поправляя подушку. — И тебе тоже. Гарри горько усмехнулся и согласно кивнул. — Давно проснулся? — спросила она. — Не так давно. Думал еще поспать, но не смог. Просто сидел… не знал, чем заняться. Тяжело просто сидеть в тишине. Эвелин понимающе кивнула. Она медленно передвинулась к краю кровати и подняла ноги, чтобы спустить их на пол. Это движение отозвалось острой, колющей болью в суставах — со вчерашнего утра она почти не двигалась. Она свесила ноги, чувствуя холод каменного пола стопами. В этот момент дверь распахнулась, и вошла Гермиона. Увидев их обоих сидящими, она просияла. — О, вы уже встали! Как вы себя чувствуете сегодня? — Лучше, — ответил Гарри. — Намного, — согласилась Эвелин. Эвелин оперлась руками о матрас и попыталась встать. Но как только она перенесла вес на ноги, колени предательски пошатнулись, и она едва не рухнула вперед. Гермиона вскрикнула и вовремя подхватила её под локоть. — Зачем ты так резко?! — испуганно спросила она. — Эвелин, ты еще очень слаба! — Хочу походить, — упрямо ответила Эвелин, сцепив зубы. — Надоело лежать. Гермиона недовольно вздохнула, но, видя решимость в глазах подруги, кивнула. — Ладно. Но я буду тебя держать. Эвелин встала, тяжело опираясь на плечо Гермионы. Первые шаги были мучительными: казалось, в стопы впиваются тысячи иголок. Они медленно пошли от койки Эвелин к койке Гарри. С каждым шагом оцепенение в мышцах проходило, а боль становилась глуше. Возле Гарри Эвелин решилась отпустить руку подруги. Она сделала несколько шагов самостоятельно обратно к своей постели. Шатало, но она шла. — Ну вот, ходить могу, — сказала она, садясь обратно и тяжело дыша. Гарри, воодушевленный её примером, тоже решил попробовать. С помощью Гермионы он прошелся по палате. Его движения были такими же скованными, но прогресс был очевиден. Эвелин откинулась на спинку кровати и тяжело вздохнула. — Надоело здесь быть. Стены давят. — Учитывая, что вам лучше, мадам Помфри скоро вас отпустит, — заметила Гермиона. — Правда, каникулы уже начались… — Не хочу к Дурслям, — Эвелин резко отвернулась к окну, и её лицо мгновенно помрачнело. — Ты же вчера сказала, что тебе всё равно, — напомнил Гарри, глядя на неё. — Да, — она снова посмотрела на него, и в глазах вспыхнуло раздражение. — Но это не значит, что я хочу их видеть. Они будут доставать, будут лезть со своими порядками. Надоели. Просто не хочу. — Я знаю, — глухо отозвался Гарри. — Но что нам остается делать? У нас нет выбора. Гермиона внезапно замолчала, её взгляд стал задумчивым. Казалось, ей в голову пришла какая-то идея, но она тут же поджала губы, решив не озвучивать её. Эвелин начала разминать стопы, заставляя кровь циркулировать. В этот момент вошла мадам Помфри. В руках она несла поднос с двумя кубками, от которых исходил резкий травяной запах. — Так, проснулись? Молодцы, — бодро сказала она, подходя к ним. — Пейте. Это последнее на сегодня. — Не хочу, — с раздражением бросила Эвелин, даже не глядя на кубок. — Мисс Кейн, это поможет закрепить результат. Будет лучше, — настаивала целительница. — Мне уже лучше. Не надо больше пить эту гадость. Гарри посмотрел на Эвелин, потом на свой кубок. — Давай выпьем. Я выпью, и ты выпей. — Сказал Гарри лишь бы они все отстали от них. Эвелин раздраженно выдохнула, схватила чашку и сделала большой глоток. Она скривилась так, будто выпила яд, но допила всё до капли. Гарри последовал её примеру. — Надеюсь, нам больше не нужно это пить? — спросил он, вытирая рот. — Если до вечера не будет рецидива — не нужно, — ответила Помфри, забирая пустую посуду. Она внимательно осмотрела их обоих. — Ходить, я вижу, уже можете? Ребята синхронно кивнули. Мадам Помфри серьезно посмотрела на них. — В таком случае, директор просил передать, что ждет вас в своем кабинете. Сейчас. Эвелин и Гарри переглянулись. Тревога, дремавшая где-то внутри, снова подняла голову. Они начали вставать. Гермиона тут же подставила плечо Эвелин, а мадам Помфри помогла Гарри. — Я сама их проведу, мадам Помфри, — уверенно сказала Гермиона. — Я возьму на себя ответственность. Целительница кивнула и отпустила их. Путь до кабинета Дамблдора казался бесконечным. Коридоры Хогвартса, обычно наполненные шумом и беготней, сейчас были пугающе пустыми. Шаги эхом отдавались от каменных стен. Эвелин шла, тяжело опираясь на Гермиону, чувствуя, как каждый шаг отдается в позвоночнике. Гарри шел чуть впереди, его плечи были напряжены. Они дошли до горгульи, охранявшей вход в кабинет директора. Гермиона прошептала пароль, и лестница начала медленно вращаться, поднимая их вверх. Эвелин чувствовала, как внутри всё сжимается. Она не знала, что скажет им Дамблдор, но понимала одно: прежняя жизнь закончилась там, в Отделе Тайн, и сейчас начнется что-то новое — холодное и пугающее. Кабинет директора встретил их привычным тиканьем серебряных приборов и мягким светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Дамблдор уже ждал их. Он стоял у окна, заложив руки за спину, но, услышав шаги, медленно обернулся. Его взгляд был бесконечно печальным. — Как вы себя чувствуете? — это был первый вопрос, который он задал, как только они подошли к его столу. — Всё в порядке, — резко, почти выплюнув слова, ответила Эвелин. Этот вопрос за последние сутки стал для неё самым ненавистным. Он казался издевкой, потому что «в порядке» не было ничего. Заметив, как Дамблдор слегка приподнял брови, она через силу добавила: — Простите. Я просто… устала от этого вопроса. Дамблдор лишь понимающе мотнул головой, словно говоря, что никаких извинений не требуется, и мягко улыбнулся — той самой спокойной улыбкой, которая раньше дарила покой, а сейчас вызывала лишь глухое раздражение. Он указал на кресла, а сам сел напротив них. — Я понимаю, что вы чувствуете, — тихо произнес он, глядя на них поверх своих очков-половинок. Эвелин медленно перевела взгляд на Гарри, и в его глазах увидела то же самое, что клокотало в её собственной груди. Она снова посмотрела на директора. — Вряд ли, — отрезала она. Дамблдор не смутился. Он начал говорить о том, что скорбь — это естественный процесс, что их чувства важны и понятны… С каждым его спокойным словом внутри Эвелин закипала холодная, черная агрессия. Она чувствовала, как пальцы впиваются в подлокотники кресла. Она едва сдерживалась, чтобы не закричать на этого великого волшебника, который сидел здесь, в безопасности своего кабинета, и рассуждал о их боли. — Не нужно говорить о наших чувствах, — голос Эвелин задрожал от едва сдерживаемого гнева. — Никто не знает, что мы чувствуем. Никто. Гарри, почувствовав её состояние, подался вперед. Его агрессия вспыхнула синхронно с её. — Она права, — его голос был сухим и жестким. — Хватит делать вид, что вы читаете наши души. Вы не были там. Вы не чувствовали, как внутри всё обрывается. Дамблдор вздохнул, его лицо оставалось безмятежным. — Если вы хотите выплеснуть свою агрессию — делайте это. Не сдерживайтесь. Но помните: то, что вам так больно, то, что вы злитесь — это доказывает, что вы, Эвелин и Гарри, остаетесь человеком. И это ваша величайшая сила. Гарри и Эвелин переглянулись, и в этот момент в их головах пронеслась одна и та же мысль, которая сорвалась с их губ одновременно, с невыносимой горечью: — Тогда я не хочу быть человеком… Они сами удивились этой синхронности, но тут же опустили глаза. Тяжелое молчание повисло в воздухе, нарушаемое лишь щелчками странных приборов на полках. — Всё пройдет, — снова заговорил Дамблдор своим убаюкивающим тоном. — Время лечит, дети. Всё наладится. Эта его непоколебимая уверенность стала последней каплей. Эвелин вскочила, её лицо исказилось от ярости. — Не пройдет! — выкрикнула она. — Откуда вам знать?! — Гарри тоже вскочил, его шрам болезненно пульсировал. Эвелин начала часто дышать. Агрессия затопила её сознание, ей хотелось разрушить этот идеальный, спокойный кабинет, перевернуть здесь всё, лишь бы это спокойствие исчезло. — Я понимаю вас… — снова начал Дамблдор, но Эвелин перебила его криком: — Хватит твердить одно и то же! Вы нас не понимаете! Вы не имеете права говорить, что понимаете! Она схватила с края столика какую-то изящную серебряную штуковину и со всей силы швырнула её в стену. Металл с грохотом ударился о камень, разлетевшись на осколки, которые со звоном посыпались на пол. Гарри, подхватив этот порыв, одним движением смахнул со стола стопку документов. Важные, исписанные мелким почерком листки разлетелись по кабинету, словно испуганные птицы. Он пнул их ногой, заставляя разлететься еще дальше. — Не понимаете и никогда не поймете нас! — закричал он прямо в лицо директору. Дамблдор не шелохнулся. Он не пытался их остановить, не защитил свои бумаги, не поднял палочку. Он просто сидел и смотрел на них, и это молчание было страшнее любого наказания. — Я хочу уйти отсюда, — выдохнула Эвелин, чувствуя, как ярость сменяется опустошающей дрожью. Гарри, не говоря ни слова, схватил её за руку, переплетая свои пальцы с её. Они резко развернулись и вылетели из кабинета, едва не сбив с ног Рона, который, как выяснилось, стоял у самой двери, очевидно, подслушивая. Они почти бежали по коридорам. Физическая слабость куда-то исчезла, вытесненная адреналином. Гермиона бежала следом, окликая их, но они не оборачивались. Только когда за ними захлопнулся проход в гостиную Гриффиндора, они резко остановились. Агрессия всё еще бурлила внутри, но уже начала угасать, оставляя после себя горький привкус пепла. Рон и Гермиона ввалились следом, тяжело дыша. Рон хотел было что-то спросить, но Гермиона резким жестом остановила его, качнув головой. Эвелин и Гарри переглянулись и одновременно рухнули на диван у камина. Наступила долгая пауза. — Всё в порядке, — наконец сказала Эвелин, вытирая лицо ладонями. — Просто… эмоции взяли верх. Гермиона лишь молча кивнула, присаживаясь в кресло напротив. Она была достаточно мудра, чтобы не задавать лишних вопросов. Гарри вдруг поднял голову на Рона. — А ты как там оказался? У кабинета? — Я пошел в больничное крыло проведать вас, — неловко пробормотал Рон. — Мадам Помфри сказала, что вы у Дамблдора. Я пошел туда, встретил Гермиону… ну и вместе с ней решил подождать. Гарри кивнул и снова уставился в пол. В этот момент Эвелин почувствовала, как её ноги резко заныли. Пока они бежали, она не чувствовала боли, но стоило остановиться, как усталость и ломота вернулись с двойной силой. Видимо, если мозг занят яростью, он забывает о теле. В мыслях внезапно всплыл образ Римуса. «Он обещал зайти утром… Наверное, приходил, пока мы были у директора», — подумала Эвелин. Ей вдруг до боли захотелось увидеть его, почувствовать то тепло, которое он подарил ей ночью. Но как уйти? Гарри и Рон рядом, они не поймут, почему ей так срочно нужно к профессору… Обстоятельства сложились сами собой. — Нам нужно собрать вещи, — сказал Рон, глядя на Гарри. — Скорее всего, мы уедем уже сегодня вечером или завтра утром. Гарри кивнул: — Да, пора. — Идите, — Эвелин посмотрела на Гарри. — Я сейчас… передохну немного и тоже пойду. Ноги совсем не держат. Она незаметно сжала руку Гермионы, которая сидела рядом. Гарри и Рон, не заметив ничего странного, поднялись и ушли в спальню мальчиков. Как только дверь за ними закрылась, Гермиона повернулась к подруге. — В чем дело? — спросила она шепотом. — Люпин… он обещал зайти утром. — Скорее всего, он приходил в лазарет и не застал тебя, — кивнула Гермиона. — Блин… а я так просто сбежала, — Эвелин закусила губу. — Иди к нему сейчас, — Гермиона решительно поднялась. — Если он не в лазарете, значит, у себя в кабинете или в своих комнатах. Давай, я тебя провожу. Обещаю, я сразу уйду, как только дойдем. Эвелин слабо улыбнулась, не очень-то веря в обещание Гермионы просто уйти — та наверняка будет караулить где-то неподалеку, чтобы убедиться, что с подругой всё в порядке. Но спорить не стала. Опираясь на руку Гермионы, она медленно вышла из гостиной, направляясь туда, где надеялась найти единственного человека, способного разделить с ней эту тишину. Гермиона остановилась у двери кабинета защиты от тёмных искусств. Она внимательно посмотрела на Эвелин, проверяя, не подкашиваются ли у той ноги. — Ты точно дойдешь? — шепотом спросила она. — Да, всё в порядке. Иди, — Эвелин благодарно сжала её ладонь. Гермиона кивнула и, бросив последний обеспокоенный взгляд, скрылась за поворотом коридора. Эвелин осталась одна. Тишина давила на уши. Она сделала глубокий вдох, который всё еще отдавался тупой болью в груди, и трижды постучала. Дверь открылась почти мгновенно. На пороге стоял Римус. Увидев её, он на мгновение замер, и его лицо осветилось такой искренней, теплой улыбкой, что у Эвелин на секунду закружилась голова. Его глаза заискрились живым светом. — Эвелин? — выдохнул он. — Можно? — она кивнула вглубь кабинета. — Конечно, заходи, — он отступил, пропуская её внутрь, и плотно закрыл дверь. — Но почему ты здесь? Тебе ведь нужно лежать, отдыхать. — Я уже достаточно отдохнула, профессор, — Эвелин прошла пару шагов. — Простите… вы, наверное, приходили в лазарет, а меня не было. — Да, — он подошел ближе, внимательно изучая её бледное лицо. — Но мне сказали, что ты у директора. Эвелин лишь неопределенно махнула рукой, давая понять, что разговор с Дамблдором — это то, о чем она хочет забыть в первую очередь. Римус понял это без слов. Его взгляд смягчился. Эвелин сделала еще один шаг вперед, намереваясь пройти к креслу, но ноги внезапно стали ватными, и она неловко пошатнулась. Она не успела даже испугаться. В следующее мгновение она почувствовала крепкие, надежные руки, которые подхватили её, отрывая от пола. Эвелин коротко вскрикнула от неожиданности, вцепившись в его плечи. Римус держал её легко, словно она ничего не весила. — Кажется, твои ноги решили, что на сегодня с них хватит, — рассмеялся он. Эвелин невольно обхватила его за шею, чувствуя запах его мантии — терпкий аромат старых книг и сушеных трав. Он пронес её несколько шагов и вместо кресла усадил прямо на край преподавательского стола. Эвелин оказалась на уровне его глаз. Римус не отстранился — он встал вплотную, положив руки на стол по обе стороны от неё, фактически заключая её в кольцо. Такая внезапная дерзость и близость заставили её сердце забиться быстрее. Эвелин почувствовала, как к щекам приливает жар. Римус заметил её смущение и, словно опомнившись, чуть отступил, убирая руки со стола и становясь сбоку. Он не хотел давить на неё, понимая, насколько она сейчас хрупка. — Чем ты хочешь заняться? — тихо спросил он, глядя на неё сверху вниз. Эвелин замерла. Внутри неё, под слоем боли и пустоты, внезапно вспыхнуло совсем другое чувство — обжигающее и острое. Глядя на его губы, на шрам, пересекающий щеку, она подумала: «Я хочу, чтобы ты заставил меня забыть, как меня зовут. Чтобы твои руки были единственным, что я чувствую, вместо этой бесконечной дыры в груди». — Эвелин? — Римус внимательно посмотрел на неё. В его взгляде отразилось понимание — он увидел этот огонь, эту внезапную страсть, вспыхнувшую в её глазах. — Чем заняться?.. — она резко вынырнула из своих мыслей, прокашлялась и отвела взгляд, чувствуя, как горит лицо. — Я… я не знаю. Люпин улыбнулся, а потом негромко рассмеялся — по-доброму, понимающе. Эвелин стало совсем жарко: она была уверена, что он прочитал её мысли по одному только взгляду. Он сложил руки на груди, продолжая смотреть на неё с нескрываемой нежностью, но потом всё же решил разрядить обстановку. — Давай я угощу тебя чаем, — предложил он. — Тебе нужно согреться. Эвелин согласно кивнула. Пока Римус возился, она рассматривала его со спины. Ей было удивительно хорошо здесь. В этом кабинете, рядом с ним, мир переставал казаться таким враждебным. Его присутствие действовало как обезболивающее. Вскоре он подал ей кружку. Эвелин сделала глоток, и приятное тепло начало разливаться по телу. В этот момент она внезапно вспомнила, что не ела ничего уже два дня. Желудок болезненно скрутило от одной этой мысли, но аппетита не было совсем — только эта странная пустота. Она сделала еще глоток, глядя на свои ноги, которые свободно свисали со стола. Римус стоял рядом, не сводя с неё глаз. В его взгляде было столько любви, что Эвелин на мгновение стало страшно. Он чувствовал себя по-настоящему счастливым здесь, в этой тишине, наедине с ней. Ему хотелось закрыть её от всего мира, стать для неё той самой крепостью, о которой не разбиваются никакие шторма. Быть для неё всем: и защитником, и опорой, и домом. Они начали разговаривать — тихо, ни о чем и обо всем сразу. Римус увлеченно рассказывал ей о звездах, о бесконечности вселенной, о том, как древние маги читали судьбы по созвездиям. «Я никогда не интересовалась астрономией… — подумала Эвелин, слушая его бархатистый голос. — Теперь понятно, почему у меня по ней "Превосходно". Я просто вспоминала, как ты говоришь об этом». Эта мысль заставила её снова слабо улыбнуться. Когда чай был допит, реальность снова напомнила о себе. — Мне нужно идти, — тихо сказала Эвелин. — Нужно собрать вещи. Римус помрачнел. Он на мгновение замялся, словно взвешивая слова. — Эвелин… — он посмотрел ей прямо в глаза. — Я хотел предложить… Тебе и Гарри. Чтобы вы не возвращались к Дурслям. Оставайтесь на площади Гриммо. Сердце Эвелин пропустило удар. Площадь Гриммо. Его дом. Дом, который был его тюрьмой и его последним убежищем. Она резко опустила глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Ох, Эвелин, прости… я не хотел… — Римус тут же шагнул к ней, коснувшись её плеча. — Всё хорошо, — быстро прервала его она, накрывая его ладонь своей. — Всё в порядке, профессор. Просто… это было неожиданно. Эвелин замерла, глядя в кружку с недопитым чаем. Предложение Римуса повисло в воздухе, тяжелое и одновременно спасительное. Площадь Гриммо… Дом, где каждый угол, каждый старый портрет и даже запах старой пыли кричали о Сириусе. С одной стороны, мысль о возвращении к Дурслям, в их стерильный и враждебный мир, вызывала тошноту. С другой — ехать туда, где всё будет напоминать о потере, казалось добровольной пыткой. Римус, словно прочитав её сомнения, подался чуть вперед. Его рука всё еще лежала на её плече, согревая сквозь тонкую ткань. — Я тоже буду там, Эвелин, — тихо сказал он, и его голос был тем самым якорем, который не давал ей уйти на дно. — И все остальные… Молли, Артур. Я уверен, что Гермиона с Роном тоже не бросят вас и выпросят у родителей разрешение остаться. Вам не придется быть там одним. Эвелин подняла на него взгляд. В глубине его зрачков она видела ту же боль, что терзала её, но в ней была и решимость. Ради неё. Ради Гарри. — Хорошо, — наконец выдохнула она, чувствуя, как с плеч спадает малая часть груза. — Наверное, так действительно будет лучше. Римус облегченно кивнул. Он встал, собираясь проводить её до выхода. Эвелин сделала попытку слезть со стола, но Римус не дал ей этого сделать. — Я провожу тебя до гостиной, — твердо сказал он. — Не нужно, профессор, — Эвелин покачала головой, бросив быстрый взгляд на дверь. — Там… Она замолчала, не договорив. — Там Гермиона, — это был не вопрос. Люпин едва заметно усмехнулся. Эвелин смущенно улыбнулась. — Ну… я просто могу дойти сама. Честно. Люпин недоверчиво хмыкнул, прищурившись. — М-гм, конечно. Именно поэтому ты только что чуть не упала у двери. Не дав ей опомниться, он снова подхватил её на руки. Эвелин невольно обхватила его за шею, прижимаясь к нему. Римус донес её до самой двери и медленно опустил на пол. Его ладони не исчезли — они остались на её талии, удерживая, не давая пошатнуться. Эвелин посмотрела ему в глаза, и на мгновение мир вокруг перестал существовать. Ей безумно хотелось отстраниться, потому что близость кружила голову, и в то же время хотелось прижаться еще сильнее. Волнение накатывало волнами. — Уверена, что дойдешь сама? — в его голосе слышалась мягкая насмешка. Эвелин демонстративно поболтала ногами, хотя в коленях всё еще была слабость. — В полном порядке, видишь? Люпин негромко рассмеялся, и этот звук отозвался вибрацией где-то у неё в груди. — Хорошо, верю. Эвелин смотрела на его губы, и в голове снова вспыхнули те самые жаркие мысли. Ей безумно хотелось обнять его на прощание, но она сдержалась. Она знала: если она сейчас его обнимет, все её фантазии могут превратиться в реальность прямо здесь, в этом кабинете, а она была к этому слишком не готова. Перед тем как повернуть ручку двери, Римус серьезно посмотрел на неё: — Собирай вещи. Предупреди Гарри и остальных, я уверен, они согласятся. Встретимся вечером. Эвелин кивнула. Она вышла в коридор, сделала пару шагов и обернулась. Люпин стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел ей вслед с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Боже, ну зачем ты сейчас это делаешь? — прошептала она самой себе, чувствуя, как лицо заливает румянец. Она лишь улыбнулась ему на прощание, развернулась и пошла прочь. Завернув за угол к лестнице, она резко остановилась. Прямо перед ней, прислонившись к стене с самым невинным видом, стояла Гермиона. — «Обещаю, я сразу уйду, как только дойдем», — вкрадчиво повторила Эвелин её собственные слова. Гермиона звонко рассмеялась, ничуть не смутившись. — Ну, я просто решила убедиться, что лестницы не вздумают менять направление именно сегодня! Она подхватила Эвелин под руку, и они медленно начали спуск. Пока они шли до башни Гриффиндора, Гермиона деликатно, но с любопытством спросила, как всё прошло. Эвелин лишь загадочно улыбнулась и кивнула. Эвелин всегда рассказывала Гермионе в подробностях о встречах с Люпиным, но сейчас ей пришла разумная мысль о том, что даже самым близким людям не обязательно знать детали о личной жизни. Когда они вошли в гостиную, Рон и Гарри уже сидели у камина. Заметив их, Гарри поднял голову. — Где вы были так долго? — В туалет ходили, — не моргнув глазом, ответила Гермиона. Рон подавил смешок, недоверчиво глядя на девочек. — Вдвоем? И полчаса? — Да, Рон. А что в этом странного? У девочек свои секреты, — Гермиона величественно уселась в кресло. Рон хмыкнул, явно не веря ни единому слову. — Ничего такого, просто вас не было очень долго… и мне, ну… не совсем понятно, что можно делать в туалете столько времени. Эвелин внезапно зашлась в кашле, стараясь скрыть смущение. Гермиона выразительно закатила глаза. — Кстати, — Эвелин перевела тему, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Профессор Люпин кое-что предложил. Гермиона легонько подтолкнула её локтем в бок. — Ну… он заходил утром в больничное крыло, — продолжила Эвелин, ловя на себе непонимающие взгляды мальчишек. — В общем, он предложил нам с тобой, Гарри, не ехать к Дурслям в этом году. Гарри заметно напрягся, его пальцы вцепились в подлокотник дивана. — Он предложил поехать на площадь Гриммо, — договорила Эвелин, чувствуя, как при упоминании этого места сердце снова сжимается. Лицо Гарри мгновенно изменилось. В его глазах отразилась целая гамма чувств: от боли до слабой надежды. — Он сказал, что мы можем поехать все вместе, — добавила Эвелин, глядя на друзей. — Я не брошу вас, — тут же отозвалась Гермиона. — Я обязательно поеду, если мама и папа разрешат, а я их уговорю. Рон задумался на секунду, а потом решительно кивнул: — Да. Мама только рада будет. Там сейчас все наши. Гарри, Эвелин… так будет лучше. — Знаете… я на самом деле тоже хотела это предложить еще утром. Но я промолчала. Боялась, что упоминание того дома сейчас слишком сильно ранит тебя, Эвелин. — Призналась Гермиона. Эвелин посмотрела на неё и кивнула в знак благодарности. Гарри молчал еще мгновение, а потом едва заметно кивнул. Его вещи уже были собраны. — Тогда мы пошли собираться, — сказала Эвелин, поднимаясь. — Гермиона, поможешь? Девочки ушли в спальню. В комнате Гермиона вела себя как настоящий командир: она заставляла Эвелин садиться на кровать, когда видела, что та бледнеет от долгого стояния, и сама укладывала её мантии и книги в сундук. Когда последний замок на сундуке щелкнул, они обе без сил повалились на кровати. Эвелин окинула взглядом спальню, которая была её домом последние месяцы. — Не скоро мы сюда вернемся, — тихо сказала она. Но тут в голове всплыла мысль: Римус тоже будет там. Весь июнь, июль, август… он будет рядом. Каждый день. Это осознание заставило её лицо просиять, а пустоту внутри — немного отступить. — Ну и ничего… — прошептала она, прикрывая глаза. Они пролежали так до самого вечера, перебрасываясь ленивыми фразами. Гермиона то и дело подавала Эвелин воду, спрашивая, не кружится ли голова. Эвелин постоянно ворочалась — тело всё еще ныло, и найти удобную позу было задачей не из легких. На замок опустились густые синие сумерки. Пора было выходить. Впереди их ждала площадь Гриммо — дом, полный теней прошлого и хрупкой надежды на будущее.