Глава 29: Хмельное совершеннолетие

Хмельное совершеннолетие

Эвелин вступает в пору совершеннолетия. Семнадцатилетие на площади Гриммо оборачивается калейдоскопом эмоций. От трогательных подарков друзей и горьких слез над последним письмом Сириуса до пьяного девичьего поцелуя и ночи, проведенной в объятиях Римуса Люпина.

      Перед самым отъездом, когда сундуки уже были отправлены к каретам, ребята встретили Невилла и Полумну. Невилл выглядел непривычно серьезным, его лицо еще хранило следы министерской битвы, но в глазах светилась искренняя теплота. Полумна же, со своей обычной блаженной улыбкой, казалась единственным существом, которого не коснулся окружающий мрак. — Я так рада, что вы идете на поправку, — пропела она, подходя к Эвелин. Её голос был тихим, похожим на шелест листвы. Она обняла Эвелин — легко, почти невесомо, но в этом жесте было столько участия, что у Эвелин на мгновение перехватило дыхание. — Я буду очень скучать, Эвелин. Встретимся только в сентябре. — Спасибо, Полумна, — Эвелин слабо улыбнулась, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Мы будем писать, — пообещал Гарри, пожимая руку Невиллу. — Всем нам нужно… держать связь. — Обязательно, — кивнул Невилл. — Не пропадайте. Прощание было коротким, но оно оставило после себя горький привкус. Они уезжали из единственного места, которое считали домом, в неизвестность, пропитанную запахом смерти. Дорога до Лондона стерлась из памяти. Эвелин пришла в себя только тогда, когда они уже стояли на грязном тротуаре площади Гриммо. Вечерний воздух был липким и душным. Группа — Рон, Гарри, Гермиона и Эвелин — стояла полукругом, а позади них возвышался Римус Люпин. Его присутствие ощущалось как незримый щит. Эвелин чувствовала, как ноги начинают дрожать. Ей нужно было сесть, прямо сейчас, но она упрямо сжимала зубы. Римус, словно почувствовав её состояние, подошел ближе и на мгновение коснулся её локтя, давая опору. Он достал палочку, и дом номер двенадцать начал медленно, со скрипом, раздвигать соседние здания. — Заходите быстрее, — негромко скомандовал он. Внутри дом встретил их привычным запахом: смесью сырости, старой бумаги и чего-то едкого, магического. Портрет миссис Блэк был зашторен так плотно, что казался просто черным пятном на стене. Тишина стояла такая, что было слышно собственное сердцебиение. Гарри и Эвелин замерли у входа, их взгляды синхронно упали на подставку для зонтов в виде ноги тролля. Именно здесь Сириус часто ворчал, проходя мимо. Теперь же здесь была лишь пустота. — Ох, наконец-то вы здесь! — из кухни выбежала Молли Уизли. Она выглядела изможденной. Новые морщины прорезали лоб, а глаза были красными от недосыпа. Она бросилась к Эвелин, и та на мгновение утонула в её объятиях, пахнущих свежевыпеченным хлебом и тревогой. — Мои бедные, дорогие дети… — всхлипнула Молли, прижимая их к себе. Артур Уизли стоял в дверях кухни. Он лишь молча кивнул и крепко пожал Гарри руку. В его взгляде не было жалости, только глубокое, мужское сочувствие. Близнецы Уизли и Джинни, приехавшие еще утром, спустились с лестницы. Фред и Джордж, обычно фонтанирующие шутками, сейчас казались притихшими. — Ну и вид у вас, — протянул Джордж, пытаясь улыбнуться. — Словно вы только что сдали экзамен у Снейпа пять раз подряд. — А мы думали, что экзамены за третий курс — это просто прогулка по лесу, — подхватил Фред, но его голос быстро затих под строгим взглядом матери. Джинни подошла к Гермионе и тихо поздоровалась с Эвелин. Между ними всегда была эта невидимая дистанция. Эвелин знала, что Джинни — хорошая девушка, но они никогда не были близки. Эвелин, будучи натурой закрытой и собственнической, предпочитала свой узкий круг, где Джинни была скорее «сестрой лучшего друга», чем подругой. — Вам нужно поесть и немедленно лечь, — распорядилась Молли, увлекая их на кухню. Римус предупредил её, что ребята истощены физически и морально. Эвелин почувствовала, как в животе что-то болезненно шевельнулось — аппетит вернулся внезапно и агрессивно. Они сели за длинный стол. Молли суетилась, накладывая огромные порции. Старшие —отказались от еды, просто присев рядом. Эвелин поднесла вилку к губам, но внезапно замерла. Её взгляд зацепился за пустой стул во главе стола. Тот самый, на котором всегда сидел Сириус, закинув ногу на ногу и весело рассуждая о планах Ордена. Сейчас этот стул казался черной дырой, поглощающей весь свет в комнате. «Есть перехотелось», — промелькнуло в голове. В сердце кольнуло так остро, что Эвелин на секунду перестала дышать. Она видела, как Гарри тоже смотрит на это место, как он медленно, через силу, проталкивает в себя кусок хлеба. Тишина за столом стала невыносимой. Никто не посмел занять это место. Оно стало памятником, который кричал о потере громче любых слов. Эвелин заставила себя съесть пару ложек — ради Молли, которая смотрела на неё с такой надеждой. В горле пересохло. — Гарри, — тихо позвала она, указывая на его стакан с тыквенным соком. — Можно я возьму? Гарри слабо улыбнулся, пододвигая кружку к ней: — Конечно, забирай. Я все равно не хочу. Совсем не лезет. Эвелин отпила несколько глотков, чувствуя, как жидкость обжигает пересохшее горло, и вернула стакан. Когда она отвернулась к Гермионе, а потом снова посмотрела на стол, перед ней стояла новая, до краев наполненная кружка сока. Она подняла глаза. Напротив сидел Римус. Он невозмутимо слушал Артура, но его рука только что вернулась на колено. Никто другой не мог этого сделать — справа от Эвелин никого не было. Она почувствовала слабую усмешку на своих губах. Эта его тихая, почти незаметная забота проникала под кожу глубже, чем любые утешения. Она выпила сок до дна, чувствуя, как тепло разливается по телу. После ужина они поднялись наверх. Размещение осталось прежним: Эвелин с Гермионой, Гарри с Роном. Едва закрыв дверь комнаты, Эвелин почувствовала, как ноги окончательно отказывают. Она буквально рухнула на кровать, не имея сил даже снять ботинки. — Почему ты не используешь магию? — спросила она, наблюдая, как Гермиона вручную вытаскивает книги из сундука. — Это моя терапия, Эвелин, — отозвалась Гермиона, аккуратно расправляя складки на мантии. — Когда всё вокруг рушится, мне нужно делать что-то руками. Так я чувствую, что контролирую хотя бы пространство вокруг себя. Эвелин лишь хмыкнула. Она начала разбирать свои вещи, медленно и механично. Гермиона, закончив со своим сундуком, молча принялась помогать ей. В какой-то момент Эвелин замерла с пачкой пергаментов в руках. Её мысли унеслись к Римусу. Он был здесь, буквально за парой стен, но тоска по нему была такой сильной, будто он остался на другом конце света. Она скучала по его запаху — старые книги, шоколад и чего-то неуловимо лесного. Она вспоминала, как он смотрел на неё в лазарете, как его пальцы касались её щеки. Его забота… Она была другой. Он не сюсюкал, он просто был рядом. Она вспомнила его дерзкие касания, когда он прижимал её к себе, и то, как он выглядел в своей постели после полнолуния — уставший, но такой притягательный. Когда в памяти всплыл поцелуй, по телу Эвелин пробежал ток. Она прикрыла глаза, чувствуя, как сердце ускоряет бег. Она не понимала своих чувств до конца. Это была не просто влюбленность. Это была какая-то болезненная зависимость, смешанная с благодарностью и страстью. Ей хотелось сейчас же пойти к нему, сесть рядом и просто говорить. Или молчать. Часами. Рассказать о том, как ей страшно, и услышать, что он чувствует на самом деле. Но она знала: сейчас не время. Или, может быть, именно сейчас и было самое время? — …и потом он сказал такую глупую вещь, но я не удивилась, он ведь всегда был таким? — голос Гермионы ворвался в её мысли. Эвелин моргнула, глядя на подругу отрешенным взглядом. — М? Ты что-то сказала? Гермиона остановилась, сложив руки на груди. Её взгляд стал понимающим и немного грустным. — Ты меня слушала, Эвелин? Я рассказываю про Рона уже пять минут. — Прости, Гермиона… я просто задумалась. — Опять Люпин? — напрямую спросила Гермиона, присаживаясь рядом на край кровати. Эвелин отвела взгляд, чувствуя, как краснеют уши. — Я знаю тебя наизусть, — вздохнула Гермиона. — Если ты выпадаешь из реальности в середине разговора — значит ты думаешь о нём. — Просто… это всё так сложно, — выдохнула Эвелин. — Сходи к нему, — предложила Гермиона. — Не сегодня, — покачала головой Эвелин. — Я не справлюсь с эмоциями. А как у вас с Роном? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но в дверь резко постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Джинни. — Чем вы тут занимаетесь? — спросила она, оглядывая комнату. — Разговариваем, — сухо ответила Эвелин, чувствуя, как внутри начинает зарождаться глухое раздражение. — А что такое? — добавила Гермиона. — Я просто хотела поговорить с Гермионой… — Джинни замялась, глядя на Эвелин. — Наедине. Ну, ты понимаешь. Она чуть наклонила голову, давая понять, что присутствие Эвелин лишнее. Эвелин прищурилась. Внутри неё моментально вспыхнула та самая ревность, которую она чувствовала всегда, когда кто-то пытался вклиниться в её личное пространство. Она была собственником до мозга костей. В памяти всплыл первый курс, когда она едва не прокляла Пенси Паркинсон только за то, что та слишком долго разговаривала с Драко. Или второй курс, когда она резко оборвала Симуса, решившего присоединиться к ней и Гарри во время игры. «Мы хотим вдвоем». Она не делила тех, кого любила. Сейчас это чувство было еще острее. Гермиона была её опорой, её «человеком». И видеть, как Джинни пытается отодвинуть её на второй план, было невыносимо. Эвелин увидела, как Гермиона замялась, переводя взгляд с одной на другую. Эта нерешительность подруги отозвалась в сердце Эвелин вспышкой ненависти. — Всё в порядке, — Эвелин резко встала, игнорируя боль в ногах. — Разговаривайте. Я не буду мешать вашим великим тайнам. — Эвелин! — Гермиона схватила её за руку, пытаясь удержать. — Останься, мы можем поговорить потом. — Нет проблем, Гермиона, — Эвелин грубо выдернула руку. Она вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Агрессия душила её. Спускаясь по лестнице, она услышала приглушенный смех Джинни из-за двери. Этот звук подействовал на неё как красная тряпка. Она знала, что ведет себя несправедливо, что Гермиона имеет право на общение, но логика бессильна перед чувством собственности. Она почти вбежала в столовую, надеясь найти там тишину, и едва не сбила с ног Римуса, который как раз собирался выходить. Он мгновенно среагировал, поймав её за плечи и удерживая на месте. — Эвелин? — его голос был тихим, в нем слышалось беспокойство. — Куда ты так летишь? Она подняла на него взгляд. В полумраке его глаза казались почти черными. — Никуда. Там просто… Джинни. Им нужно секретничать с Гермионой. Римус внимательно посмотрел на неё, замечая гнев в её глазах. Он не стал читать нотации. Он просто развернул стул, усадил её и сам сел напротив, пододвинувшись так близко, что их колени соприкоснулись. — Пусть поговорят, — мягко сказал он. — А ты посиди здесь. Эвелин закрыла глаза. Его близость действовала как анестезия. Она чувствовала тепло его тела, слышала его спокойное дыхание. Римус накрыл её ладони своей рукой. Его кожа была горячей. Он слегка сжал её пальцы, призывая к спокойствию. — Ты слишком много на себя берешь, Эвелин, — прошептал он. — Ты не должна нести всю эту злость в одиночку. Она посмотрела на их соединенные руки, а потом взгляд снова предательски скользнул к месту Сириуса. Боль снова полоснула по животу. Ей хотелось зарыдать прямо здесь, уткнувшись ему в плечо, и одновременно — чтобы он поцеловал её так, чтобы она забыла обо всём мире. Сверху послышался звук открывающейся двери. Джинни ушла. Эвелин медленно встала, чувствуя, как разум туманится от близости Римуса и атмосферы этого темного, проклятого дома. Она посмотрела на его губы. Искушение было огромным. Но она лишь слабо улыбнулась ему и поспешила уйти, боясь, что её собственные желания разрушат ту хрупкую грань, на которой они стояли. Вместо того чтобы вернуться в свою комнату, Эвелин прошла дальше по коридору. Её ноги, казалось, сами вели её. Она остановилась перед дверью в самом конце коридора. На ней всё еще висела табличка: «Сириус». Её рука дрожала, когда она коснулась ручки. Дверь открылась с легким стоном. Эвелин замерла на пороге. Воздух в комнате был застоявшимся, пропитанным запахом старого одеколона и табака. Ей было физически трудно переступить порог, словно невидимая стена не пускала её внутрь. Она всё же вошла. Здесь всё осталось так, как было при его жизни. На стенах висели плакаты с мотоциклами — Сириус всегда любил скорость. Она вспомнила, как он обещал подарить ей мотоцикл, когда она вырастет. «Мы будем гонять так, что даже ветер за нами не угонится, Эвелин», — говорил он. На другой стене — плакаты с женщинами. Эвелин горько рассмеялась сквозь слезы. В этом был весь Сириус — вечный бунтарь. Кровать была заправлена, рядом валялись какие-то магические книги. На полке в углу царил беспорядок: пергаменты, склянки, мелочевка. Эвелин подошла к полке и заметила уголок фотографии, торчащий из старого тома. Она потянула за него. На снимке были её родители и родители Гарри. Совсем молодые, красивые, счастливые. Рядом стояли Сириус и Римус — без шрамов и седины, с дерзкими улыбками на лицах. А на руках у родителей — двое маленьких детей. Гарри и она. Эвелин почувствовала, как по лицу потекли слезы. Она всхлипнула, прижимая фотографию к груди. Это была жизнь, которой их лишили. Мир, который был разрушен еще до того, как они научились ходить. Она сложила фото и спрятала в карман, чувствуя, как её бьет крупная дрожь. — Эвелин? Она вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Гермиона. Её лицо было полно раскаяния. — Что ты здесь делаешь? — тихо спросила подруга. — Заглянула… попрощаться, — Эвелин быстро вытерла лицо. — Пойдем, — Гермиона подошла и взяла её за руку. — Ты только мучаешь себя здесь. Пойдем в комнату. Они вернулись. В комнате было темно, только свет луны падал на пол. — Как поговорили? — спросила Эвелин, садясь на постель. — Джинни просто… она очень переживает за Гарри. Расспрашивала про Министерство, про то, как он себя чувствует. Ничего особенного, Эвелин. Честно. Гермиона села рядом и серьезно посмотрела на неё. — Эвелин. Ты моя самая лучшая подруга. Никого нет роднее тебя, ты же знаешь. И никакие разговоры с Джинни этого не изменят. Эвелин почувствовала, как её гнев окончательно угасает, оставляя лишь пустоту. — Все в порядке, Гермиона. Ты имеешь право на других друзей. Просто… я сегодня не в себе. — Я понимаю. — Я хочу спать, — выдохнула Эвелин. Они переоделись в тишине. Эвелин легла у стенки, свернувшись калачиком и глядя в серые обои. Через минуту она почувствовала, как кровать прогнулась. Гермиона легла рядом, обняла её со спины, положив руку на талию и прижавшись всем телом. В этом жесте была вся их дружба — негласная поддержка, тишина и знание, что они есть друг у друга. Эвелин закрыла глаза, и под мерное дыхание подруги её наконец сморил тяжелый, лишенный сновидений сон.

***

Утро наступило незаметно. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые, пыльные шторы, казался в этом доме чем-то инородным. Он не освещал комнату, а лишь подсвечивал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Эвелин проснулась от странного ощущения: ей было трудно дышать, а на ребрах чувствовалась вполне осязаемая, теплая тяжесть. Она чуть слышно закашлялась и попыталась повернуть голову. В лицо тут же ткнулись пушистые каштановые волосы. Гермиона лежала сверху, обхватив подругу руками и ногами, словно живой замок, и во все глаза смотрела на неё, явно боясь пропустить момент её пробуждения. — Черт возьми, Гермиона, — прохрипела Эвелин, чувствуя, как лицо расплывается в сонной улыбке. — Слава богу, сейчас не ночь, иначе я бы решила, что на меня напал дементор. Гермиона заливисто рассмеялась, этот звук в стенах мрачного дома прозвучал непривычно ярко. Она мгновенно отстранилась, вскочила на ноги и начала ритмично хлопать в ладоши, пританцовывая на месте. — С днем рождения, Эвелин! С днем рождения! — воскликнула она и, не дав подруге опомниться, снова бросилась на кровать, заключая её в объятия, от которых в ушах зазвенело. «Точно... день рождения...» — Эвелин замерла. После кошмара в Министерстве, после похорон надежд и вчерашнего визита в комнату Сириуса, дата 21 июня совершенно стерлась из её памяти. Она приподнялась на локтях, щурясь от света. — Спасибо, Гермиона... — выдохнула она, всё еще пребывая в легком шоке. — Тебе уже целых семнадцать! — Гермиона сияла так, будто это был её собственный праздник. — Да... — Эвелин потянулась, чувствуя, как суставы отзываются привычным хрустом. — Только вот по ощущениям мне все сорок. Минимум. Гермиона шутливо закатила глаза и, схватив Эвелин за руку, потянула её к краю кровати. — Хватит ворчать, именинница. У меня для тебя кое-что есть. Гермиона вытащила из-под кровати массивную коробку, обтянутую темно-синей бумагой с серебряными звездами. Когда она опустила её на одеяло, кровать ощутимо прогнулась. — Ого... Гермиона, ты туда засунула все свои книги? Она очень тяжелая. — Просто открой её! — подруга буквально подпрыгивала от нетерпения. Эвелин осторожно потянула за ленту. Внутри оказалось столько свертков, что коробка напоминала бездонную сумку. Сверху лежал изящный футляр из темного дерева. Открыв его, Эвелин ахнула. Это был профессиональный набор по уходу за метлой высшего класса. Она коснулась пальцами серебряных ножниц — они были настолько острыми и блестящими, что в них отразились её удивленные глаза. Банка фирменной полироли пахла хвоей и пчелиным воском. — Это чтобы ты всегда летала быстрее всех, — прошептала Гермиона, внимательно следя за реакцией подруги. Эвелин подняла на неё взгляд, полный благодарности. Для неё, которая находила покой только в небе, этот подарок был бесценным. Следом Эвелин достала стопку книг. Гермиона не была бы собой, если бы не подарила знания. Книги были тяжелыми, в кожаных переплетах: «Древние защитные плетения», «Энциклопедия контрзаклятий» и редкое издание «Тайная магия чувств и разума». — Я подумала, что нам нужно быть готовыми ко всему, — серьезно пояснила Гермиона. Затем из недр коробки появилось новое перо. Оно было длинным, с изумрудным отливом и идеально сбалансированным утяжеленным наконечником. Эвелин провела им по руке — ворсинки были мягкими, как шелк. Её старое перо уже давно превратилось в огрызок, и этот подарок был как нельзя кстати. А на самом дне лежали горы коробочек с «Берти Боттс» и пастилками «Друбблс». Эвелин отложила всё в сторону и порывисто обняла подругу. — Спасибо, Гермиона... я даже не знаю, куда это всё ставить в этой пыльной конуре, но это потрясающе. В дверь негромко, но ритмично постучали. — Входите! — крикнула Гермиона. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились Рон и Гарри. У обоих были заговорщицкие лица и яркие пакеты в руках. Гарри, не говоря ни слова, бросился к Эвелин и обнял её так крепко, что она едва не задохнулась в очередной раз за это утро. — С днем рождения, Эвелин! — он отстранился, его глаза светились теплотой, которой так не хватало в последнее время. — Вы сегодня сговорились меня придушить? — рассмеялась она, принимая поздравления от Рона, который неловко поцеловал её в щеку. Сначала она открыла подарок от Рона. Там была целая лавина сладостей: шоколадные лягушки, сахарные перья и даже огромная шоколадная скульптура в виде гиппогрифа. Но в глубине пакета лежала запечатанная коробка. Эвелин сорвала обертку и замерла. — Волшебные шахматы... Фигурки были вырезаны из обсидиана и белого мрамора. Едва крышка открылась, черный конь сердито заржал и начал бить копытом, а белый король поправил корону и неодобрительно посмотрел на Эвелин. — Я помню, ты говорила, что твои старые шахматы пропали у Дурслей, — Рон довольно ухмыльнулся. — Теперь тебе придется играть со мной каждый вечер, чтобы я не расслаблялся. Эвелин крепко обняла его. Она и забыла, что когда-то упоминала об этой потере, и то, что Рон запомнил, тронуло её до глубины души. Настал черед подарка от Гарри. Эвелин достала из пакета небольшой бархатный мешочек. Внутри лежал браслет. Это была удивительная работа: тонкие серебряные нити переплетались в сложный узор, в который были вплетены крошечные кабошоны лазурита. — Я сам его делал, — Гарри чуть покраснел. — Ну, то есть, отливал основу и плел... Римус помог мне наложить защитные чары. Он будет немного согревать, если тебе станет холодно или... если станет страшно. Браслет лег на бледное запястье Эвелин как влитой. Синие камни на фоне её кожи казались частичками ночного неба. Вторым подарком от Гарри был ежедневник. Его обложка была обтянута мягкой темно-коричневой кожей, а страницы были цвета топленого молока — плотные и абсолютно чистые. — Твой старый ежедневник закончился. — Улыбнулся Гарри. — Я видел, как ты пыталась впихнуть записи о снах на последние поля. Эвелин смотрела на свои подарки, разложенные на одеяле, на своих друзей, которые сидели вокруг неё в этой мрачной комнате, и впервые за долгое время пустота внутри неё начала заполняться теплом. Они были её семьей. Настоящей. И ради этого чувства стоило просыпаться, даже если мир вокруг лежал в руинах. — Спасибо вам... всем вам, — голос Эвелин чуть дрогнул. Она обняла Гарри, чувствуя, как браслет на её руке излучает едва заметное, успокаивающее тепло. Это было начало её совершеннолетия — горькое, тяжелое, но освещенное любовью тех, кто остался рядом. — Ну всё, всё! — воскликнула Гермиона, прерывая момент нежности в спальне. — Хватит сидеть в пижамах, нам нужно спускаться вниз. Там тебя уже все заждались! Эвелин не успела ничего ответить. Гермиона, охваченная необъяснимым восторгом, схватила её за руку и буквально потащила к выходу. Гарри и Рон, переглядываясь и посмеиваясь, пошли следом. На лестнице Рон не выдержал и расхохотался, глядя, как Гермиона тянет упирающуюся Эвелин, чьи ноги всё еще немного заплетались после сна. — Гермиона, клянусь, ты рада больше меня! — смеясь, воскликнула Эвелин. — Я же так свалюсь с лестницы и встречу совершеннолетие в обнимку с подставкой для зонтов! Гермиона лишь звонко рассмеялась в ответ, не сбавляя темпа. Они миновали мрачный коридор первого этажа и подошли к дверям столовой. Гермиона торжественно распахнула их, и Эвелин замерла на пороге. Комната, которая вчера казалась склепом, преобразилась до неузнаваемости. Потолок был затянут магической дымкой, в которой плавали крошечные золотистые огоньки, похожие на светлячков. Вдоль стен висели растяжки, которые переливались всеми цветами радуги, складываясь в надпись: «С днем рождения, Эвелин!». Стол ломился от угощений, а в воздухе витал аромат ванили и корицы. Молли Уизли тут же подлетела к ней, сияя от счастья. — Ох, Эвелин, дорогая! — она крепко прижала девушку к себе. — С днем рождения! Ты совсем взрослая! Артур Уизли подошел следом, его лицо светилось доброй улыбкой. Он обнял Эвелин по-отечески, чуть похлопав по спине. — Поздравляю, Эвелин. Желаю тебе сил и мужества. Ты — часть нашей семьи, помни об этом. Затем настала очередь Римуса. Он подошел медленно, его взгляд был мягким и глубоким. Когда он обнял её, Эвелин на секунду прикрыла глаза, вдыхая его родной запах. Ей до безумия хотелось не отпускать его, остаться в этих объятиях навсегда, спрятавшись от всего мира. Но он осторожно отстранился, оставив лишь тепло рук на её плечах. — Время подарков! — весело объявила Молли. В этот момент раздался громкий хлопок, заставивший всех вздрогнуть. Прямо посреди комнаты материализовались Фред и Джордж. — Кто тут у нас стал совсем большой? — в унисон крикнули они, заставляя Эвелин вздрогнуть от неожиданности. Они по очереди обняли её, и Джордж тут же всучил ей увесистый пакет. — Осторожно, там может что-то взорваться... от радости! — подмигнул Фред. — Фред! Джордж! Не пугайте её! — шикнула на них Молли, но близнецы лишь рассмеялись. Эвелин подошла к столу, где уже лежала горка свертков. Ей стало немного неловко под взглядами всех присутствующих, но она смущенно улыбнулась. Первым делом она открыла пакет от близнецов. Как и ожидалось, там было всё богатство из магазина «Всевозможные волшебные вредилки»: несколько любовных напитков, много порошков мгновенной тьмы и куча других сладостей, которые стоили целое состояние. — Это было очевидно, — рассмеялась Эвелин, искренне благодаря их. — Кажется, мне хватит сахара до следующего года. Затем Молли вручила ей подарок от неё и мистера Уизли. В коробке лежал мягкий шерстяной свитер густого изумрудного цвета с аккуратно вышитой буквой «Э». — Это на зиму, чтобы ты не мерзла в замке, — пояснила Молли. Вторым подарком был длинный, теплый шарф в красно-золотых тонах Гриффиндора. — Спасибо огромное, — Эвелин прижала свитер к себе. — Я обязательно буду его носить. Вдруг в комнате стало тише. Молли обвела всех присутствующих серьезным взглядом, и веселье на лицах ребят немного поутихло. Эвелин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Молли отошла к дальнему углу стола и взяла что-то длинное, завернутое в грубую упаковочную бумагу. Предмет был около метра в длину, тонкий, но ощутимо тяжелый. Молли положила его на стол прямо перед Эвелин. Она непонимающе посмотрела на друзей, а затем дрожащими пальцами начала срывать обертку. Из-под бумаги показалось полированное дерево и идеально подогнанные прутья. — Это... метла? — выдохнула Эвелин. — «Молния»? Она замерла, глядя на великолепную метлу, о которой мечтал каждый ловец в мире. Гарри подошел ближе, положив руку ей на плечо. — Это же просто чудесный подарок... — прошептала Эвелин, не веря своим глазам. — Но от кого? Артур Уизли неловко прокашлялся и отвел взгляд. Гарри потянулся к прутьям, вытащил из них небольшую записку и протянул её Эвелин. Та взяла пергамент, её сердце забилось где-то в горле. «Моя дорогая Эвелин. Сегодня тебе семнадцать. Ты стала совсем взрослой, и я так горжусь тем, в какую девушку ты превращаешься. Помни, что небо — это единственное место, где нет границ. Летай быстро, живи ярко. Я очень сильно тебя люблю. Твой Сириус». Удар. Эвелин почувствовала, как в горле встал болезненный ком. Глаза мгновенно защипало. Она до боли сжала записку в руке, пытаясь подавить рвущийся наружу всхлип. — Сириус приготовил этот подарок за несколько дней до... — голос Молли дрогнул. — Он очень хотел вручить тебе её сам, Эвелин. Тишина стала давящей. Чтобы спасти ситуацию и не дать празднику превратиться в поминки, Римус громко прокашлялся. — Настало время торта! — объявил он, подгоняя всех к столу. Эвелин быстро смахнула одинокую слезу, которая всё же успела скатиться по щеке, и спрятала записку в карман штанов. Римус подошел к ней, помог бережно отложить метлу в сторону и, мягко положив руку ей на спину, усадил за стол. Его касание было твердым и успокаивающим, словно он говорил: «Я здесь, я держу тебя». Молли вынесла огромный торт, утыканный горящими свечами. Она поставила его перед Эвелин. — Загадывай желание, милая, — шепнула она. Эвелин посмотрела на пляшущие огоньки. Она закрыла глаза. В этот момент она не думала о славе или богатстве. Она загадала, чтобы всё закончилось, чтобы все, кто сидит за этим столом, остались живы. Но в самой глубине души билось еще одно, сокровенное желание: чтобы человек, чья рука только что касалась её спины, никогда не исчезал из её жизни. Чтобы он всегда был её якорем, её светом в этой наступающей тьме. Она набрала в легкие воздуха и одним выдохом погасила все свечи. Комната утонула в аплодисментах. Празднование затянулось до самого вечера. В этот день всё внимание, вся любовь и тепло дома были сосредоточены на Эвелин. Слева от неё примостилась Гермиона, которая, кажется, поставила себе целью побить рекорд по количеству объятий в минуту — она то и дело притягивала подругу к себе, замирая так на несколько секунд, словно проверяя, не исчезла ли та. Гарри устроился чуть позади, на стуле, втиснутом между ними двумя. Он выглядел умиротворенным, его рука иногда ложилась на спинку стула Эвелин, давая ей негласную поддержку. Рон же, верный себе, курсировал вокруг стола, периодически «совершая налеты» на тарелки с закусками и торт. — Рон, ты лопнешь, — смеясь, заметила Эвелин, когда он в третий раз потянулся за куском пирога с патокой. — Сегодня твой день рождения, Эвелин, я праздную за всех! — прошамкал он с набитым ртом. Взрослые пили вино, и атмосфера становилась всё более расслабленной. Молли торжественно вручила Эвелин целую бутылку эльфийского вина — подарок «на будущее», но Эвелин, подмигнув друзьям, начала втихаря разливать его по их бокалам под столом. — Эй, — прошептала Гермиона, когда Эвелин плеснула ей в кубок, — нам же нельзя! — Да брось, Гермиона, — Гарри уже прихлебывал свое, — сегодня даже Снейп бы нам разрешил. Ну, или просто сделал вид, что не заметил. — Только не говорите Молли, — Эвелин хихикнула, чувствуя, как от первого же бокала щеки начали приятно гореть. Она то и дело бросала взгляды на Римуса. Каждый раз, когда их глаза встречались, он тепло улыбался ей и едва заметно подмигивал, отчего Эвелин тут же смущалась и опускала голову, пряча улыбку. К вечеру, когда несколько бутылок были допиты, а разговоры стали громче, Эвелин почувствовала приятную легкость. Алкоголь расслабил натянутые нервы, стер из памяти вчерашнюю боль. Гермиона, несмотря на то что её глаза подозрительно блестели, а голос стал чуть выше, всё еще пыталась контролировать ситуацию, хотя сама то и дело спотыкалась на ровном месте. — Пошли гулять? — внезапно предложил Рон. — Тут так душно, я больше не могу. Ребята, улучив момент суматохи, когда Молли и Артур заспорили о чем-то с Грюмом, проскользнули к дверям. Эвелин на секунду задержалась в проеме. Она обернулась и встретилась взглядом с Римусом. Она подняла два пальца, имитируя идущего человечка, и указала на дверь. Римус беззвучно рассмеялся, покачал головой и одними губами произнес: «Аккуратнее». Эвелин кивнула, чувствуя, как сердце радостно подпрыгнуло, и выбежала вслед за друзьями. Ночной Лондон встретил их прохладой и мягким светом фонарей. Легкий ветер обдувал разгоряченные лица, еще больше опьяняя свободой. — Боже, как хорошо! — крикнула Эвелин, раскинув руки. Они бежали по пустынным тротуарам, смеясь без причины. — Эвелин, теперь ты официально взрослая! — кричал Гарри, пытаясь её догнать. — Какие планы на завоевание мира? — Для начала — не упасть в эту лужу! — отозвалась она, перепрыгивая через препятствие. Они гуляли около часа, забредая в тихие переулки и обсуждая всякую ерунду, стараясь не касаться темы войны и Министерства. Это был их час — час обычных подростков, у которых просто хорошее настроение. Когда они вернулись, в доме всё еще царило оживление. Казалось, их отсутствия никто не заметил, кроме Фреда. Фред, отпивая из очередного стакана, подмигнул Эвелин и выразительно кивнул в сторону кухни, одними губами показывая, что «расскажет маме». Эвелин, недолго думая, показала ему средний палец. Фред театрально охнул, прижал руку к груди, изображая глубочайшее оскорбление, и чуть не выронил стакан. Эвелин расхохоталась. Вскоре все начали расходиться. Все еще раз поздравили Эвелин. Римус, чуть пошатываясь от выпитого, что было для него редкостью, наклонился к самому её уху. Его теплое дыхание опалило кожу, заставив Эвелин замереть. — Зайди ко мне потом, — прошептал он, обдав её запахом вина и шоколада. Эвелин едва заметно кивнула, чувствуя, как внутри всё затрепетало. Римус ушел вслед за Артуром и Молли. Фред и Джордж, уже изрядно «веселые», подошли к ней напоследок. — Наша именинница! — крикнул Джордж. Они встали по обе стороны от неё и с такой силой одновременно поцеловали её в щеки, что Эвелин чуть не потеряла равновесие. Все в комнате разразились хохотом. — Ну всё, пошли к нам, — скомандовала Гермиона, которая уже с трудом держала вертикальное положение. Друзья решили продолжить посиделки в комнате девочек. Подъем по лестнице стал настоящим испытанием. Гермиона героически пыталась поддерживать то Рона, то Гарри, которые постоянно норовили зацепиться за ковер. — Завтра… ик… у кого-нибудь еще есть день рождения? — пробормотал Рон, растянувшись на ковре. Все дружно расхохотались. Кое-как они заставили себя сесть в круг прямо на полу. Рон с заговорщицким видом вытащил из-за пазухи бутылку вина. — Стащил у родителей, пока Грюм их отвлекал своими историями, — гордо объявил он. Гарри и Эвелин во все глаза смотрели на него. Даже Гермиона, вместо того чтобы ругаться, прыснула в кулак. — Рон, ты преступник! — Гарри похлопал его по плечу. Рон зубами вытащил пробку и приложился к горлышку. — Эй, эй! — Гарри в шутку бросился отбирать бутылку. — Нам оставь! Он вырвал бутылку так резко, что вино пролилось Рону на подбородок и рубашку. Эвелин и Гермиона залились таким громким смехом, что им пришлось зажать рты подушками, чтобы не разбудить весь дом. В комнате пахло праздником, украденным у войны вином и той самой нерушимой дружбой, которая была сильнее любого страха. Эвелин сидела в кругу друзей, чувствовала тепло браслета на руке и знала, что сейчас она была бесконечно счастлива здесь. Гермиона, чьи движения стали непривычно размашистыми, выудила откуда-то четыре чашки. Рон, прищурив один глаз, чтобы горлышко бутылки не двоилось, торжественно разлил вино. Эвелин, не раздумывая, осушила свою порцию залпом. Терпкая жидкость обожгла горло, и мир вокруг окончательно потерял четкие контуры, превращаясь в уютное, теплое марево. В разгар веселья, когда бутылка, «одолженная» Роном у родителей, уже наполовину опустела, а комната девочек наполнилась хаотичным смехом и запахом шоколадных лягушек, в окно неожиданно постучали. Резкий, дробный звук заставил всех вздрогнуть. — Это что, Грюм решил проверить, не слишком ли мы громко дышим? — икнув, предположил Рон. Эвелин, чья голова сейчас напоминала тяжелый, медленно вращающийся шар, с трудом поднялась с кровати. — Это моя… моя сова, — пробормотала она. Её походка была далека от идеала. Эвелин шла к окну, смешно расставляя ноги для устойчивости, словно моряк во время шторма. Пол под ней коварно кренился то влево, то вправо. На полпути она едва не задела стопку книг Гермионы, изящно вильнув бедрами в последний момент, что вызвало одобрительный свист Рона и смешок Гарри. Дойдя до подоконника, она оперлась на него обеими руками, тяжело дыша, будто пробежала марафон. Сипуха нетерпеливо ухнула. Эвелин дрожащими пальцами отвязала от её лапки три небольших конверта. Вернувшись к ребятам — на этот раз по прямой, но очень медленно, — она со вздохом села на ковёр и начала по очереди вскрывать письма. Чтобы буквы не расплывались, ей пришлось зажмурить левый глаз и максимально приблизить пергамент к лицу. Письмо было написано на яркой, слегка пахнущей мятой бумаге. Почерк был легким и летящим, со странными закорючками на концах слов. «Дорогая Эвелин! Поздравляю тебя с днем рождения! Надеюсь, твой дом сегодня не атакуют мозгошмыги — в старых зданиях их всегда в избытке, особенно там, где много грустных воспоминаний. Я очень тебя люблю и уже скучаю по нашим прогулкам у озера. Без тебя всё кажется немного более серым, а небо — не таким глубоким. Береги себя. Твоя Полумна». Эвелин тихонько рассмеялась. На душе стало тепло, словно она выпила еще один бокал вина. Она представила Полумну, которая наверняка сейчас читает «Придиру» вверх ногами. — Она такая… такая Полумна, — прошептала Эвелин, прижимая письмо к груди. Следующее письмо было от Невилла. Пергамент был слегка помят, а на углу виднелось зеленое пятнышко — видимо, след от сока какого-то растения. «Привет, Эвелин! С днем рождения! Я долго думал, стоит ли писать, но потом решил, что это будет неправильно — не поздравить друга. Надеюсь, ты хорошо справляешься после всего, что было в Министерстве. Ты очень смелая, правда. Я бы хотел подарить тебе что-то из оранжереи, но совы плохо переносят кактусы. В общем, будь счастлива. Жду встречи в поезде! Твой Невилл». — О-о-о, Невилл такой милый, — протянула Гермиона, заглядывая в письмо через плечо Эвелин. — Он чудо, — согласилась Эвелин, чувствуя приятное покалывание в глазах. Этот неловкий и искренний жест тронул её больше, чем она ожидала. Следующий конверт отличался от остальных. Плотная, дорогая бумага цвета слоновой кости, запечатанная каплей зеленого воска с гербом Малфоев. Эвелин на мгновение замерла, её пальцы задрожали чуть сильнее. Они всё ещё были в ссоре, но это письмо… оно было здесь. Она вскрыла его. Запах дорогого одеколона и пергамента ударил в нос. «Еще один год, Эвелин. На твоем месте я бы не радовался старению, но, учитывая твое происхождение, полагаю, для тебя это достижение. В Мэноре сейчас невыносимо скучно. Сады пустуют, и даже павлины кажутся какими-то облезлыми. Не вздумай натворить глупостей этим летом, мне не хотелось бы начинать учебный год с чтения некрологов в "Пророке". Нам нужно будет поговорить в сентябре. Серьезно поговорить. До встречи. Д.М.» Эвелин перечитала письмо трижды. Её пьяный мозг пытался продраться сквозь холодный и надменный тон Слизерина. «Мэнор пустует» — на его языке это означало, что ему одиноко без неё. «Нам нужно поговорить» — он не готов её отпускать. Она почувствовала, как к горлу подступил комок. Несмотря на всю его колкость, в этих строках сквозила странная, скрытая нежность, которую Драко никогда бы не признал вслух. Он скучал. Ребята сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу. Рон то и дело заваливался плечом на Гарри, а тот лишь хихикал, пытаясь удержать равновесие. — А помните… — Рон икнул и расплылся в глупой улыбке, — помните, как на первом курсе мы думали, что Гермиона — это ожившая энциклопедия? А она просто… просто очень громко читает! — Я не громко читаю! — Гермиона шутливо толкнула его в бок, едва не опрокинув его чашку. — Я просто… делюсь знаниями с теми, кто обделен ими с рождения! Все четверо разразились хохотом. Смех был беспричинным, громким и до слез заразительным. Эвелин чувствовала, как её голова становится легкой, словно воздушный шар. Она положила голову на плечо Гарри, чувствуя грубую ткань его праздничной мантии. — Эвелин, ты теперь взрослая, — Гарри легонько подтолкнул её локтем. — Теперь ты можешь… ну, официально делать глупости. — Я и так их делаю, — пробормотала она, рассматривая свои пальцы, которые казались ей сейчас невероятно длинными. Разговор плавно и хаотично перетек на тему любви. Под влиянием алкоголя барьеры рушились. Они обсуждали, кто кому нравится в Хогвартсе, вспоминали неловкие взгляды в коридорах и первые симпатии. — Вот я уверен, — Рон нравоучительно поднял палец, хотя тот упорно смотрел куда-то в сторону окна, — что Гермиона, например, никогда бы не осмелилась поцеловать девушку. Она слишком… правильная. Слишком «по учебнику». Гермиона замерла. Её глаза опасно блеснули, а на губах появилась игривая, совершенно не характерная для неё усмешка. Она подалась вперед, глядя Рону прямо в глаза. — Ты уверен? — спросила она низким, непривычным голосом. Рон самоуверенно кивнул, хотя его взгляд немного поплыл. Гермиона не раздумывая обхватила лицо Эвелин ладонями. Эвелин не успела даже моргнуть, как Гермиона потянула её к себе и припала к её губам. Это не был короткий девичий чмок — это был долгий, глубокий поцелуй, пахнущий вином и клубничными леденцами. Когда Гермиона наконец отстранилась, она тяжело дышала, а её щеки пылали. Эвелин сидела совершенно сбитая с толку. Гарри рассмеялся, хотя в его глазах читалось крайнее удивление. Рон же просто замер с открытым ртом. Его лицо в этот момент было настолько комичным, что Гермиона, глядя на него, согнулась пополам от хохота. — Ну что, Уизли? — выдавила она сквозь смех. — Всё еще «по учебнику»? Рон только и смог, что невнятно пробормотать: «Ну… это… технически… засчитано». Эвелин, чувствуя, что земля под ней начинает слегка покачиваться, наклонилась к уху Гермионы. — Я… я пойду к Римусу, — шепнула она. Гермиона, отпивая из кружки, сначала понимающе кивнула, её глаза лукаво заблестели. Но внезапно в ней включилась «старая добрая Гермиона». Она резко перехватила руку Эвелин, сжав её пальцы почти до боли. — Эвелин, слушай меня внимательно, — её голос стал серьезным, несмотря на хмель. — Иди, но… не вздумай ничего вытворять. Ты пьяна, он, скорее всего, тоже… Не смей прыгать к нему в постель сегодня, поняла? Будь осторожна. Не делай того, о чем завтра пожалеешь. Эвелин ахнула, почувствовав, как лицо обдало жаром. — Гермиона! Я… я всё понимаю, — пробормотала она, хотя уверенности в голосе было мало. Она кое-как поднялась на ноги. Гарри и Рон уже были «не в себе» — они пытались построить башню из пустых коробок от сладостей, периодически заваливаясь друг на друга. Эвелин тихо выскользнула из комнаты. Эвелин закрыла за собой дверь и шум смеха Гарри и Рона мгновенно приглушился, сменившись тяжелой, ватной тишиной коридора. Стены дома казались живыми — они медленно покачивались в такт её шагам. Алкоголь окончательно взял верх над телом: ноги казались чужими, а пол под ними — пружинящим матрасом. Она шла по длинному коридору, придерживаясь одной рукой за стену. Холодные, шершавые обои помогали сохранять ориентацию в пространстве. В окнах отражался далекий свет уличных фонарей, прорезая темноту длинными, косыми полосами, в которых медленно кружилась пыль. Эвелин чувствовала, как горят её щеки, а сердце бьется где-то в самом горле — не то от выпитого вина, не то от предвкушения встречи. Дойдя до двери Римуса, она на мгновение замерла. Голова закружилась особенно сильно, и Эвелин, не рассчитав траекторию, буквально рухнула на дверь всем весом своего тела. Раздался глухой, тяжелый стук — плечо больно ударилось о дерево. Она попыталась выпрямиться, но её ладони словно прилипли к поверхности двери. В следующую секунду опора исчезла. Дверь открылась внутрь, и Эвелин полетела бы лицом вниз, в темноту комнаты, если бы две сильные руки не подхватили её в самый последний момент. — Боже, Эвелин! — Римус негромко рассмеялся, его голос был низким и обволакивающим. Он удержал её, прижимая к себе, и Эвелин на секунду уткнулась носом в его плечо. От него пахло тем самым шоколадом и горьковатым вином. Она просто повисла на его руках, чувствуя, как его тепло проникает сквозь одежду. Римус подхватил её на руки и ногой захлопнул дверь, отсекая их от остального мира. Он перенес её через комнату и бережно опустил в глубокое, обитое бархатом кресло. Эвелин откинула голову на спинку, глядя, как Римус опускается на корточки прямо перед ней. В полумраке его глаза казались темными озерами, в которых плескалось мягкое золото. Он тоже был пьян — его движения были необычайно плавными, а воротник рубашки расстегнут чуть глубже обычного, — но по сравнению с Эвелин он казался воплощением трезвости. — Эвелин… — он положил свои теплые ладони ей на колени. — Скажи мне честно, сколько ты выпила после того, как мы разошлись? — Немножко… — пробормотала она, чувствуя, как губы расплываются в блаженной, глупой улыбке. Римус скептически приподнял бровь, и на его лице появилось выражение смеси беспокойства и забавы. — «Немножко»? Ты едва держишься в кресле. Голова не кружится? — Только если я ею мотаю, — призналась она и тут же мотнула головой, чтобы проверить. Мир совершил кульбит. — Ой. Да, кружится. Но я в пооолном порядке, профессор. Честно. Он вздохнул, и Эвелин увидела, как его взгляд смягчился. В нем было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Да, я вижу твой «полный порядок», именинница. Он встал, подошел к тяжелому дубовому комоду и достал оттуда небольшую бархатную коробочку глубокого синего цвета. Вернувшись, он снова сел перед ней, глядя снизу вверх. — Я решил отдать тебе это сейчас. Хотел сделать это лично, без всей этой суеты внизу, — он сделал паузу, его голос стал чуть тише. — Очевидно, я не предполагал, что буду вручать подарок в такой… специфической обстановке. Но, возможно, так даже лучше. Эвелин попыталась сосредоточиться. Она подалась вперед, пошатываясь, и облокотилась локтем на подлокотник кресла, чтобы не упасть. Дрожащими пальцами она принялась открывать коробочку. Крышка щелкнула, и Эвелин замерла. Внутри, на подложке из черного шелка, лежало кольцо. Оно было массивным, но при этом невероятно изящным. Тонкие серебряные нити, переплетенные в виде терновых ветвей или корней старого дерева, обнимали крупный лунный камень. Камень был необычным: при каждом её движении он менял цвет, переливаясь от молочно-белого до глубокого, мистического ультрамарина. Было ясно, что это старинная работа, в которой чувствовалась тяжесть истории и магии. — Вы серьезно? — выдохнула Эвелин, её пьяный голос дрогнул. — Профессор… оно же… оно выглядит так, будто стоит целое состояние. Люпин едва заметно улыбнулся, его большой палец коснулся её ладони. — Для такой девушки, как ты, Эвелин, нельзя покупать безделушки в лавке на Косой Аллее. Ты заслуживаешь чего-то настоящего. Чего-то, что имеет силу. — Я… я даже не знаю, как реагировать. У меня… слова закончились, — она подняла на него глаза, в которых блестели слезы восторга. — Наденешь? — спросил он, и в его голосе промелькнула хрипотца. Эвелин радостно, почти по-детски, протянула ему левую руку. Римус взял кольцо и, придерживая её пальцы своей горячей ладонью, медленно надел его на средний палец. Холод металла коснулся кожи, но в следующую секунду камень словно согрелся, подстраиваясь под её тепло. Кольцо смотрелось на её руке идеально — оно подчеркивало бледность кожи и тонкость пальцев. Эвелин подняла левую руку, завороженно наблюдая, как лунный камень в серебряных ветвях улавливает скудный свет из окна. Кольцо казалось живым, оно пульсировало на пальце едва уловимым теплом. Но это тепло было ничем по сравнению с тем жаром, который исходил от Римуса, стоявшего в опасной близости. Она медленно опустила руку и снова посмотрела на него. Хмель в её крови требовал действий, стирая последние капли здравого смысла. Эвелин наклонилась, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. Её ладонь, теперь украшенная его подарком, легла на его щеку. Кожа Римуса была горячей, колючей от вечерней щетины, и Эвелин почувствовала, как под её пальцами резко дернулась его челюсть. Она поцеловала его в щеку — медленно, задерживаясь губами у самого уголка его рта. Римус издал звук, похожий на сдавленный рык, и этот звук стал детонатором. Эвелин резко подалась вперед, впиваясь в его губы своими. Это был не просто поцелуй — это была лавина, копившаяся с их последнего поцелуя. Вторую руку она запустила ему в волосы на затылке, притягивая его голову ближе, не давая ни единого шанса на отступление. Римус ответил мгновенно. Его руки, до этого момента осторожные, теперь властно обхватили её за талию. Он приподнял её, заставляя Эвелин буквально прижаться к нему всем телом, и в несколько стремительных шагов донес до стены. Глухой удар спиной о твердую поверхность лишь сильнее раззадорил её. Римус целовал её жадно, почти яростно, его язык настойчиво требовал доступа, и Эвелин охотно подчинялась, отвечая с той же страстью. Она чувствовала вкус вина на его губах и запах шоколада, исходящий от его кожи. Его правая рука скользнула под её свободную рубашку. Эвелин вздрогнула и выдохнула в его губы стон, когда почувствовала его горячие пальцы на своей талии. Он медленно вел ладонью вверх по ребрам, обжигая холодом воздуха и жаром своих прикосновений. Каждое движение было уверенным, собственническим. Он прижал её к стене так плотно, что Эвелин чувствовала каждое движение его тела, его сбившееся, тяжелое дыхание. Римус оторвался от её губ. — Эвелин… — хрипло прошептал он, и её имя в его исполнении прозвучало как молитва и проклятие одновременно. Он спустился ниже, к шее. Его губы были влажными и горячими. Он целовал нежную кожу, оставляя едва заметные отметины, медленно двигаясь к ключице. Одной рукой он удерживал обе её руки над головой, прижимая их к стене, а другой продолжал исследовать её тело. Его пальцы скользнули к поясу её брюк, заставляя сердце Эвелин совершить безумный кульбит. Затем его рука переместилась. Он скользнул ладонью вниз, по её бедру, и Эвелин невольно подалась навстречу этому движению. Его пальцы сжали ткань её брюк на внешней стороне бедра, а затем медленно, с мучительной неспешностью, переползли на внутреннюю сторону. Когда его ладонь коснулась чувствительной зоны у самого верха внутренней части бедра, Эвелин резко выдохнула, её голова откинулась назад, ударившись о стену. — Профессор… — её голос сорвался на хриплый шепот, полный желания. Он поднял голову, глядя ей в глаза. Его зрачки были расширены так сильно, что радужки почти не было видно. В этом взгляде была вся сущность оборотня — первобытная, голодная, лишенная масок. Он снова прильнул к её губам, но теперь поцелуй стал более тягучим, глубоким, исследующим. Его рука на внутренней стороне её бедра чуть сжалась, вызывая у Эвелин новую волну дрожи, от которой подкосились колени. Он продолжал ласкать её, его губы переместились к её плечу, которое он обнажил, потянув за воротник рубашки. Прикосновения становились всё более откровеннее, воздух в комнате казался наэлектризованным до предела. Эвелин чувствовала, что стоит на краю обрыва, и ей безумно хотелось упасть. Но внезапно Римус замер. Его лоб прижался к её плечу, он тяжело и прерывисто дышал, его плечи мелко дрожали от колоссального напряжения. Рука на её бедре замерла, а затем медленно соскользнула вниз. — В этот раз… — его голос был настолько низким и сорванным, что Эвелин едва разобрала слова. — В этот раз ты не сбежишь от меня? Эвелин, чье сознание плыло от алкоголя и небывалого чувственного наслаждения, лишь слабо улыбнулась. Она закусила губу, глядя на него затуманенным взглядом. — Нет… не сбегу. Римус поднял на неё глаза. В них всё еще полыхал огонь, но к нему примешалась железная воля. Он понимал, что они оба слишком пьяны, что завтрашнее утро принесет тяжесть в головах, и он не хотел, чтобы их первый настоящий раз был омрачен хмельным туманом. Он хотел, чтобы она помнила каждую секунду. Он отстранился — всего на шаг, но Эвелин сразу почувствовала холод одиночества. Не давая ей времени возразить, он снова подхватил её на руки. Мир вокруг неё качнулся, потолок и стены поменялись местами. Римус донес её до своей кровати и бережно опустил на прохладные, пахнущие свежестью простыни. Эвелин хотела что-то сказать, потянуть его к себе, но он мягко накрыл её одеялом и коснулся губами её щеки. — Спи, Эвелин, — прошептал он. — Просто спи. Усталость, опьянение и пережитые эмоции навалились на неё неподъемным грузом. Эвелин почувствовала, как её сознание уплывает. Последним, что она запомнила, был холодный блеск лунного камня на её руке и тихий шорох шагов Римуса где-то рядом. Она уснула мгновенно, с улыбкой на губах.