Глава 32: Семнадцать шагов в неизвестность

Семнадцать шагов в неизвестность

Конец июля на площади Гриммо пропитан запахом Аконитового зелья и ожиданием перемен. Эвелин учится видеть в Римусе не только учителя, но и мужчину, а в Гермионе — не только отличницу, но и девушку, жаждущую любви. День рождения Гарри подводит черту под их детством, оставляя место лишь для решимости и ночных разговоров под одним пледом.

      Солнечный свет пробивался сквозь щели тяжелых пыльных портьер в спальне Римуса, рисуя на старых скрипучих половицах длинные золотистые полосы, в которых лениво кружились пылинки. В комнате стоял густой, тяжелый и горьковатый аромат Аконитового зелья — единственный запах, который теперь неизменно ассоциировался у Эвелин с этой ночью. Этот металлический привкус в воздухе напоминал о том, через что прошел Римус, но тепло, разлившееся по комнате, говорило о том, что всё самое страшное позади. Эвелин открыла глаза и не сразу поняла, где заканчивается её тело и начинается его. За ночь они словно срослись в единое целое. Римус спал на животе, его тяжелая, горячая рука собственнически обхватывала её за талию, прижимая к себе так плотно, что между ними не осталось и миллиметра свободного пространства. Её нога всё еще была перекинута через его бедра, а щека покоилась на его лопатке. Эвелин замерла, прислушиваясь к его мерному, глубокому дыханию. Она осторожно, почти не дыша, попыталась высвободиться. Но стоило ей чуть шевельнуться, как пальцы Римуса на её талии едва заметно напряглись, подтягивая её обратно. Эвелин невольно улыбнулась, чувствуя, как внутри расцветает нежность. Даже в глубоком сне, он не хотел её отпускать. Это было почти комично — пытаться выпутаться из захвата оборотня, решившего, что его добыча никуда не уйдет. — Ну же, Римус… — прошептала она одними губами, мягко перехватывая его запястье. С тихим вздохом ей наконец удалось соскользнуть с кровати. Эвелин села на край, потирая заспанные глаза и поправляя спутавшиеся волосы. Тело немного затекло, но это была приятная усталость. Она встала, чувствуя прохладу пола босыми ногами, и в этот момент тишину комнаты прорезал хриплый, едва слышный голос. — Уже уходишь? Эвелин вздрогнула и обернулась. Римус не открывал глаз. Он лежал неподвижно, уткнувшись лицом в подушку, и только его голос — низкий, надтреснутый и бесконечно усталый — выдавал то, что он проснулся. Почувствовав, как «что-то родное» исчезает из его объятий, он мгновенно лишился остатков своего тяжелого сна. — Скоро в доме все проснутся, — тихо ответила Эвелин, возвращаясь к кровати. Она присела на самый край, глядя на его изможденное лицо. — Молли придет проверять тебя через полчаса. Мне нельзя здесь оставаться. — Останься еще на минуту, — пробормотал он, всё еще не открывая век. Он медленно потянул руку по простыне, нащупывая её ладонь. — Каждый раз, когда боль становилась невыносимой, я слышал твое дыхание. Это было… самое спокойное полнолуние в моей жизни. Благодаря тебе. Эвелин сжала его пальцы, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание от этой интимности. В его словах не было страсти, но в них было нечто гораздо более глубокое — признание в том, что она стала его якорем, его тихой гаванью. — Мне тоже было спокойно, Римус, — прошептала она. — Но ты должен отдыхать. Ты всё еще очень слаб. — Я в порядке, — привычно отозвался он, и в его голосе проскользнула та самая мужская нотка упрямства, которая заставила Эвелин улыбнуться. — Конечно, ты в порядке, — усмехнулась она. — Именно поэтому ты до сих пор не открыл глаза. Римус издал звук, похожий на слабый смешок, но он тут же перешел в тихий вздох. Казалось, он снова начал погружаться в сон, не в силах больше бороться с усталостью. Его рука расслабилась, пальцы чуть разжались. Эвелин подождала несколько секунд, наблюдая за тем, как разглаживаются складки у него на лбу. Решив, что он окончательно уснул, она наклонилась совсем близко к нему. Запах Аконитового зелья теперь не казался ей неприятным — это был запах его борьбы, запах его жизни. Она нежно коснулась губами его щеки, оставляя мимолетный, почти невесомый поцелуй на его скуле. Она медленно поднялась, стараясь не шуметь, и направилась к двери. Каждый шаг по скрипучим половицам заставлял её замирать. Дойдя до двери, она осторожно повернула ключ в замке. Перед тем как выйти в коридор, Эвелин не удержалась и обернулась в последний раз, чтобы бросить взгляд на кровать. Римус лежал в той же позе, его глаза были плотно закрыты, а дыхание казалось ровным. Но на его губах, в самом уголке, играла едва заметная, торжествующая и невероятно нежная улыбка. Эвелин замерла, её глаза расширились. Он не спал. Он всё чувствовал. Он слышал каждое её слово и почувствовал этот прощальный поцелуй, просто решив не прерывать момент своего маленького триумфа. Она коротко усмехнулась, качая головой. Прикрыв за собой дверь, Эвелин вышла в коридор, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Рассвет на площади Гриммо еще никогда не казался ей таким ярким. Она сделала всего пару шагов в сторону своей комнаты, как вдруг дверь напротив распахнулась. Эвелин застыла на месте. Из спальни вышла Гермиона. Они замерли друг напротив друга в полумраке коридора. Гермиона была в ночной сорочке, её волосы были растрепаны после сна, а в руках она держала пустой стакан для воды. — Как он? — тихо спросила Гермиона, как только Эвелин подошла ближе. В её голосе была лишь искренняя забота. — Он слаб, Гермиона, — ответила она так же тихо, качнув головой. — Но, как обычно, делает вид, что может горы сворачивать. Не жалуется. Гермиона понимающе кивнула. — Хорошо, что ты была с ним. Молли сказала, что эта ночь должна была быть особенно тяжелой из-за жары. — Да, — Эвелин отвела взгляд, вспоминая жар его тела и горький запах зелья. — Кажется, мы оба сегодня не выспались. — Иди в комнату, — Гермиона сделала шаг ближе и ободряюще коснулась её руки. — У тебя есть еще пол часа до того, как миссис Уизли начнет созывать всех на завтрак. Попробуй хотя бы просто полежать. Эвелин благодарно улыбнулась подруге. Они вместе вошли в свою комнату, и это безмолвное понимание между ними было сейчас важнее любых слов. Эвелин рухнула на свою постель, чувствуя, как сознание медленно уплывает в сон, а перед глазами всё еще стояла та самая улыбка Римуса — тайная, нежная и принадлежащая только ей. Столовая на площади Гриммо была наполнена обычными утренними звуками: звяканьем фарфора, скрежетом ножей по тарелкам и бодрым голосом миссис Уизли, которая командовала добавками. Но для Эвелин этот шум казался фоновым, далеким. Она сидела, опустив глаза в свою тарелку, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое, липкое чувство вины. Оно не было направлено на Джинни — к младшей Уизли Эвелин в данный момент испытывала скорее сочувствие, смешанное с досадой. Её вина была перед Гарри. Она видела, как он осунулся, как тени под его глазами стали еще темнее. И она знала, что причиной его разлада с Джинни, этой ледяной стены, выросшей между ними, была она сама. Её близость с Гарри, их ночные разговоры, их неразрывная связь — всё это стало ядом для его отношений. Джинни сидела на другом конце стола, демонстративно разговаривая только с Роном и Гермионой. Каждый раз, когда Гарри пытался поймать её взгляд или передать ей кувшин с соком, она либо не замечала его, либо отвечала коротким, сухим кивком, от которого в воздухе словно звенел мороз. Эвелин осторожно наклонилась к Гарри, почти касаясь его плеча своим. — Поговорили? — спросила она совсем тихо, так, чтобы их не услышала миссис Уизли. Гарри на секунду замер с вилкой в руке. Он медленно повернул голову к Джинни, которая в этот момент громко рассмеялась над какой-то шуткой Рона, даже не взглянув в их сторону. Гарри коротко, едва заметно мотнул головой. — Нет, — выдохнул он. Эвелин закусила губу, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Она видела, как ему больно, и знала, что он терпит это молча, не желая обременять её своими проблемами. — Гарри, мне так жаль… — начала она, но он не дал ей договорить. Он поймал её взгляд — прямой, честный и лишенный всякого упрека. Несмотря на свою усталость, он нашел в себе силы слабо улыбнуться, чтобы подбодрить её. — В этом нет твоей вины, Эвелин, — прошептал он, и его голос был твердым. — Не смей брать это на себя. Ты здесь ни при чем. Он снова отвернулся к своей тарелке, давая понять, что тема закрыта. Но Эвелин видела, как напряжены его пальцы, сжимающие вилку. «Врешь, Гарри», — подумала она, но вслух не сказала ничего. Она знала: если она сейчас начнет извиняться, это только ранит его еще сильнее, ведь он искренне считал её своим приоритетом. Прошел примерно час. Дом начал наполняться дневной суетой, и Эвелин, воспользовавшись тем, что миссис Уизли ушла в подвал за продуктами, быстро приготовила поднос с крепким чаем и парой тостов. Сердце предательски частило, когда она поднималась на второй этаж. Она легонько толкнула дверь в комнату Римуса, которая, как и прежде, была не заперта. — Я принесла тебе… — фраза замерла у неё на губах, а рука невольно дрогнула, так что чай в чашке едва не расплескался. Римус был не в постели. Он стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. На нем были только темные брюки. Он стоял спиной к двери, и при дневном свете, который безжалостно заливал комнату, его фигура выглядела иначе, чем ночью. Эвелин замерла, не в силах отвести взгляд. Она видела каждый его шрам — длинные, рваные полосы на спине и плечах. Но вместе с этой болью её пронзила острая, почти обжигающая дрожь от его привлекательности. Широкие плечи, четкие линии мышц, которые напрягались при каждом его вдохе… Ночью, в полумраке, он был просто «его телом», убежищем и теплом. Сейчас, при ярком солнце, он был Мужчиной. Красивым, сильным, несмотря на изнеможение, и пугающе притягательным. Римус обернулся на звук её шагов. Его лицо всё еще было бледным, а под глазами залегли темные круги, но он тут же выпрямился, стараясь скрыть свою слабость. — Эвелин, — он слабо улыбнулся. — Ты не должна была… я собирался спуститься сам через несколько минут. — Спуститься? — Эвелин наконец обрела дар речи и, пройдя вглубь комнаты, с глухим стуком поставила поднос на стол. — Римус, ты едва стоишь на ногах. Зачем ты вообще встал? Она подошла к нему вплотную, чувствуя, как от его кожи всё еще исходит лихорадочный жар. — Я уже в порядке, — его голос звучал ровно, почти по-учительски, но она видела, как мелко дрожат его пальцы. — Я не могу весь день лежать в постели, как инвалид, пока в доме кипит жизнь. Она протянула руку и осторожно коснулась его обнаженного плеча. Кожа была горячей и сухой. Римус вздрогнул от её прикосновения, его глаза на мгновение потемнели, но он не отстранился. — Эвелин, послушай, — он заговорил тише, и в его интонациях появилась та самая глубинная серьезность. — Ты видишь во мне… — он запнулся, подбирая слова, — кого-то, кого нужно опекать. Но я должен быть для тебя опорой. Твоим щитом. Если я позволю себе раскиснуть перед тобой, если я признаю, что эта ночь выпила из меня все силы… кто я тогда буду для тебя? Просто старый, больной оборотень, вызывающий жалость? Эвелин почувствовала, как в ней закипает глухое раздражение, смешанное с бесконечной любовью. Она обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть прямо на неё. — Ты дурак, Римус Люпин, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Ты думаешь, мне нужен «идеальный герой» из книжек? Ты думаешь, я люблю тебя за твою способность стоять ровно, когда у тебя кости трещат от боли? Мне не нужен щит, за которым я не буду видеть твоего лица. Мне нужен ты. Настоящий. Слабый, сильный, изможденный, смеющийся — любой. Твоя слабость не делает тебя менее мужчиной в моих глазах. Напротив… то, что ты доверяешь мне свою боль, делает нашу связь только крепче. Римус смотрел на неё, и его «маска силы» медленно, дюйм за дюймом, начала трещать по швам. Его плечи чуть поникли, он тяжело выдохнул, и его голова почти бессильно склонилась, лбом к её лбу. Эвелин нежно провела пальцем по его скуле. — Позволь мне разделить этот груз. Пожалуйста, надень рубашку и выпей чай. Ради меня. Перестань воевать с самим собой хотя бы на один час. Римус закрыл глаза, поддаваясь её воле. Он нехотя кивнул. — Хорошо. Ради тебя. Он потянулся к рубашке, висящей на спинке стула, и Эвелин увидела, как тяжело ему дается это простое движение. Она не стала помогать — она знала, что его мужская гордость этого не вынесет, — но она осталась стоять рядом, готовая подхватить его, если он покачнется. В этот момент она поняла: их отношения — это не только поцелуи и ночные признания. Это вот эта тихая борьба за право быть настоящими друг перед другом. И сегодня она эту битву выиграла.

***

Август медленно вступал в свои права, принося с собой тяжелые предрассветные туманы, которые окутывали площадь Гриммо, словно саван. Но 31 июля дом наполнился особым, тихим светом. Гарри Поттеру исполнялось семнадцать лет. В этом странном мире, где они с Эвелин были связаны не только кровью, но и общей судьбой, это совершеннолетие ощущалось как последний рубеж. Они закончили третий курс, впереди их ждал четвертый, но груз ответственности на их плечах был уже совсем не детским. Празднование было негромким — тень Сириуса всё еще витала в коридорах, и каждый из них чувствовал эту пустоту. Однако Молли Уизли сделала всё, чтобы этот день запомнился. Был и праздничный пирог, и подарки, и то самое ощущение единства, которое было им так необходимо. После праздничного ужина четверка — Гарри, Эвелин, Рон и Гермиона — укрылась в комнате мальчиков. На кровати Гарри лежали подарки: книга «Путеводитель по женским чарам для тех, кто привык бороться с драконами, но боится пригласить девушку на танец» от Рона, планировщик домашних заданий от Гермионы и серебряный компас от Эвелин. Рон, с трудом сдерживая хитрую улыбку, протянул руку и взял бутылку вина, которую Молли подарила Гарри. — Ну что, теперь-то тебе официально можно, — Рон подмигнул Гарри. — Хотя, глядя на эту бутылку, я вспоминаю утро после семнадцатилетия Эвелин… — О да, — Эвелин рассмеялась, устраиваясь на полу рядом с Гарри и прислонившись спиной к его коленям. — Я до сих пор помню твое лицо, Рон, когда ты спустился к завтраку. — «Я больше никогда не буду пить. Даже воду, если она будет пахнуть как то вино», — передразнила его Гермиона, улыбаясь. — И я до сих пор придерживаюсь этого мнения! — притворно возмутился Рон, хотя его глаза смеялись. — Та бутылка явно была проклята. Гарри улыбнулся, глядя на друзей, и положил руку на плечо Эвелин. — Помнишь, — тихо сказала она, поворачивая голову к нему, — как ты тогда, когда уже совсем «дошел», пытался в лицах показать им Дадли? Как он требовал тридцать седьмой подарок на день рождения? Гарри фыркнул, прикрыв глаза от нахлынувшего воспоминания. — Я помню только, что ты сидела рядом и кивала с таким серьезным видом, будто сама не находилась рядом в тот момент. Эвелин рассмеялась. Гарри посмотрел на бутылку в руках Рона и покачал головой. — Давайте не будем её открывать сегодня. Оставим на потом. Он отставил бутылку в сторону и обвел друзей серьезным взглядом. Веселье мгновенно улетучилось, уступая место той деловой сосредоточенности, которая стала их привычным состоянием. — Скоро Хогвартс, — начал Гарри, понизив голос. — Четвертый курс не будет легким. И самое главное — профессор Люпин остается. Это наш шанс. Гермиона выпрямилась, её глаза блеснули. — Да, то, что Римус продолжает преподавать Защиту от Темных Искусств — это лучшее, что могло случиться. Но нам мало просто уроков в классе. Эвелин почувствовала, как сердце пропустило удар. Она замялась, её пальцы невольно коснулись кольца на руке. Гарри, почувствовав её внутреннее колебание и не желая, чтобы она выдала свои чувства слишком рано, взял слово. — Мы с Эвелин обсуждали это, — твердо произнес он, глядя на Гермиону и Рона. — Нам нужно попросить профессора Люпина о дополнительных занятиях. По-настоящему глубоких. Защита сознания, блокировка связей... Нам нужно, чтобы он учил нас тому, чего нет в школьной программе. Гермиона мгновенно перевела взгляд на Эвелин. Это был короткий, проницательный взгляд. Она лишь едва заметно кивнула, давая понять, что она всё понимает и поддерживает это решение. — Это отличная идея, — быстро сказала Гермиона, отводя взгляд от Эвелин, чтобы не смущать её еще больше. — Римус знает нас, он знает ситуацию. В школе будет проще встречаться с ним в его кабинете, это не вызовет подозрений. — Да, — добавил Рон. — Люпин — мировой мужик. Если кто и может нас натаскать, так это он. Тем более он будет в замке под рукой. — Тогда договоримся так, — подытожил Гарри. — Перед возвращением в Хогвартс поговорим с ним. Мы не можем терять время. Эвелин почувствовала облегчение. Гарри сделал это так естественно, что их личный план стал общим делом. Она благодарно сжала его ладонь, и он ответил ей коротким рукопожатием. Они просидели так еще долго, обсуждая, какие именно заклинания им стоит изучить в первую очередь. Ночь за окном была тихой, но внутри каждого из них уже зрела решимость. Они больше не были просто учениками — они были маленьким отрядом, готовящимся к большой битве, и их главной опорой был человек, который за стеной этой комнаты пытался восстановить силы после тяжелой ночи. Видя, что Рон уже отвечает на вопросы с плотно закрытыми глазами, а его голова то и дело ровно опускается на грудь, девочки решили, что имениннику и его верному помощнику пора спать. Гарри, хоть и старался держаться бодро, тоже выглядел так, будто готов уснуть прямо на месте. — Спокойной ночи, мальчики, — тихо прошептала Эвелин, поднимаясь с пола. Она ласково коснулась плеча Гарри, и тот ответил ей благодарным взглядом. Девочки выскользнули из комнаты и направились по темному коридору в свою спальню. В доме на площади Гриммо по ночам всегда было особенно неуютно: тени казались живыми, а старые портреты иногда издавали во сне невнятное бормотание. Но сейчас Эвелин не обращала на это внимания. Её взгляд был прикован к Гермионе. За последние пару недель Эвелин стала замечать в подруге перемену. Каждый раз, когда Эвелин, дождавшись тишины, тихо вставала с кровати и брала свою мантию, чтобы ускользнуть в комнату к Римусу, Гермиона провожала её странным взглядом. В нём не было осуждения — напротив, Гермиона искренне радовалась, что Эвелин нашла в это мрачное время островок тепла. Но в уголках её губ всегда застывала грустная, чуть поникшая улыбка. Она оставалась в этой большой, холодной комнате одна со своими мыслями и книгами, и Эвелин чувствовала, что подруге не хватает их прежней близости. Они вошли в спальню. Гермиона привычным жестом зажгла несколько свечей и начала расправлять кровать. Эвелин подошла к своему шкафу, достала легкую ночную рубашку и начала переодеваться. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь шорохом ткани. Гермиона долго возилась с подушкой, то взбивая её, то укладывая обратно. Наконец она замерла и, не оборачиваясь, тихо спросила: — Ты… ты разве не пойдешь сегодня к Римусу? — в её голосе слышалось старательно скрываемое ожидание, смешанное с привычкой к одиночеству. Эвелин остановилась, застегивая пуговицу на воротнике. Она посмотрела на спину подруги, на её напряженные плечи, и тепло заполнило грудь. — Нет, — с мягкой улыбкой ответила Эвелин. — Сегодня — нет. Мы с тобой давно не говорили по-настоящему, Гермиона. Я остаюсь здесь. Гермиона мгновенно обернулась. Её лицо преобразилось в секунду: глаза заблестели, а на щеках появился нежный румянец. Она всплеснула руками, сложила их в замок у подбородка и, не сдержавшись, чуть покрутилась на месте от радости, как маленькая девочка. — Ох, Эвелин! Супер! — воскликнула она, и её голос прозвучал так звонко и счастливо, что Эвелин невольно рассмеялась. Гермиона подскочила к подруге, схватила её за руку и буквально потянула к кровати. — Быстрее, ложись! Я столько всего хотела тебе рассказать, но ты вечно… ну, ты понимаешь! Я так скучала по нашим ночным разговорам! Они забрались на кровать, укрывшись одним пледом, как делали это сотни раз в Хогвартсе. Свет свечей дрожал, создавая уютный кокон вокруг них. — Знаешь, — начала Гермиона, накручивая прядь волос на палец и глядя куда-то в пустоту. — Я много думала в последнее время. О нас, о школе… и о Роне. Эвелин приподнялась на локте, внимательно глядя на подругу. — О Роне? И к чему привели эти мысли? Гермиона вздохнула, её взгляд стал мечтательным и немного растерянным. — Он… он изменился, Эвелин. Я не знаю, как это объяснить. Раньше он смотрел на меня просто как на «одну из парней», ну, ты знаешь. Постоянные споры, подначки… А теперь… Вчера, когда мы сидели в библиотеке, он принес мне чай. Просто так. И когда я подняла голову, чтобы поблагодарить его, он смотрел на меня так странно. Не отводил взгляд, как обычно, а смотрел прямо в глаза. Долго. Эвелин почувствовала, как по сердцу разливается тепло. Она давно замечала эти метаморфозы в поведении младшего Уизли. — И что ты почувствовала в этом взгляде? — мягко подтолкнула она. — Я почувствовала, что он видит во мне… женщину? — Гермиона сама удивилась своим словам. — Он больше не относится ко мне только как к подруге, которая помогает с домашкой. В его взгляде появилась какая-то… глубина. И тепло. Такое, от которого становится неловко, но очень приятно. Эвелин улыбнулась и накрыла ладонь Гермионы своей. — Я видела это, Гермиона. Он точно влюблен в тебя, даже если сам себе в этом боится признаться. Я видела, как он смотрит на тебя, когда ты не видишь. — Ты правда так думаешь? — Гермиона с надеждой заглянула ей в глаза. — Я не просто думаю, я знаю, — твердо сказала Эвелин. — Знаешь, у мужчин есть такой особенный взгляд. Он меняется, когда они находят «своего» человека. Это взгляд, в котором смешиваются обожание и желание защитить. Эвелин на секунду замолчала, её мысли невольно унеслись в комнату в конце коридора. — Рон смотрит на тебя точно так же, как смотрит на меня Римус, — добавила она тише. — Это взгляд человека, который видит твою душу, а не просто лицо. Ты для него — центр мира, Гермиона. Просто дай ему время это осознать до конца. Гермиона прикусила губу, пряча счастливую улыбку, и прижалась плечом к Эвелин. — Спасибо, что осталась, — прошептала она. — Мне очень нужно было это услышать. Они проболтали до самого рассвета, обсуждая всё на свете — от новых заклинаний до того, какой галстук больше идет Рону. И в эту ночь, в этом тихом девичьем разговоре, Эвелин поняла, что её сердце достаточно велико, чтобы в нем хватало места и для всепоглощающей любви к Римусу, и для этой бесценной, проверенной годами дружбы.