Глава 31: Лихорадка июля

Лихорадка июля

Время на площади Гриммо застыло, но шрамы Эвелин и Гарри говорят об обратном — враг близко. Эвелин находит в себе силы стать опорой для Римуса. Она видит его настоящим: изможденным, но непоколебимым. В эту ночь, за закрытой дверью, они находят свой единственный способ выжить — в сплетении рук и общем дыхании.

Мужчина не плачет, он защищает. А женщина — та, кто дает ему силы оставаться этим щитом.

      Двадцать дней. Всего лишь три недели по календарю, но для Эвелин они растянулись в целую вечность, наполненную вязким ожиданием и тихой, изматывающей тревогой. Наступило 11 июля. Лондон снаружи плавился от аномальной жары, но древние камни дома номер двенадцать, казалось, намеренно удерживали внутри себя ледяной, затхлый воздух прошлых столетий. Эвелин проснулась от того, что в комнате стало слишком душно. Она села на кровати, чувствуя, как прядь волос прилипла к влажному лбу. Её рука привычным, почти автоматическим движением скользнула к чуть расстегнутой рубашки, нащупывая прохладный металл кулона. Она была взрослой. По закону — свободная женщина, способная творить магию вне школы. Но по ощущениям — птица в позолоченной, но всё же клетке, где прутья были выкованы из страха и памяти о павших. — Опять не спишь? — послышался сонный, но участливый голос Гермионы. Кровать Гермионы была отдельной, но девочки всегда ложились вместе и Гермиона часто обнимала Эвелин во сне. Этот жест для Эвелин говорил что-то вроде: "Я всегда хочу знать, что с тобой все в порядке". — Просто жарко, — отозвалась Эвелин, пряча кулон обратно. — И тишина какая-то… давящая. Эта тишина сопровождала их весь день. Жизнь в штабе превратилась в странный танец теней. Почти каждое утро, после того как миссис Уизли заканчивала кормить их завтраком, они четверо — Гарри, Рон, Эвелин и Гермиона — неизменно оказывались в комнате девочек. Это было их «вече», их единственный способ не сойти с ума. Рон сидел на ковре, прислонившись спиной к изножью кровати. Перед ним на низком столике стояли шахматы. — Эвелин, если ты будешь смотреть на мою ладью с таким видом, будто хочешь её испепелить взглядом, она просто откажется ходить, — проворчал он, потирая затылок. — Твой ход. И предупреждаю: мой конь сегодня в дурном настроении. Эвелин усмехнулась, опускаясь на пол напротив него. — Твой конь всегда в дурном настроении, Рон. Это, видимо, наследственное. Гарри сидел чуть поодаль, на подоконнике, глядя на пустую улицу через щель в занавесках. Он казался более замкнутым, чем обычно. За эти три недели он и Эвелин стали общаться почти без слов. Она чувствовала его состояние кожей — ту самую натянутую струну внутри, которая вибрировала от каждого упоминания о Темном Лорде. — До поезда осталось не так много времени, — вдруг негромко произнес Гарри, не оборачиваясь. — Вам не кажется, что всё слишком затихло? Это затишье перед чем-то ужасным. Я чувствую это. Эвелин хотела ответить, но в этот момент воздух в комнате словно сгустился. Она охнула, выронив шахматного ферзя, который с возмущенным писком покатился по доске. Гарри резко согнулся, прижимая ладони к лицу. Их шрамы пронзила острая, колющая боль. Она не была долгой, не заставляла их кричать, но она была отчетливой — как электрический разряд. Пульсация под кожей была ритмичной, злой. — Он злится, — прошептала Эвелин, прижимая руку к груди. — Или празднует что-то. — Это уже третий раз за неделю, — Гермиона отложила перо. Перед ней лежала целая стопка писем. — Мама пишет мне почти каждый день. Она чувствует, что я что-то скрываю. В последнем письме она так плакала, что чернила размылись… Она боится, что я не вернусь домой. — И что ты ей ответишь? — спросил Рон, сочувственно глядя на неё. — Скажу, что приеду на неделю в конце августа. Просто чтобы обнять их. Я не могу оставить их в таком неведении, — Гермиона прикусила губу. — Мы все тут как под замком. А там, снаружи, люди пропадают. Невилл писал, что его бабушка не выпускает его даже в сад без палочки. Полумна прислала странное письмо о том, что «солнце скоро станет черным»… Она всегда говорит загадками, но в этот раз мне стало по-настоящему жутко. — Мы просто ждем удара, — мрачно добавил Гарри. Для Эвелин эти двадцать дней были окрашены не только в цвета тревоги, но и в цвета скрытой, тихой нежности, которая стала её единственным спасением. Её отношения с Римусом застыли в странном, но устойчивом равновесии. Они не обсуждали «статус», не давали клятв. Им было достаточно тех нескольких часов ночью, когда дом засыпал. Комната Люпина была единственным уголоком, где она чувствовала себя защищенной. Они часто просто лежали на его кровати, переплетясь ногами, и смотрели в потолок. — Ты сегодня опять была в библиотеке? — тихо спрашивал он, поглаживая её по плечу. — Да… хотя сама не понимаю для чего. Гарри говорит, что стал чаще видеть сны. Я тоже… но сейчас у нас стали совпадать сны. Это пугает. Римус вздыхал и притягивал её ближе. Но за этой идиллией всегда стояла тень Сириуса. Площадь Гриммо была его мавзолеем. Эвелин видела его везде: в старой кожаной куртке, брошенной в прихожей, которую никто не решался убрать; в запахе табака, который, казалось, навечно впитался в шторы столовой. Один случай подкосил её окончательно. Это произошло пару дней назад. Эвелин переодевалась в своей комнате и, запуская руку в карман штанов, нащупала небольшой глянцевый прямоугольник. Она вытащила его. Это была та самая фотография, которую она нашла в комнате Сириуса. Эвелин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Вспышка боли была такой силы, что она едва не задохнулась. В голове зазвучал его лай, его хриплый смех, его обещания о том, что «всё будет хорошо». Она не помнила, как дошла до комнаты Римуса. Она просто ворвалась туда, сжимая фотографию в дрожащих пальцах. Римус сидел за столом, проверяя какие-то свитки, но, увидев её лицо, мгновенно вскочил. — Эвелин? Что случилось? Она не смогла произнести ни слова. Просто протянула ему снимок и рухнула в его объятия, разразившись такими рыданиями, что её тело начало сотрясаться в конвульсиях. Это был не просто плач — это был крик израненной души. — Я вижу его в каждом углу этого чертова дома! Я не могу… я не могу дышать здесь! —захлебываясь слезами, шептала она в его рубашку. Римус обхватил её руками, прижимая её голову к своей груди так сильно, будто хотел вжать её в себя, защитить от этой невыносимой правды. Его пальцы путались в её волосах, он укачивал её, как маленького ребенка. Его собственное лицо было маской страдания. Он потерял друга, брата, единственного, кто оставался от его «стаи». — Я знаю, маленькая моя… я знаю, — его голос дрожал, срываясь на хрип. Ему хотелось рыдать вместе с ней. Ему хотелось закричать от несправедливости этого мира. Но он смотрел в пространство над её головой застывшими, сухими глазами. Римус считал своим долгом быть её опорой. Он не имел права показывать слабость, когда она так нуждалась в силе. Он стискивал зубы так, что в челюстях начинала пульсировать боль, и загонял свои слезы обратно, глубоко в сердце, где они превращались в холодный свинец. В ту ночь они так и не уснули. Эвелин лежала, уткнувшись в его плечо, чувствуя, как его тепло постепенно унимает дрожь в её теле. Она знала, что за дверью — мир, который хочет их уничтожить. Но здесь, в этом коконе тишины и скорби, они были вместе. И это было единственным, что имело значение. Утро 11 июля началось с резкого стука тарелок и тяжелого духа «Ежедневного пророка», который, казалось, приносил в дом больше копоти и тревоги, чем новостей. Столовая на площади Гриммо была заполнена людьми, но тишина в ней стояла неестественная, прерываемая лишь шорохом газетных страниц и приглушенным звяканьем столового серебра. Эвелин сидела справа от Гарри, вяло ковыряя вилкой свой омлет. Прямо перед Артуром Уизли лежал свежий выпуск газеты. Заголовок на первой полосе кричал: «НОВЫЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ: ТЕНЬ ТЕМНОГО ЛОРДА НАД СЕВЕРОМ». Рядом красовалось нечеткое фото разрушенного дома, над которым в небе лениво извивалась Метка. — Опять, — глухо произнес Артур, поправляя очки. — Министерство пытается замять это как нападение дементоров-отступников. В этот момент Эвелин почувствовала, как её шрам на груди словно пронзили раскаленной иглой. Она резко выдохнула, прижав руку к ключице. Почти синхронно Гарри поморщился, зажмурившись и стиснув зубы, его ладонь взлетела ко лбу. Это не была случайность — боль пульсировала в такт их общему страху, откликаясь на черные буквы в газете. Они переглянулись. В глазах Гарри Эвелин увидела то же самое — холодное осознание того, что кольцо вокруг них сужается. Эвелин отвела взгляд и посмотрела перед собой. Римус о чем-то негромко разговаривал с Артуром, обсуждая охранные заклинания для штаба. Середина июля приближалась, а вместе с ней и полнолуние. Эвелин видела, как тяжело ему это дается. Он выглядел изможденным: кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, под глазами залегли глубокие чернильные тени, а руки, сжимавшие чашку с чаем, казались тоньше, чем обычно. Словно почувствовав на себе её взгляд, Римус на мгновение прервал разговор и повернул голову. В его глазах не было жалости к самому себе — там была лишь бесконечная, щемящая тревога за неё. Он увидел, как она бледная прижимает руку к шраму, и его лицо на секунду смягчилось. Он едва заметно улыбнулся — одними уголками губ — и коротко, почти неуловимо качнул головой. «Со мной всё в порядке, Эвелин. Думай о себе», — читал в этом жесте её разум. Она сглотнула комок в горле и заставила себя кивнуть в ответ. К вечеру дом стал казаться Эвелин слишком тесным. Суета Молли, вечные споры Рона и Гермионы о домашних заданиях — всё это давило. Захватив свой ежедневник, она выскользнула из столовой и направилась в маленькую библиотеку. Библиотека была крошечной, пропахшей пылью веков и старым пергаментом. Единственное окно выходило во внутренний дворик, и сейчас через него лился густой, оранжевый свет заката. Эвелин села за небольшой столик в самом углу. Ей нужно было записать свои сны. Она только начала выводить первые строки, как дверь тихо скрипнула. — Эвелин? — голос Гарри прозвучал почти неслышно, но в мертвой тишине комнаты он показался ей громом. Рука Эвелин дернулась, перо соскользнуло, оставляя длинную, некрасивую черную кляксу прямо поверх описания её сна. Она разочарованно вздохнула и обернулась. Гарри стоял в дверях, его волосы были еще более растрепаны, чем обычно. Он чуть усмехнулся, увидев её лицо. — Прости, я не хотел тебя пугать. — Всё в порядке, Гарри, — она вытерла пальцы, испачканные в чернилах. — Ты как меня нашел? — Не знаю, — он зашел внутрь, взял стул стоявший напротив неё и сел рядом. — Я просто… почувствовал, что ты здесь. Будто потянули за ниточку. Эвелин слабо улыбнулась. — Понимаю. Я решила записать сон. Пока он не выветрился окончательно. — Я, наверное, отвлек тебя? — Гарри нахмурился, собираясь встать. — Я могу уйти, если тебе нужно одиночество… — Нет, сиди, — Эвелин быстро положила руку ему на плечо, удерживая на месте. — Всё в порядке. Я почти дописала. Она закрыла ежедневник, отодвигая его в сторону. Какое-то время они просто сидели в тишине, наблюдая, как тени от книжных полок удлиняются на полу. — Нам нужно строить план, Эвелин, — вдруг серьезно сказал Гарри. — Хогвартс уже скоро. И я не думаю, что этот год будет про уроки и экзамены. Нам нужно учиться защищаться. По-настоящему. Эвелин кивнула, глядя на свои руки. — Да, мы с Гермионой хотели это обсудить… — она замялась. — Но, честно говоря, Гарри, я боюсь строить какие-либо планы. Мне кажется, Волан-де-Морт… он может проникать в моё сознание. Или я в его. Любой наш план может стать известен ему раньше, чем мы начнем его исполнять. Гарри помрачнел. — Я чувствую то же самое. Эта ярость внутри… она иногда не моя. Но мы не можем просто сидеть и ждать. — Может, нам стоит поговорить с кем-то из учителей? — предложила Эвелин. — С кем-то, кто может научить нас чему-то, чего нет в учебниках. Гарри задумался, потирая шрам на лбу. — Да, ты права. Но кому мы можем доверять здесь на сто процентов? — он помолчал и вдруг предложил: — Может, Люпин? Сердце Эвелин пропустило удар. «Конечно, — пронеслось у неё в мыслях, — у нас ведь больше нет учителей в Хогвартсе». Она вспомнила тот третий курс, его кабинет, запах шоколада и то, как он терпеливо учил их вызывать Патронуса. — Да… — произнесла она необычайно нежным, певучим голосом, который сам по себе выдавал её чувства. — Да, это отличная идея. Я думаю, с ним обязательно нужно поговорить. Он поймет. Гарри внимательно посмотрел на неё. Его взгляд стал странным — проницательным и каким-то очень взрослым. — Знаешь, — тихо сказал он, — от тебя сейчас исходит невероятное тепло. Оно… оно почти осязаемое. Эвелин почувствовала, как сердце забилось в горле. Она постаралась сохранить спокойное лицо и пожала плечами. — Просто мне с тобой комфортно, Гарри. Ты мой брат, помнишь? Гарри чуть мотнул головой, и на его губах появилась едва заметная, грустная улыбка. — Нет, Эвелин. Это другое тепло. Это не просто «комфорт». Это как будто… — он замолчал, подбирая слова, — как будто ты нашла свой собственный свет. Такой сильный, что он пробивается наружу, даже когда вокруг темно. Ты словно светишься изнутри. Эвелин накрыла резкая волна волнения. Она поняла, что Гарри не просто делает комплимент — он чувствует её состояние. Чувствует ту любовь и ту связь, которую она так тщательно прятала от всех. Она сжала пальцы на краю стола, боясь, что её голос дрогнет. Гарри усмехнулся, заметив её замешательство. Он не стал давить или задавать вопросы — он слишком хорошо её знал. Кажется, он уже давно обо всем догадался, просто ждал, когда она сама захочет об этом сказать. Он медленно протянул руку и положил свою ладонь на её руку, чуть погладив большим пальцем в знак поддержки. В этот момент дверь библиотеки распахнулась. На пороге стояла Джинни. Эвелин мгновенно перевела взгляд на неё. Гарри обернулся, почувствовав движение за спиной. — Джинни? — спросил он, не сразу убирая руку с ладони Эвелин. Джинни перевела взгляд с лица Гарри на их соприкасающиеся руки. В её глазах вспыхнуло отчетливое, острое раздражение, смешанное с горечью. Она не сказала ни слова. Она просто замерла на секунду, её губы сжались в тонкую линию, а затем она резко развернулась и почти бегом вышла из комнаты, так и не закрыв дверь. — Джинни! — Гарри подался вперед, его плечи напряглись, он явно собирался вскочить и броситься вслед за ней, но в последний момент осекся. Он замер в промежуточном положении, глядя на пустой дверной проем, а потом медленно повернулся обратно к Эвелин. Его лицо было полно растерянности и вины. Эвелин мягко, но решительно убрала свою руку из-под его ладони. — Можешь идти к ней, Гарри, — сказала она тихим, ровным голосом. Гарри снова посмотрел на дверь, его кадык дернулся. — Нет… я… я потом с ней поговорю. Она просто не так поняла. Она всегда… — Всё в порядке, Гарри. Иди, — Эвелин грустно усмехнулась. — Ей сейчас нужно знать, что ты пойдешь именно за ней. Гарри закусил губу, его взгляд метался между Эвелин и коридором. — Но я не хочу оставлять тебя сейчас одну. Мы же не договорили. — Мы договорили, Гарри, — Эвелин вздохнула, чуть поворачиваясь к нему всем телом. — Послушай меня. Ты не должен оставаться здесь со мной из чувства долга. Я же понимаю, что Джинни тебе важна. Друзья друзьями, но её чувства… они заслуживают того, чтобы ты ими не пренебрегал. Гарри посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была стальная уверенность, которая заставила Эвелин замолчать. — Ты важнее, — просто сказал он. Эвелин опешила. Её брови взлетели вверх, и она непроизвольно отшатнулась назад. — Что ты такое говоришь? Гарри, это неправильно. Джинни должна быть для тебя… ну, в другом приоритете. Она девушка, которая тебе нравится. — Эвелин, послушай, — Гарри подался ближе, его голос стал твердым. — Ты была и всегда будешь для меня в приоритете. Мы с тобой вместе с самого колыбели. У нас такая связь, которую никто другой никогда не поймет. Мы чувствуем боль друг друга, мы чувствуем эмоции… Мы — выжившие. И это делает тебя важнее любого увлечения, любой влюбленности. Джинни — это Джинни. Но ты — это часть меня. И если тебе сейчас нужно поговорить, я никуда не уйду. Эвелин медленно опустила взгляд на стол. Внутри неё боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, ей было до боли приятно слышать эти слова — осознавать, что в этом жестоком мире есть человек, для которого она всегда на первом месте. Но с другой стороны… она понимала, как больно это слышать Джинни. Это было неправильно, почти жестоко по отношению к младшей Уизли, но она не могла заставить Гарри чувствовать иначе. — Я поговорю с ней позже, — повторил Гарри, решительно переводя тему. — Давай лучше вернемся к нашему плану… Они проговорили еще долго. Темы сменяли друг друга: Хогвартс, Сириус, их общие сны, даже какие-то мелкие забавные воспоминания из детства, которые всплывали в памяти. Казалось, прошло совсем немного времени, но когда Эвелин случайно взглянула в окно, она ахнула. Небо из оранжевого стало темно-синим, а затем начало светлеть, окрашиваясь в нежно-сиреневые тона рассвета. — О Мерлин… — прошептала она. — Почти рассвет. Гарри тоже обернулся к окну, удивленно моргая. — Мы просидели здесь всю ночь? — Похоже на то, — Эвелин слабо рассмеялась, чувствуя, как усталость наконец наваливается на плечи. — Кажется, спать ложиться уже бессмысленно. Через два часа Молли начнет греметь кастрюлями, а если мы ляжем сейчас, то проспим до вечера. Гарри потянулся, его суставы громко хрустнули. — Да уж. Придется держаться на чае. Эвелин быстро дописала последнюю строчку в ежедневнике, пока Гарри терпеливо ждал её, прислонившись к спинке стула. Затем они вместе вышли из библиотеки. Коридоры дома были погружены в серые предрассветные сумерки. Они дошли до развилки, где им нужно было расходиться по своим комнатам. — Увидимся на завтраке? — спросил Гарри, его глаза слипались от усталости. — Обязательно, — кивнула Эвелин. Она осторожно открыла дверь своей комнаты. Гермиона как раз в этот момент села на кровати, протирая глаза и сонно озираясь. — Эвелин? — пробормотала она, заметив подругу. — Где ты была? Я проснулась среди ночи, тебя не было… — Я была с Гарри в библиотеке, — ответила Эвелин коротко. Она прошла к своей кровати и буквально рухнула на покрывало, даже не раздеваясь. — Мы разговаривали о планах на Хогвартс. Заболтались. Она намеренно не упомянула Джинни и их ночную стычку. Эвелин чувствовала, что если они сейчас начнут обсуждать ревность младшей Уизли, в ней снова может проснуться та холодная, колючая агрессия, которая, к её удивлению, не беспокоила её последние дни. Видимо, близость Римуса и этот спокойный разговор с Гарри утихомирили её внутренних демонов. Гермиона еще что-то спросила, но Эвелин уже не слушала. Несмотря на то что спать совсем не хотелось, а в голове роились тысячи мыслей, она закрыла глаза, стараясь просто удержать в памяти то тепло, которое они с Гарри разделили в тишине библиотеки.

***

Дни, последовавшие за тем долгим рассветом в библиотеке, слились в странную, напряженную череду ожиданий. С каждым часом июльское солнце словно высасывало из дома последние остатки покоя. Приближалось полнолуние — середина июля, время, когда тени в коридорах штаба становились длиннее, а взгляды обитателей — тревожнее. Римус менялся. Но это не была та явная, болезненная немощь, которую Эвелин ожидала увидеть. Он не жаловался, не ложился в постель и не требовал к себе внимания. Напротив, он стал еще более собранным, словно внутри него натягивалась невидимая струна, удерживающая всё под контролем. Он исправно пил Аконитовое зелье, морщась от его терпкого, металлического запаха, и продолжал участвовать в делах Ордена. Однако внешность обмануть было трудно. Его кожа стала почти прозрачной, сквозь которую отчетливо проступали тонкие вены на висках. Глаза, обычно теплые и янтарные, теперь казались лихорадочно блестящими на фоне глубоких теней. Римус старался не показывать, чего ему стоит каждый шаг или каждый спокойный ответ на вопросы Артура. Он скрывал ломоту в суставах за прямой осанкой, а дрожь в пальцах — за привычкой сцеплять руки в замок. Эвелин продолжала заглядывать к нему по ночам. Но в эти дни она всё чаще заставала его уже спящим. Он проваливался в глубокий, тяжелый сон гораздо раньше обычного. Каждый раз, подходя к его комнате, Эвелин замечала одну и ту же деталь: дверь никогда не была заперта. Она оставалась чуть приоткрытой или просто не защелкнутой на замок. В доме, где каждый оберегал свои секреты, это был молчаливый жест доверия, предназначенный только для неё одной. Римус знал, что она придет, и оставлял для неё этот единственный путь открытым. Каждый раз, видя этот просвет в дверном проеме, Эвелин ловила себя на невольной, нежной улыбке.

***

Наступило полнолуние. атмосфера в доме накалилась до предела. Молли Уизли, взяв на себя роль главной хранительницы покоя, строго-настрого запретила ребятам даже приближаться к комнате Римуса. — Ему нужен абсолютный покой, — безапелляционно заявила она за обедом. — Никаких посещений, никаких разговоров. Ему и так тяжело, не хватало еще, чтобы вы его беспокоили своими расспросами. Вечером, когда дом погрузился в густые сумерки, Эвелин не выдержала. Она вышла из своей комнаты, движимая глухой тревогой, которую не могли унять ни книги, ни разговоры с Гермионой. Спускаясь по лестнице, она услышала приглушенные голоса, доносившиеся из кухни. Она замерла в тени коридора, стараясь дышать через раз. — …да, он очень слаб в этот раз, Артур, — послышался взволнованный голос Молли. — Зелье помогает рассудку, но физически… Ох, я смотрела на него сегодня, когда приносила чай. Он едва держит чашку. — Он сильный человек, Молли, — тихо ответил Артур. — Он прошел через это сотни раз. — Но это не значит, что ему не больно! — в голосе миссис Уизли послышались слезы. — С каждым годом ему всё труднее восстанавливаться. А сейчас, когда наступила такая жара… Ему нужно просто пережить эту ночь. Главное, чтобы к нему никто не лез. Эвелин почувствовала, как внутри всё сжалось от этих слов. «Очень слаб». Это определение никак не вязалось с тем образом Римуса, который он так старательно поддерживал перед ней. Когда послышались шаги, Эвелин быстро и бесшумно метнулась обратно наверх. Она остановилась у своей двери, сердце колотилось в горле. Один шаг — и она в безопасности, в своей постели. Но она обернулась и посмотрела на дверь в конце коридора. Борьба с собой длилась недолго. Издав приглушенный стон от собственного бессилия перед этим чувством, она решительно направилась к комнате Римуса. Она знала, что нарушает запрет Молли, но мысль о том, что он там один в своей слабости, была невыносима. Она выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и совсем легонько постучала. Не дожидаясь ответа, Эвелин сама толкнула дверь и вошла. В комнате было почти темно. Лишь на столе горел небольшой светильник, отбрасывая длинные, дрожащие тени на книжные полки. Римус сидел у стола, сгорбившись больше обычного. На нем была только легкая рубашка, ворот которой был расстегнут. При звуке открывшейся двери он вздрогнул. — Эвелин? — его голос прозвучал хрипло. Он оперся руками о подлокотники кресла, собираясь встать. — Нет, не нужно! — Эвелин резко дернулась вперед, выставляя ладонь. — Пожалуйста, сиди. Я сама подойду. Она обернулась и мягко закрыла дверь, а затем, помедлив секунду, повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине комнаты как окончательный приговор — теперь они были отрезаны от остального дома. Она подошла к нему почти вплотную. Римус так и остался сидеть, и теперь, из-за того что он был в глубоком кресле, его голова оказалась ровно на уровне её груди. Эвелин почувствовала исходящий от него жар — лихорадочный жар. — Как вы? — спросила она шепотом, непроизвольно переходя на привычное «вы» в моменты сильного волнения. Римус поднял на неё глаза. В тусклом свете лампы его зрачки казались расширенными, почти затопившими радужку. Он попытался улыбнуться — той самой своей привычной, чуть ироничной усмешкой, которой он всегда защищался от мира. — Всё в порядке, Эвелин, — ответил он, но голос его подвел, сорвавшись на низкой ноте. — Просто… долгий день. Тебе не стоит быть здесь. Молли была права, мне нужно просто… — Она сказала, что ты очень слаб, — перебила его Эвелин, игнорируя его попытки отослать её. — Я слышала их разговор с Артуром. Она сделала еще полшага, так что её ноги коснулись его колен. Она видела, как тяжело вздымается его грудь под тонкой тканью рубашки, как напряжена его шея. Римус отвел взгляд, его пальцы судорожно сжали подлокотник. — Молли иногда склонна к преувеличениям, — тихо произнес он, всё еще пытаясь сохранить остатки своего фасада. — Это просто полнолуние. Ничего нового. Ничего такого, с чем бы я не справился. Но Эвелин видела правду. Она видела бисеринки пота на его лбу и то, как сильно он сжимает челюсти, чтобы не выдать стон боли, которая, она знала, уже разливается по его телу. Он лгал ей, защищая её от своей боли, и это вызывало в ней одновременно и нежность, и глухое раздражение. — Не лги мне, Римус, — прошептала она, глядя на него. — По крайней мере, сегодня. По крайней мере, когда мы одни. Он попытался отстраниться, чуть отодвинув кресло назад, но это движение далось ему с видимым трудом. Люпин не смотрел ей в глаза; он упорно разглядывал свои переплетенные пальцы, которые заметно дрожали. — Молли была права, — продолжил он, и в его интонациях послышалась мягкая, но настойчивая попытка выставить барьер. — Мне нужно просто… побыть в тишине. Сон — лучшее лекарство перед такой ночью. Иди к себе, Эвелин. Эвелин видела его насквозь. Она знала, что за этими правильными, рассудительными словами скрывается не желание остаться в одиночестве, а отчаянная, почти болезненная попытка оградить её от того, что он считал «уродливой стороной» своей жизни. Он не хотел, чтобы она видела его таким — беспомощным, охваченным лихорадкой, со сломленной волей. Он хотел оставаться для неё тем самым надежным профессором, сильным мужчиной, опорой, а не жертвой собственного проклятия. — Ты говоришь так, будто я здесь лишняя, — тихо сказала она, делая еще шаг вперед. — Но я знаю, почему ты это говоришь. Ты боишься, что я увижу твою слабость? Или ты думаешь, что если я буду смотреть, как тебе больно, я… что? Перестану тебя любить? Начну жалеть? Римус наконец поднял голову. В его глазах отразилось целое море эмоций: вина, нежность и глубоко запрятанный страх. — Я просто не хочу, чтобы ты несла этот груз вместе со мной, — выдохнул он, и на этот раз в его голосе не было и следа учительской строгости. Только голая, неприкрытая правда. — Видеть это… это тяжело. Это не то, что должна наблюдать девушка в твоем возрасте. Я привык справляться один, Эвелин. Для меня это рутина, а для тебя это станет кошмаром, который будет преследовать тебя в снах. Пожалуйста… ради моего спокойствия, иди в свою комнату. Мне будет легче знать, что ты спишь и не думаешь о том, что происходит за этой дверью. Он протянул руку, словно хотел мягко оттолкнуть её, но его ладонь, горячая, как расплавленный свинец, лишь слабо коснулась её бедра и тут же бессильно опала. Этот жест окончательно выдал его состояние. — Твое спокойствие? — Эвелин горько усмехнулась, накрывая его руку своей, переплетая их пальцы и чувствуя, как его пульс бьется с бешеной, нечеловеческой частотой. — Ты действительно думаешь, что я смогу спокойно спать, зная, что ты здесь один, сжимая зубы от боли? Молли сказала Артуру, что ты едва держишь чашку в руках. Люпин отвернулся к окну, но Эвелин заметила как дернулась его челюсть, будто он сдерживался лишь бы не сорваться. — Эвелин, Молли… она всегда была слишком проницательной, — прошептал он, прикрыв глаза. — Но она права в одном: я действительно не в лучшей форме. Жара… и всё остальное. Это изматывает. Но это не повод для тебя сидеть здесь и караулить мой каждый вздох. Эвелин сделала шаг, села на край стола и наклонилась. Её губы осторожно коснулись его губ. Это был не страстный, не требующий поцелуй, как те, что были раньше. Это был поцелуй, пропитанный нежностью, болью и глубоким пониманием. Её губы были мягкими и прохладными на его обжигающих, чуть сухих губах. Она чувствовала его прерывистое дыхание, легкий привкус Аконитового зелья и горечь усталости. Римус не мог поднять руки, чтобы обнять её, его тело было слишком тяжелым, слишком скованным болью. Но его пальцы, словно по собственной воле, обхватили её ноги, цепляясь за ткань брюк, ища опоры. Эвелин же держала его лицо в своих ладонях, её большие пальцы нежно поглаживали его щеки, впитывая жар. В какой-то момент из его груди вырвался тихий, прерывистый стон. Это был не стон страсти или желания, а глубокий, почти животный звук, пропитанный физической агонией, которую он так старательно скрывал. Он был настолько тихим, что Эвелин едва его услышала, но она почувствовала его всем телом. Она осторожно отстранилась, лишь на мгновение разорвав их соприкосновение. Затем она наклонилась снова, целуя его в щеку. Один поцелуй, затем второй, третий… Медленные, нежные касания, призванные успокоить, дать понять, что она здесь, что она видит его боль и не отворачивается. Её руки всё еще держали его лицо, её пальцы скользили по его скулам, по линии челюсти. Наконец, она снова вернулась к его губам, лишь на секунду прижавшись к ним в легком, прощальном чмоке, задерживаясь на пару мгновений. Отстранившись, Эвелин заглянула в его глаза. В них всё еще плескалась боль — глубокая, невыносимая. Эвелин почувствовала, как ей самой хочется провалиться сквозь землю от бессилия. Но Римус, заметив её беспокойство, мгновенно собрался. В его взгляде, который только что был полон страдания, появилась та самая привычная маска спокойствия и легкой иронии. Эвелин грустно усмехнулась. Она медленно опустила руки с его лица, но не отстранилась совсем. Она встала и чуть подалась вперед, и его голова, словно по наитию, опустилась ей на грудь. Римус так и остался сидеть в кресле, его руки всё еще обхватывали её ноги, словно он боялся, что она исчезнет. Одной рукой Эвелин начала медленно поглаживать его по волосам. Вторую она положила ему на шею, её чуть прохладная рука давала ему хоть немного спасения. — Тебе нужно поспать, — прошептала Эвелин, и её голос в тишине комнаты прозвучал как мягкий шелест листвы. Римус чуть прикрыл глаза, издавая тихий, рваный вздох. Он не хотел отстраняться. Ему хотелось вечно чувствовать это тепло её тела, ритмичное биение её сердца под его щекой, которое сейчас было для него единственным ориентиром в тумане боли. Но он знал, что время на исходе. Эвелин уже приготовилась подставить ему плечо, собираясь помочь ему дойти до кровати, но в тот же миг почувствовала, как мышцы его спины напряглись. Римус мягко, но решительно отстранился. Собрав всю свою волю в кулак, он медленно поднялся с кресла сам. Его движения были осторожными, расчетливыми; он не позволил себе ни единого лишнего жеста, ни единого вздоха, который мог бы выдать ту адскую ломоту, что сейчас разрывала его суставы. Эвелин смотрела на него, и на её губах появилась печальная, понимающая усмешка. Она видела, чего ему стоит эта прямая спина. Она понимала, что для Римуса — как для мужчины — было немыслимо опереться на неё в этот момент. Мужчина не должен приходить к своей женщине, чтобы покаяться в бессилии или расплакаться на её плече. Он — её щит, её опора, её ментальная крепость. Даже если внутри он был разбит на куски, в её глазах он обязан был оставаться тем, кто держит удар. Женщина могла позволить себе прийти к нему и сказать: «Я устала», выплакать всё своё горе в его рубашку, зная, что он выдержит. Но он… он не имел права на такую роскошь. Он должен был оставаться сильнее, даже когда земля уходила из-под ног. Они подошли к кровати. Римус, сохраняя на лице маску спокойного достоинства, стянул через голову рубашку, бросив её на спинку стула. В тусклом свете лампы его торс казался высеченным из камня, если бы не сетка старых шрамов, которые сейчас, при приближении луны, казались более воспаленными. Он лег на кровать, перевернувшись на живот — только так он мог найти хоть какое-то облегчение для ноющей спины. Эвелин бесшумно обошла кровать и легла рядом, с другой стороны. Она повернулась на бок, лицом к нему, и осторожно придвинулась ближе. Её левая рука скользнула под его голову, позволяя ему устроиться поудобнее, а правая легла ему на шею, медленно спускаясь к спине. Она начала нежно, почти невесомо поглаживать его спину. Её пальцы проходили по неровным следам былых трансформаций, словно пытаясь вылечить старые раны одним своим прикосновением. Она чувствовала, как под её ладонью пульсирует его жар, и как постепенно, дюйм за дюймом, напряженные мышцы Римуса начинают расслабляться под её лаской. Римус, не открывая глаз, издал глубокий, долгий вздох. Его рука, тяжелая и горячая, нашла её талию. Он притянул Эвелин к себе, чувствуя её дыхание на своей коже, и его пальцы запутались в её волосах. Это было движение собственника и защитника, даже в таком состоянии. Эвелин закинула свою ногу на его ноги, переплетаясь с ним, создавая тот самый кокон безопасности, в котором не было места ни полнолунию, ни войне. Она видела, как его лицо постепенно разглаживается, как уходит судорожная складка между бровей. Он не сдался боли, не признал поражения. Он просто позволил себе принять её заботу, оставаясь при этом тем самым мужчиной, за которым она была готова идти в огонь. И в этой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, они наконец уснули, согревая друг друга.