Глава 30: Послевкусие праздника

Послевкусие праздника

Праздник закончился, оставив после себя сияющее кольцо на пальце и внезапную боль в шрамах. Эвелин сталкивается со скрытой ревностью Джинни, но её мысли всё равно возвращаются к профессору Люпину. Откровенный разговор о его истинной сущности стирает последнюю дистанцию между ними, доказывая, что близость душ гораздо сильнее любого проклятия.

      Первое, что почувствовала Эвелин, было не осознание себя, а пульсирующая, тяжелая боль, которая мерно ударяла в виски в такт биению сердца. Сознание возвращалось неохотно, словно продираясь сквозь густой, липкий туман. Каждое мизерное движение головой вызывало волну тошноты, а солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в тяжелых шторах, казался острыми ледяными иглами, вонзающимися прямо в глазные яблоки. Эвелин не решилась открыть глаза сразу. Она прислушалась к ощущениям своего тела. Во рту было сухо и горько, словно она всю ночь жевала старый пергамент. Мышцы ныли — старая боль после падения в Министерстве Магии никуда не делась, она лишь смешалась с новой ломотой от неудобной позы и вчерашнего избытка эльфийского вина. Под собой она чувствовала непривычно жесткий, но качественный матрас и тяжелое одеяло, которое пахло не лавандовым кондиционером Молли, а чем-то совершенно иным. Запах. Эвелин чуть втянула носом воздух. Шоколад, старая бумага и едва уловимый, мускусный оттенок дикого леса. Это был запах Римуса. Глаза распахнулись сами собой, и Эвелин тут же пожалела об этом — комната поплыла, закружилась в безумном вальсе. Она судорожно вцепилась пальцами в простыни, дожидаясь, пока мир замрет. Это была не её комната. Темные дубовые панели на стенах, стеллажи, забитые книгами до самого потолка, и тяжелый письменный стол, заваленный свитками. Она медленно, борясь с тошнотой, повернула голову влево. Римус Люпин сидел в старом, потертом кожаном кресле у окна. В утреннем полумраке его лицо казалось еще более бледным, чем обычно, а глубокие шрамы на щеках выделялись четче. Он был полностью одет в свою привычную, чуть поношенную мантию, и в руках держал увесистый фолиант. Однако он не читал. Его взгляд был устремлен в окно, туда, где за грязным стеклом просыпался туманный Лондон, но мысли явно были далеко отсюда. — Профессор? — её голос прозвучал как надтреснутый шепот, хриплый и слабый. Римус вздрогнул, словно его выдернули из глубокого транса. Он тут же захлопнул книгу и поднялся. Его движения были тихими, почти кошачьими. Он подошел к кровати, и Эвелин увидела в его глазах мягкий, теплый свет, смешанный с легким беспокойством. — С пробуждением, именинница, — тихо произнес он. Его голос, низкий и бархатистый, отозвался приятной вибрацией где-то в груди Эвелин, несмотря на головную боль. — Как ты? Только отвечай честно. Эвелин попыталась сглотнуть, но горло словно склеилось. Она сделала попытку приподняться на локтях, но тут же почувствовала, как содержимое желудка опасно подступило к горлу, а голова стала весить целую тонну. — Такое чувство… — она зажмурилась, пережидая приступ головокружения, — будто меня переехал «Ночной рыцарь». Или два. Профессор, скажите, что я не натворила ничего ужасного? Люпин негромко, очень по-доброму рассмеялся. Этот смех был похож на шелест листвы. — Смотря что ты считаешь ужасным. Ты была… весьма откровенна и очень настойчива в своих желаниях. Но об этом позже. Сначала нужно привести тебя в чувство. Он повернулся к прикроватной тумбочке и взял небольшую стеклянную склянку, наполненную золотистой, слегка дымящейся жидкостью. — Антипохмельное зелье. Мой личный рецепт, усиленный парой ингредиентов для тех, кто не рассчитал силы с эльфийским вином. Попробуй сесть, Эвелин. Он осторожно подложил ей под спину вторую подушку, помогая принять полусидячее положение. Эвелин протянула руку за флаконом, и её пальцы заметно дрожали. Римус не выпустил склянку сразу — он придержал её ладонь своей, помогая стабилизировать руку. Его пальцы были сухими и горячими, и это мимолетное касание заставило Эвелин на мгновение забыть о боли. Она выпила зелье залпом. Вкус был специфическим — смесь жгучего имбиря, горькой полыни и свежей мяты. Жидкость огненным ручейком скатилась по пищеводу, и уже через несколько секунд Эвелин почувствовала, как тяжелый железный обруч, сжимавший её череп, начал медленно разжиматься. Перед глазами прояснилось, а тошнота отступила, оставив лишь легкую слабость. Римус забрал пустой флакон и сел на край кровати, совсем рядом с ней. Он смотрел на неё так внимательно, словно пытался прочитать её мысли. Его рука непроизвольно поднялась, и он мягким, почти невесомым движением убрал спутавшуюся прядь волос с её лица. Его большой палец случайно (или нет?) задел её висок, и в этой простой нежности было столько искренности, что любые мысли о субординации казались теперь нелепыми; он касался её так, словно имел на это полное право, и Эвелин была готова это право ему отдать. — Тебе нужно поспать еще, если хочешь, — сказал он, понизив голос. — Сейчас только половина девятого. Молли еще не начинала греметь посудой на кухне, так что у тебя есть время. Эвелин слабо улыбнулась, глядя в его глаза. В них не было осуждения — только бесконечное понимание. — Нет, если я сейчас снова усну, то проснусь только к следующему дню рождения. Я лучше… я схожу в свою комнату. Мне нужно умыться и переодеться. А потом мы встретимся на кухне, хорошо? Римус кивнул, хотя в его взгляде проскользнуло легкое разочарование, которое он тут же скрыл за вежливой маской. — Как скажешь. Но не спеши вставать слишком резко. Он поднялся и снова протянул ей руку, предлагая опору. Эвелин ухватилась за его ладонь, чувствуя себя невероятно хрупкой. Когда она опустила ноги на пол, коврик под ступнями показался ей зыбучим песком. Ломота в спине, ставшая следствием битвы в Отделе Тайн, напомнила о себе резким уколом. Она невольно вскрикнула и покачнулась, но Римус тут же подхватил её за талию, прижимая к себе, чтобы она не упала. Эвелин постояла так несколько секунд, впитывая его тепло и слушая, как ровно бьется его сердце. Ей не хотелось уходить, но осознание того, что кто-то может зайти в комнату Люпина и найти её здесь, заставило её отстраниться. — Всё в порядке, я справлюсь, — она чуть размяла ноги, чувствуя, как в мышцы возвращается сила. Римус медленно разжал руки, словно нехотя отпуская её. — Иди. Но будь осторожна на лестнице. Ступеньки в этом доме любят менять наклон, когда у кого-то кружится голова. Эвелин кивнула ему на прощание и направилась к двери. Её походка была неуверенной, пошатывающейся. Она шла медленно, аккуратно переставляя ноги, стараясь не задевать мебель. Выйдя в коридор, она еще раз глубоко вдохнула прохладный воздух дома, прежде чем отправиться в хаос, который, она знала, ждет её в комнате девочек. Путь до комнаты девочек казался Эвелин восхождением на Эверест, причем в условиях разреженного воздуха и начинающейся метели. Каждый шаг по скрипучим, изъеденным временем половицам площади Гриммо отзывался в её висках глухим, мерным молотом. Она шла, почти не отрывая руки от стены, чувствуя пальцами шершавость старых обоев. Дом словно дышал вместе с ней: коридоры казались бесконечно длинными, а тени в углах — живыми существами, которые насмешливо переглядывались за её спиной. Остановившись перед дверью своей комнаты, Эвелин на мгновение зажмурилась, пытаясь унять головокружение. Она набрала в легкие побольше воздуха и, собрав остатки воли, толкнула тяжелую створку. Запах ударил в лицо мгновенно — густая, липкая и совершенно невыносимая смесь застоявшегося воздуха, кисловатого аромата пролитого эльфийского вина, приторных ноток шоколадных лягушек и чего-то, что можно было описать только как «праздник, о котором завтра все пожалеют». Эвелин замерла на пороге, едва сдерживая стон, который был наполовину смехом, наполовину жалобой. Картина в комнате была достойна кисти безумного художника. Гермиона, вечно аккуратная и собранная, сейчас являла собой зрелище катастрофическое: она лежала поперек кровати, её ноги в полосатых носках покоились на подушке, а голова свешивалась почти до самого ковра. Её каштановые волосы превратились в гигантское, спутанное гнездо, полностью закрывавшее лицо. Но настоящим эпицентром хаоса были Гарри и Рон. Они спали на полу, прямо посреди комнаты, сплетясь в каком-то нелепом, доверительном клубке. Рон, закинув руку на шею Гарри и уткнувшись носом в его затылок, издавал тихий, посвистывающий храп. Гарри же, лишившись очков, которые сиротливо валялись под кроватью, свернулся калачиком, подложив ладонь под щеку. Между ними гордо возвышалась пустая бутылка, а вокруг, словно конфетти после взрыва, были разбросаны пустые коробки от сладостей. Эвелин на цыпочках, борясь с накатывающей тошнотой, подошла к кровати Гермионы. — Гермиона… Гермиона, проснись, — она осторожно потрясла подругу за плечо. Гермиона издала звук, похожий на протестующее мычание, и попыталась отмахнуться от неё, как от назойливой мухи. — Еще пять минут, профессор Макгонагалл… я допишу эссе… — пробормотала она, не открывая глаз. — Гермиона, вставай, — Эвелин не выдержала и слабо улыбнулась, несмотря на то что от улыбки заныли челюсти. — Скоро миссис Уизли поднимет тревогу. Гермиона наконец разлепила веки. Её взгляд был мутным и совершенно бессмысленным. Она медленно, со скрипом, приподнялась на локтях, издала протяжный, страдальческий стон и тут же схватилась за голову обеими руками. — Ох, Мерлин… Эвелин? Почему комната делает обороты вокруг своей оси? — она с трудом сфокусировала взгляд на поле. — И почему… почему Рон пускает слюни на мантию Гарри у нас в спальне? — Потому что вчера вы решили, что эльфийское вино — это лучший способ отметить мое совершеннолетие, — Эвелин подошла к окну и чуть приоткрыла тяжелую штору. — О-о-о, убери это! — одновременно прозвучало с пола. Гарри и Рон дернулись от полоски света. Гарри судорожно зашарил руками по ковру, его пальцы наткнулись на крошки от печенья. — Очки… где мои очки? Я вижу только огромное рыжее облако, и оно, кажется, пытается меня задушить. — Это моя рука, Гарри, и я не облако, я — живой труп, — прохрипел Рон, пытаясь сесть. Он выглядел так, будто провел ночь в дупле гремучей ивы. — У меня в голове кто-то играет в квиддич… бладжером прямо по вискам. Бум. Бум. Слышите? — Вставайте оба! — Гермиона, несмотря на свой растрепанный вид и бледность, попыталась включить режим старосты, хотя её голос заметно дрожал. — Посмотрите, на что похожа комната! Если Молли зайдет сюда и увидит этот склад пустой тары и вас двоих в обнимку на ковре, нам не поможет даже Дамблдор. — Что вообще произошло? — Гарри наконец водрузил очки на нос и с ужасом уставился на свои руки, которыми он только что обнимал Рона. Он тут же отпрянул, неловко запутавшись в собственных ногах. — Почему мы не у себя? — Потому что вы пели оды Гриффиндору в три часа ночи, — Эвелин присела на край своей кровати, чувствуя, как мир потихоньку замирает. — Рим... профессор Люпин дал мне антипохмельное зелье, оно… оно на кухне, наверное. — Люпин? — Рон поднял на неё подозрительный, затуманенный взгляд. — Рон, просто закрой рот и иди, — Гермиона начала буквально выпихивать парней за дверь. — Нам нужно переодеться и… о боже, просто проветрить помещение! Быстрее! Мальчики, пошатываясь и задевая плечами косяки, вывалились в коридор. Рон на мгновение потерял равновесие и всем весом навалился на Гарри, отчего они оба едва не упали прямо на свою дверь, издав приглушенный стон и тихое ругательство. Гермиона захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Она посмотрела на Эвелин, и её взгляд мгновенно стал острым, пронзительным, несмотря на всё еще красные глаза. — Так, — она начала стаскивать с себя помятую вчерашнюю рубашку, оставаясь в белье. — Пока эти двое не вернулись… Рассказывай. Ты ведь всю ночь была у него, да? Эвелин почувствовала, как щеки начинают гореть. Она подошла к зеркалу, пытаясь расчесать волосы, которые стояли колом и совершенно не поддавались щетке. — Да… я зашла к нему. Я была в таком состоянии, что едва понимала, где верх, где низ. Я даже не помню, как заснула… в смысле, просто провалилась в сон. Гермиона начала натягивать чистый джемпер, но внезапно замерла, словно её поразило заклятие Петрификус Тоталус. Её взгляд зацепился за левую руку Эвелин, которая держала расческу. — Это что у тебя? — голос Гермионы стал на октаву выше, переходя в свистящий шепот. Эвелин недоуменно посмотрела на свою руку. В холодном утреннем свете кольцо вспыхнуло каким-то потусторонним, мистическим огнем. Лунный камень мерцал, переливаясь от молочно-белого до глубокого ультрамарина. Серебряные ветви, казалось, плотнее обхватили её палец. — Кольцо? — она тупо уставилась на украшение. — Откуда у меня коль… И тут всё вернулось. Резкая, обжигающая вспышка памяти. Тепло камина в его комнате. Его серьезный, потемневший взгляд. Холод металла, скользнувшего по её коже, и жар его пальцев, прикоснувшихся к её ладони. — Ох… — Эвелин резко закрыла рот рукой, её глаза округлились так, что стали похожи на два галеона. — Ох, Мерлин! Гермиона, забыв про джемпер, который наполовину запутался у неё на голове, очень смешно повторила её жест — она тоже прижала ладонь к губам, выпучив глаза от невероятного удивления. — Он подарил тебе кольцо?! — переспрашивала она, боясь сорваться на крик. Эвелин часто-часто закивала, её сердце начало колотиться в ребра, как пойманная птица. Она смотрела на подарок, не веря, что это происходит наяву. — Да… вчера… ночью. Я… я теперь вспоминаю. Он сказал, что я заслуживаю чего-то настоящего. Чего-то, что имеет силу. Гермиона вдруг тихо рассмеялась, её лицо расслабилось, а в глазах заплясали искры восторга. — Ну, ладно хоть не на безымянный палец! — выпалила она. Эвелин тут же густо покраснела, уткнувшись лицом в ладони, и рассмеялась вместе с ней. Это была смесь чистого смущения, радости и абсолютного безумия. — Черт, Гермиона! Боже… он правда подарил его мне. Оно такое… оно кажется древним. И очень дорогим. Гермиона подошла к ней, взяла её за руку и мягко усадила на кровать. Весь её скептицизм и похмельное состояние улетучились, осталось только жадное девичье любопытство. — Так, — она заглянула Эвелин прямо в глаза, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Что еще было? Эвелин, я сгораю от нетерпения! Рассказывай всё по порядку. Эвелин замолчала. Она смотрела на свои колени, и её взгляд стал отрешенным, туманным. В голове, словно вспышки молнии в ночную грозу, начали проявляться образы. Вот он сидит перед ней совсем близко, загораживая собой свет… вот она целует его в щёку в знак благодарности… а вот…Эвелин резко охнула, её тело пробила дрожь, и она во все глаза уставилась на Гермиону. Та, видя такую бурную реакцию, сама изменилась в лице. Она приложила руку ко рту, потом резко убрала её, положила свою ладонь на колено Эвелин и, заглядывая ей под ресницы, спросила: — Переспали? Эвелин замахала руками так сильно, будто отгоняла рой бешеных пикси. — Черт возьми, Гермиона, боже! Конечно нет! Гермиона шумно, с явным облегчением выдохнула, её плечи опустились. — Слава богу. Я уж подумала… — Но… — Эвелин закусила губу, чувствуя, как лицо пылает жаром, а в животе снова завязывается тугой узел. — Но всё было… очень, очень близко. Гермиона снова подалась вперед, едва не свалившись с кровати. Эвелин начала рассказывать, её голос дрожал, а воспоминания становились всё более осязаемыми. Она описывала, как он прижал её к стене, как его дыхание обжигало её кожу, как его губы исследовали её шею и ключицы. Она старалась говорить завуалированно, упуская самые интимные моменты — например, то, как его рука скользнула по внутренней стороне её бедра, вызывая волну дрожи. — Он… он был совсем другим, Гермиона, — шептала Эвелин, теребя край одеяла. — Не тем профессором, который объясняет нам защиту от темных искусств. Гермиона слушала, затаив дыхание, её глаза сияли первозданным шоком. Она была в настоящем ступоре. Для неё Римус Люпин всегда был эталоном академической сдержанности, мягкости и мудрости. Услышать о том, что их тихий, вечно усталый профессор может превращаться в такого страстного и напористого мужчину, было выше её понимания. Но, глядя на кольцо и на пылающее лицо Эвелин, она понимала: этой ночью в доме правила не логика, а нечто гораздо более древнее и мощное. Эвелин перевела дух, пытаясь унять бешеное сердцебиение после своего признания о Римусе. Она откинулась на подушки, чувствуя, как прохладная ткань простыней немного остужает её пылающие щеки. — Гермиона… — Эвелин повернула голову к подруге, щурясь от света. — А что вообще здесь происходило вчера? Ну, до того, как я ушла к нему? У меня в голове какой-то сумбур… помню вспышки, ваш смех, какие-то дурацкие шутки Рона, но общая картина расплывается. Гермиона, которая всё еще сидела в одном джемпере, подтянула колени к подбородку и задумчиво прикусила губу. — Ох, это был настоящий хаос, — она слабо улыбнулась, глядя в пустоту. — Сначала мы просто пили то вино. Оно оказалось гораздо крепче, чем мы думали. Мы сидели прямо на полу, Гарри травил какие-то байки из Дадлиного детства, Рон пытался жонглировать шоколадными лягушками… А потом, — Гермиона на мгновение замялась, — потом мы стали говорить о любви. Эвелин невольно прыснула, вспомнив один очень яркий момент. — Да, я припоминаю! Я же начала что-то болтать про Римуса, да? Помню, как ты набросилась на меня и буквально зажала мне рот ладонями, чтобы я не сболтнула лишнего при парнях. — Ещё бы! — Гермиона рассмеялась, прикрыв лицо рукой. — Ты была готова выложить всё — от цвета его глаз до формы его шрамов! А Рон еще пытался оттащить мои руки от твоего лица, крича, что «именинница имеет право на свободу слова». — Точно, — Эвелин хихикнула, чувствуя, как к горлу подкатывает тепло от этих воспоминаний. — Было весело. Но потом… кажется, всё стало еще страннее? Гермиона вдруг замолчала. Её лицо приняло странное выражение — смесь прищура и глубокой задумчивости. Она медленно повернулась к Эвелин. — Знаешь… я сейчас вспомнила одну деталь. Рон… кажется, Рон сказал, что я «слишком правильная» и что я никогда в жизни не смогла бы поцеловать девушку. Что это… ну, не в моем духе. Эвелин замерла. Она внимательно смотрела на Гермиону, и медленно, секунда за секундой, на её лице начало проступать выражение абсолютного, чистейшего удивления. Рот Эвелин непроизвольно приоткрылся. Гермиона смотрела на неё в ответ, и вдруг её брови взлетели вверх. Она резко прижала обе ладони ко рту, её глаза расширились до предела. — О боже… — пробормотала она сквозь пальцы. Они обе застыли на несколько секунд, глядя друг на друга в полном шоке, а затем одновременно взорвались приступом истерического, хмельного смеха. Они повалились на кровать, задыхаясь от этой нелепости. — Мы что… мы поцеловались?! — вскрикнула Гермиона, снова закрывая рот рукой, будто пытаясь спрятать этот факт. Эвелин кивнула, смущенно рассмеявшись и закрыв лицо руками так, что были видны только её красные уши. — Кажется, да! Кошмар, Гермиона, что с нами было? Это всё проклятое вино Рона! Гермиона перестала смеяться и на мгновение замерла. Она задумчиво провела кончиком языка по нижней губе, словно пробуя воспоминание на вкус. — Ну… — она посмотрела на Эвелин лукаво и как-то очень по-женски. — Вообще-то мне даже понравилось. Эвелин замерла, её руки медленно сползли с лица. Она во все глаза уставилась на этот жест — на то, как Гермиона облизнула губы, и на её вызывающе-честный взгляд. — Понравилось? — переспросила она. Гермиона не выдержала её взгляда и снова рассмеялась, пихнув Эвелин плечом. — Ну правда понравилось, что в этом такого? У тебя очень мягкие губы, Эвелин! И вообще, это было… ну, по-другому. Не так, как с парнями. Эвелин, всё еще смеясь, покачала головой, чувствуя, как неловкость окончательно сгорает в их общей честности. — Да нет, ничего… — она улыбнулась, глядя в потолок. — Мне, вообще-то, тоже. Они снова переглянулись и зашлись в новом приступе смеха, понимая, что это лето на площади Гриммо окончательно стерло все границы их привычного мира. Теперь у них на двоих был не только секрет о Римусе, но и этот странный, сладкий момент, который навсегда останется между ними. Лестница скрипела под их осторожными шагами, словно жалуясь на тяжесть их общих секретов. Эвелин и Гермиона спускались медленно, стараясь не делать резких движений. В воздухе уже поплыл густой аромат жареного бекона, крепкого чая и свежеиспеченного хлеба — запахи, которые в обычный день вызвали бы восторг, но сегодня казались слишком агрессивными для их чувствительного обоняния. Когда они зашли в столовую, там уже кипела жизнь. Взрослые — Артур Уизли, Кингсли, Люпин и Грозный Глаз Грюм — о чем-то негромко переговаривались. Но внимание Эвелин сразу привлекли близнецы. Фред и Джордж сидели за столом, и вид у них был такой, будто их всю ночь гоняли по полю для квиддича без метел. Волосы всклокочены, глаза красные и опухшие, а лица — болезненно-бледные. Фред вяло тыкал вилкой в кусок омлета, словно это был опасный магический артефакт, а Джордж просто сидел, подперев голову обеими руками и глядя в одну точку. — О, выжившие подтянулись, — прохрипел Фред, едва завидев девочек. — Говори потише, Фредди, — поморщился Джордж. — Твой голос звучит как скрежет ржавых доспехов. Девочки осторожно присели на свободные стулья. Тут же к ним подошла Молли Уизли. Она не выглядела рассерженной, но в её глазах плясали такие подозрительные искорки, что Эвелин захотелось провалиться сквозь землю. Молли поставила перед каждой по большому стакану ледяной воды с лимоном. — Вот, пейте, — сказала она, и её губы тронула слишком понимающая, лукавая улыбка. — Вода сегодня особенно полезна. Празднования — вещь утомительная, не так ли? Эвелин почувствовала, как кончики ушей начинают гореть. Она сделала большой глоток, пряча лицо за стаканом, и тут её взгляд встретился с взглядом Римуса. Он сидел напротив неё, спокойный, безупречно аккуратный. Он выглядел так, будто вчерашней ночи не существовало вовсе. Никакого похмелья, никакой усталости. Римус тепло и открыто улыбнулся ей. Вспышкой в мозгу Эвелин пронеслись воспоминания: его горячее дыхание на её шее, его руки, прижимающие её к стене, её собственная несдержанность и шепот, который она выдавала в темноте. Вчера она была пьяна и абсолютно раскрепощена, а сегодня… сегодня ей казалось, что он видит её насквозь. Ей стало нестерпимо неловко. Она резко отвела взгляд и громко прокашлялась, чуть не поперхнувшись водой. В этот момент в столовую ввалились Гарри и Рон. Они выглядели не лучше близнецов, а Гарри еще и постоянно поправлял очки, которые явно съезжали с его вспотевшей переносицы. Они молча, словно по команде, взяли стулья и втиснулись между Эвелин и Гермионой. Рон, со стоном опустив голову на руки, пробормотал так, чтобы слышали только они: — Клянусь бородой Мерлина… я больше никогда не буду пить. Даже воду, если она будет пахнуть как то вино. Девочки лишь усмехнулись, явно не веря ему. Гарри просто кивнул, соглашаясь с другом, и благодарно принял стакан воды от Молли. К ним подошла Джинни. Она выглядела свежей — вчера она лишь пару раз появлялась на празднике. Джинни шепнула что-то Гермионе, та кивнула. Эвелин лишь мельком взглянула на неё и отвернулась к своей тарелке, не желая вступать в разговор. Завтрак тянулся медленно. Когда наконец взрослые начали расходиться по своим делам, ребята решили тоже ретироваться. — Пошли отсюда, — скомандовал Гарри. Они встали все вместе, резко и синхронно. И тут же замерли. Резкий подъем вызвал у всех четверых мгновенный «вертолет» — кровь отхлынула от головы, мир на мгновение потемнел. — Ой… — выдохнул Рон, хватаясь за край стола. — Синхронность — наш конек, — пробормотала Эвелин, пережидая головокружение. Они переглянулись и негромко, хрипло рассмеялись над собственной нелепостью. У самых дверей столовой Эвелин преградила путь Джинни. Та замялась, глядя в пол, а потом неловко вздохнула. — Эвелин… Прости, что вчера не поздравила тебя. Эвелин прищурилась, глядя на неё. Она чувствовала фальшь или, по крайней мере, сильное нежелание Джинни вообще подходить к ней. Она просто пожала плечами, выражая абсолютное безразличие. — Пустяки, Джинни. Забудь. И, не дожидаясь ответа, она вышла в коридор, оставив девушку позади. Когда они начали подниматься на второй этаж, Гарри вдруг резко остановился. Его лицо исказилось от боли, и он прижал ладонь ко лбу. В ту же секунду Эвелин почувствовала, как её собственный шрам на груди словно пронзили раскаленной спицей. Она охнула и привалилась к перилам. — В чем дело? — Гермиона тут же оказалась рядом, переводя испуганный взгляд с одного на другую. Гарри и Эвелин переглянулись. Боль была знакомой, пульсирующей, но они не чувствовали её так остро уже много времени. Будто война, о которой они пытались забыть за праздничным столом, снова постучала в двери. — Шрам… — выдавил Гарри, потирая лоб. — Сильно кольнуло. — У меня тоже, — Эвелин тяжело дышала. — Будто он напомнил, что он всё еще здесь. — Надеюсь, это просто… просто отголоски вчерашнего стресса, — неуверенно произнес Гарри, хотя сам в это не верил. Они разошлись по комнатам. Эвелин буквально рухнула на свою кровать, чувствуя, как мягкое одеяло принимает её в свои объятия. Гермиона села рядом на край, задумчиво перебирая край своей кофты. — Эвелин… — начала она тихим, серьезным голосом. — А ты никогда не думала о том… ну, чтобы выйти замуж за Римуса? Эвелин подскочила на месте так резко, что в глазах снова поплыли круги. — Боже, Гермиона! Мы только вчера… мы даже официально не пара! Какое замужество? — она нервно рассмеялась, пряча лицо в ладонях. — Ну а что? — Гермиона не отступала. — Он взрослый мужчина, Эвелин. Ему не нужны свидания у озера и записки. Он уже в том возрасте, когда… ну, пора определяться. Эвелин замолчала, её взгляд упал на кольцо. Она начала медленно, мечтательно крутить его на пальце. — Честно? Я не думала об этом. Это кажется чем-то из другой жизни. Но… — она улыбнулась, — думаешь, он бы хотел этого? — Я думаю, он без ума от тебя, — кивнула Гермиона. — И он не из тех, кто разбрасывается такими кольцами. — Рано еще для замужества, — Эвелин снова откинулась на подушку. — Но вступить в отношения… по-настоящему… наверное, ты права. Пора перестать прятаться. Эвелин вдруг замерла и внимательно посмотрела на подругу. В памяти всплыл момент, когда Джинни прервала их вчерашний разговор. — Слушай, так что у вас с Роном? Ты вчера так и не ответила. Гермиона грустно улыбнулась и покачала головой. — Ничего особенного. Я спрашивала его, помнит ли он ту ночь в больничном крыле… — она замялась. — В общем, он сказал, что помнит всё очень смутно. Как сон. Кажется, он даже не понял, что это было наяву. На тему отношений пока не говорили, он будто сам пока не хочет говорить об этом. Гермиона выглядела искренне расстроенной. Эвелин протянула руку и нежно погладила её по запястью. — Он поймет, Гермиона. Дай ему время. Гермиона замолчала, её пальцы нервно перебирали край одеяла. Она бросила быстрый взгляд на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь в коридоре, а затем снова посмотрела на Эвелин. В её карих глазах читалось сомнение — она явно не была уверена, стоит ли продолжать этот разговор. Эвелин заметила эту заминку. Она приподнялась на локтях, чувствуя, как внутри вопреки похмельной слабости начинает ворочаться глухое раздражение. — Что такое, Гермиона? — голос Эвелин стал суше. — Я же вижу, что ты хочешь что-то добавить. Гермиона вздохнула и, наконец, решилась. Она придвинулась ближе к подруге, понизив голос до шепота. — Вчера, когда Джинни заходила к нам… Я говорила, что она спрашивала про министерство и так далее... а потом разговор как-то сам собой перешел на тебя и Гарри. Эвелин нахмурилась, чувствуя, как к вискам снова приливает жар, но на этот раз не от вина. — И что именно её интересовало? Наша общая склонность впадать в транс из-за шрамов? — Если бы, — Гермиона грустно усмехнулась. — Эвелин, Джинни… она практически в лоб спросила меня, не замечала ли я чего-то «особенного» между вами. Она убеждена, что ты нравишься Гарри. Ну... она думает, что он влюблен в тебя. Эвелин на мгновение замерла, словно её окатили ледяной водой. Она медленно моргнула, пытаясь осознать услышанное. Абсурдность этой мысли была настолько велика, что сначала ей захотелось рассмеяться, но выражение лица Гермионы было слишком серьезным. — Что за бред? — наконец выдавила Эвелин, недоуменно глядя на подругу. — Гарри? И я? Она вообще видела нас со стороны? — Она видит то, что хочет видеть, — мягко ответила Гермиона. — Она сказала, что Гарри смотрит на тебя так, как ни на кого другого. Что он всегда первым бросается тебе на помощь, что между вами есть какая-то связь, в которую никто другой не допущен. Моменты, когда у вас одновременно болят шрамы… для неё это не признак общей беды, а признак «родства душ», понимаешь? Эвелин опустила глаза, рассматривая свои ладони. Её пальцы непроизвольно коснулись браслета. — Это не родство душ, это общее проклятие, — тихо и жестко сказала она. — Как она может путать это? Мы с Гарри… мы как две половины одной разбитой вазы. Мы понимаем друг друга без слов, потому что у нас на двоих одна и та же дыра в сердце. Он — мой брат, Гермиона. Самый настоящий брат, которого у меня никогда не было. Я умру за него, и он сделает то же самое для меня, но в этом нет ни капли той страсти, о которой она мечтает. Гермиона сочувственно кивнула, накрыв ладонь Эвелин своей. — Я сказала ей то же самое. Я пыталась объяснить, что ваша близость — это результат того кошмара, через который вы прошли вдвоем. Но Джинни видит в тебе соперницу. Она влюблена в Гарри давно, и для неё любая девушка, проводящая с ним больше времени, чем она — угроза. Особенно ты. Эвелин резко вскинула голову, в её глазах вспыхнул холодный огонек. — Значит, её холодность, эти поджатые губы и «забытые» поздравления — это всё из-за её глупых фантазий? Она решила устроить драму на пустом месте, когда вокруг война? — Похоже на то, — вздохнула Гермиона. — Она считает, что Гарри просто «еще не осознал» своих чувств к тебе, а ты… ну, ты просто всегда рядом. Эвелин горько усмехнулась и откинулась назад на подушки, глядя в потолок. — Знаешь что? Мне всё равно. Честно. У меня нет ни сил, ни желания разубеждать Джинни в её подозрениях. Если она хочет тратить время на ревность к человеку, который считает Гарри членом семьи, — это её проблемы. Я не собираюсь оправдываться за свою привязанность к нему или вести себя с ним иначе только потому, что у неё разыгралось воображение. Она покрутила кольцо с лунным камнем на пальце, чувствуя его прохладу. Мысли о Римусе — о его руках, о его голосе, о том, как он смотрел на неё вчера — наполняли её такой глубиной и уверенностью, что подозрения Джинни казались чем-то мелким, детским и бесконечно далеким. — Пусть думает, что хочет, — повторила Эвелин уже спокойнее. — Моё сердце занято совсем другим человеком. И если Джинни этого не видит, значит, она совсем меня не знает. И, честно говоря, я никогда и не стремилась к тому, чтобы она меня знала. День потянулся медленной, ленивой чередой часов. Похмелье постепенно отступало, оставляя после себя лишь легкую, невесомую дымку в голове и приятную слабость в мышцах. Воздух в комнате девочек наконец посвежел после того, как Гермиона несколько раз применила очищающее заклинание, хотя слабый аромат праздника всё еще витал где-то под потолком. Ближе к середине дня в дверь негромко постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь просунулась рыжая голова Рона, а следом показался Гарри. Оба выглядели уже гораздо лучше: умытые, причесанные, хотя в глазах всё еще читалось желание прилечь на что-нибудь мягкое. — Нам скучно, — бесцеремонно заявил Рон, заходя в комнату. — В нашей спальне только Кикимер ворчит под дверью, а близнецы заперлись и что-то взрывают. Есть предложения? Гарри прислонился к косяку, сложив руки на груди, и слабо улыбнулся девочкам. — Мы подумали, что если будем сидеть по отдельности, то точно уснем и пропустим ужин. — Проходите, горе-празднователи, — рассмеялась Эвелин, похлопав по ковру рядом с собой. — Мы как раз обсуждали, чем заняться. Рон тут же оживился, его глаза заблестели. — Эвелин, у тебя же теперь есть лучший в мире набор шахмат! Давай, тащи его сюда. Только предупреждаю: я не буду поддаваться, даже если у тебя сегодня был тяжелый утренний подъем. — О, я на это и не рассчитывала, — Эвелин поднялась, подошла к своей тумбочке и бережно достала тяжелую коробку из темного дерева — подарок Рона. Они расположились прямо на полу, в центре комнаты. Рон с благоговением расставил тяжелые, искусно вырезанные каменные фигуры. Белые и черные рыцари уже начали нетерпеливо поправлять свои доспехи и точить мечи, предвкушая битву. — И не забывай, — Рон поднял палец вверх, глядя на Эвелин сквозь рыжую челку, — в Хогвартсе ты будешь играть со мной каждый вечер. Это условие владения таким набором. Ты же помнишь? Эвелин усмехнулась, устраиваясь поудобнее на подушке, которую она стащила с кровати. — Помню, Рон. Будем играть, пока ты не начнешь проигрывать и не решишь сжечь эту доску. — Этого не случится! — хохотнул он. — Мой конь на Е4! Первая партия между Эвелин и Роном была долгой и напряженной. Рон играл виртуозно, он видел доску так, словно она была картой местности. Эвелин, обладая хорошей интуицией, долго держала оборону, но в итоге её ферзь был коварно зажат в углу. — Шах и мат, — торжествующе объявил Рон, когда его ладья с грохотом сбила последнюю пешку Эвелин. — Неплохо для начала, но тебе нужно больше практики. Затем за доску сел Гарри против Рона. Гарри играл агрессивно, но рассеянно, часто поглядывая на Эвелин и Гермиону, словно его мысли были заняты чем-то другим. В перерывах между ходами они болтали о всякой чепухе. — Помните, как на первом курсе Рон чуть не принес себя в жертву на такой же доске? — спросил Гарри, задумчиво вертя в руках сбитого пешку. — Я тогда чуть с ума не сошла от страха, — отозвалась Гермиона, которая в это время пыталась играть против Эвелин на «запасной» маленькой доске. — Рон всегда был слишком азартным. Потом наступил черед Гермионы играть против Рона. Это была битва интеллектов. Гермиона просчитывала ходы логически, а Рон — интуитивно. — Рональд, ты не можешь так ходить, это стратегическое самоубийство! — восклицала она. — Просто смотри и учись, Грейнджер, — ухмылялся он в ответ. Время летело незаметно. Сумерки начали медленно заползать в углы комнаты, окрашивая всё в сиреневые и серые тона. Воздух в доме стал прохладным. Парни наконец выдохлись. Гарри зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть. — Всё, я больше не могу, — Рон потянулся, его кости громко щелкнули. — Если я увижу еще одну черно-белую клетку, я начну называть её «мамой». Пойдем, Гарри. Мальчики ушли, оставив в комнате уютную тишину. Эвелин и Гермиона забрались на кровать, укрывшись одним пледом на двоих. Они еще какое-то время болтали, но Эвелин заметила, что голос подруги становится всё более вялым, а слова — растянутыми. — Знаешь… я так рада… что мы все вместе… — пробормотала Гермиона, её голова медленно опустилась на плечо Эвелин. Её глаза закрывались, а ресницы подрагивали. — Гермиона, ты уже спишь на ходу, — Эвелин ласково погладила её по плечу. — Давай, ложись нормально. Гермиона встрепенулась, пытаясь проморгаться. — Нет… нет, я хочу еще поговорить. Мы же еще не обсудили… план на Хогвартс… — План подождет, — Эвелин рассмеялась и мягко подтолкнула её. — Ложись. Гермиона, наконец, сдалась. Она свернулась калачиком под одеялом, принимая самую удобную позу. — А ты? — сонно спросила она. Эвелин поджала губы и на мгновение отвела взгляд в сторону окна, где уже зажглись первые тусклые звезды. — Я чуть позже лягу. Нужно еще… кое-что обдумать. Гермиона, уже погружаясь в сон и не заметив ничего подозрительного в её тоне, лишь едва заметно кивнула. А потом, когда она уже почти провалилась в беспамятство, из её уст вылетело тихое, полусонное: — Люпину… привет… Эвелин замерла на месте, а потом тепло улыбнулась. Эта девчонка видела её насквозь. Она подождала, пока дыхание Гермионы станет ровным и глубоким, встала и подошла к зеркалу. Быстро поправила волосы, проверила, на месте ли кольцо и бесшумно выскользнула из комнаты. Коридоры Гриммо в ночи были полны шорохов, но Эвелин шла уверенно. Её тянуло в ту единственную комнату, которая теперь казалась ей самым безопасным местом на земле. Ночные разговоры всегда казались ей более честными — в темноте проще говорить то, что днем застревает в горле. Она трижды негромко постучала в дверь Римуса. Почти мгновенно за дверью послышались шаги, и она открылась. Римус стоял в дверном проеме, он уже снял мантию, оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами. В свете единственной лампы его лицо казалось мягче, а взгляд — глубже. — Заходи, Эвелин, — тихо сказал он, отступая в сторону. Она зашла, и на мгновение у неё перехватило дыхание. Каждая деталь этой комнаты теперь вызывала в ней лавину воспоминаний. Вот кресло, в котором сидела она и то, где он подарил ей кольцо… вот то самое место у стены… Эвелин почувствовала, как щеки вспыхивают жаром, когда в памяти всплыло ощущение его рук, прижимающих её к этой самой стене, его губы, ласкающие её ключицы. Она непроизвольно закрыла глаза на секунду, вдыхая его запах. Вместо того чтобы сесть в глубокое кресло, Эвелин подошла к его рабочему столу и грациозно устроилась на самом его краю. Римус проследил за её движением и медленно подошел ближе. Он встал прямо перед ней, положив одну руку на поверхность стола, совсем рядом с её бедром. — Как ты себя чувствуешь теперь? — спросил он, и в его голосе слышалась легкая хрипотца. — Уже всё хорошо, профессор, — ответила она, глядя на него снизу вверх. Римус неожиданно усмехнулся, в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Ты так и будешь звать меня «профессор»? И обращаться на «вы»? Эвелин слегка растерялась. — Ну… вы же мой учитель. Это… привычка. — Эвелин, — он чуть наклонил голову, сокращая расстояние между ними. — Учитывая всё, что произошло между нами в этой комнате всего несколько часов назад… — он сделал многозначительную паузу, — я думаю, мы давно перешагнули черту, за которой официально-деловой тон становится… лишним. Мы можем перейти на «ты». Эвелин смущенно отвела взгляд, теребя край своей одежды. — Я… я не могу. Пока не могу. Это кажется чем-то слишком… слишком значимым. Будто если я скажу «ты», то всё окончательно станет реальностью. Римус чуть приподнял брови, и на его губах заиграла опасная, дразнящая улыбка. — То есть, по-твоему, целоваться со мной, прижимаясь так близко, что я чувствовал каждое твоё движение, — это было не «слишком значимым»? Эвелин почувствовала, как краснеет до корней волос. Она набрала в легкие воздуха, её сердце забилось чуть быстрее. Она посмотрела на его руки — испещренные мелкими шрамами, сильные и одновременно невероятно нежные. — Знаете, профессор… — начала она, внимательно изучая свои пальцы. — Я всегда была хороша в поиске закономерностей. И ваши «недомогания» в Хогвартсе… у них был очень странный, почти поэтичный ритм. Слишком предсказуемый для обычной простуды. Словно ваше здоровье напрямую зависит от того, насколько ярко светит луна в ту или иную ночь. Она подняла на него взгляд, ожидая увидеть в его глазах тень страха или боли, но Римус лишь замер. Несколько секунд он смотрел на неё, а затем его губы медленно тронула усмешка — не горькая, а скорее признательная, с оттенком искреннего веселья. Он негромко рассмеялся, и этот звук был сухим и коротким. — Наконец-то, — выдохнул он, качая головой. — Честно говоря, Эвелин, я уже начал сомневаться в твоей хваленой проницательности. Я ждал, когда ты решишь озвучить это вслух. Эвелин чуть прищурилась, её брови взлетели вверх. — Ждали? Вы были так уверены, что я всё поняла? — Я — учитель, Эвелин, — Римус подошел еще ближе, положив вторую руку на стол по другую сторону от её бедер, так что она оказалась в легком, ненавязчивом кольце. — Моя работа — наблюдать за учениками. И за тобой я наблюдал весь прошлый год. Ты ведь не умеешь скрывать свои мысли так хорошо, как тебе кажется. Он чуть наклонил голову, и в его глазах блеснул лукавый огонек. — На протяжении многих месяцев я замечал этот твой взгляд… О, этот взгляд с прищуром. Ты смотрела на меня так каждый раз, когда я возвращался в класс после «болезни». В твоих глазах буквально читалось, как ты сопоставляешь факты, перепроверяешь даты и строишь теории. Ты выглядела так, будто решаешь сложнейшее уравнение по Арифмантике, глядя прямо мне в лицо. Это было… — он снова усмехнулся, — довольно забавно. Эвелин неловко повела плечом, чувствуя, как щеки обдает жаром. — А тот вопрос в ваших... покоях? — О, это было финальным аккордом, — Римус кивнул. — Когда ты спросила, почему оборотни так сильно отличаются от анимагов… В тот момент я понял: ты не просто догадываешься. Ты уже всё знаешь и ищешь способ понять, насколько я контролирую того зверя, что живет внутри. Это был очень точный вопрос, Эвелин. И очень взрослый. Он отстранился на полшага, его лицо приняло более спокойное, почти будничное выражение. В нем не было депрессии или ожидания жалости — только опыт человека, который давно привык к своей правде. — Я давно перестал ждать, что люди будут бросаться мне на шею, узнав о моей сущности, — спокойно продолжил он. — Обычно те, кто догадывается, начинают потихоньку садиться на дальние ряды, избегать встреч в коридорах или искать повод, чтобы не оставаться со мной в одной комнате. Это нормальная реакция. Я привык к тому, что знание обо мне создает… определенную дистанцию. Эвелин слушала его, и в груди у неё что-то больно сжалось. Не от жалости к нему, а от того, насколько обыденно он говорил об этой дистанции. Одиночество было для него привычным костюмом, который он носил каждый день. Она не стала произносить громких слов. Вместо этого Эвелин просто притянула его к себе и уткнулась носом в его шею, сокращая то самое расстояние, о котором он только что говорил. Римус вздрогнул. Его тело на мгновение напряглось — видимо, он не ожидал, что после разговора о «дистанции» она сделает ровно противоположное. Но уже через секунду он издал долгий, глубокий вздох. Его руки обхватили её в ответ, и он прижал её к себе с какой-то тихой, отчаянной благодарностью. Он не произнес ни слова, но то, как его ладони легли на её спину, как он зарылся лицом в её волосы, сказало больше любого признания. Эвелин чувствовала, как его сердце бьется ровно и сильно. Для неё он не был загадкой из учебника Снейпа. Он был человеком, который согревал ей руки, который дарил ей кольца и который смотрел на неё так, будто она — самое ценное, что у него осталось. Тишина комнаты обволакивала их. Эвелин чувствовала себя так спокойно, что все события дня — и боль в шраме, и подозрения Джинни, и утреннее похмелье — начали казаться бесконечно далекими. Её сознание начало медленно уплывать. Тепло Римуса, запах его рубашки и мерное поглаживание по спине подействовали как самое сильное снотворное. Она почувствовала, что её руки становятся ватными. Веки закрылись сами собой. — Эвелин? — тихо позвал он, почувствовав, как её голова тяжело опустилась ему на плечо. Она лишь что-то невнятно пробормотала, еще плотнее прижимаясь к нему во сне. Её руки, только что крепко обнимавшие его, бессильно соскользнули. Римус не смог сдержать улыбки. Он осторожно, стараясь не нарушить её покой, подхватил её на руки. Она была удивительно теплой и сонной. Он донес её до кровати, бережно опустил на одеяло и на мгновение задержался, поправляя выбившуюся прядь. Кольцо с лунным камнем на её руке мерцало в темноте, словно крошечный маяк. Римус коснулся губами её лба и отошел к окну, глядя на ночное небо. В эту ночь он впервые за много лет не боялся будущего.