Глава 34: Обещание в сумерках

Обещание в сумерках

После изнурительного первого учебного дня и кошмаров, пропитанных ледяным холодом Волан-де-Морта, Эвелин и Гарри находят убежище в кабинете Римуса Люпина. Пока Гарри борется с собственной связью с Тёмным Лордом, Эвелин сталкивается с более сложной задачей — признаться в чувствах человеку, который стал её миром. Но слова застревают в горле, а тьма за стенами замка становится всё гуще.

      Тьма не была пустой. Она была густой, осязаемой и холодной, как лед, прижатый к обнаженной коже. Эвелин чувствовала, что её сознание растягивается, превращаясь в тонкую, прозрачную нить, готовую лопнуть в любой момент. Она не видела своего тела, не чувствовала веса своих рук или ног — только бесконечный, давящий вакуум. И вдруг тишину разорвал смех. Это не был человеческий смех. Это был сухой, дребезжащий звук, похожий на скрежет металла по камню или шелест сухой чешуи. Он вибрировал прямо внутри её черепа, отзываясь острой, пульсирующей болью в витках мозга. — Так слаба… — прошелестел голос, лишенный интонаций, но полный ледяного торжества. Перед ней, прямо из черноты, вспыхнули два вертикальных алых зрачка. Они горели внутренним, яростным пламенем, не давая тепла, а лишь высасывая жизнь. Эвелин почувствовала, как невидимая, костлявая рука проникает сквозь её ментальные барьеры, бесцеремонно перерывая воспоминания, мысли, страхи. Холод стал невыносимым, он пробирался в самые кости, превращая кровь в ледяную крошку. Она хотела закричать, но тьма забивала рот, лишая возможности дышать. — Я вижу тебя, Эвелин… — смех усилился, превращаясь в оглушительный рев, и алые глаза расширились, поглощая всё её зрение. Эвелин резко вскинулась на кровати, едва не соскользнув с матраса. Крик всё же вырвался из её груди — хриплый, сдавленный всхлип. Она судорожно хватала ртом воздух, чувствуя, как пот катится по спине, а ночная рубашка неприятно липнет к телу. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, его было слышно во всей башне Гриффиндора. — Эвелин! — испуганный шепот Гермионы раздался совсем рядом. Подруга уже сидела на её кровати, обнимая её за плечи. В полумраке спальни глаза Гермионы казались огромными и полными тревоги. — Ты кричала во сне. Снова он? Эвелин несколько секунд просто смотрела перед собой, пытаясь осознать, что она в безопасности, в своей комнате, а не в том ледяном небытии. Она обхватила колени руками, её всё еще била мелкая дрожь. — Он был там, Гермиона… — голос Эвелин сорвался, она прочистила горло. — Прямо в моей голове. Опять. Я чувствовала его холод. Он… он смеялся. Так сухо и страшно. Он сказал, что видит меня. Гермиона крепче сжала её плечо, её ладонь была теплой и успокаивающей, создавая резкий контраст с тем холодом из сна. — Это связь, — тихо произнесла Гермиона. — Мы знали, что после возвращения в школу это может усилиться. Тебе нужно поговорить с Римусом. Прямо сегодня. — Знаю, — Эвелин вытерла лоб тыльной стороной руки. — Гарри… я должна проверить, как он. Если я это чувствовала, то он — тем более. — Ложись, — мягко приказала Гермиона, поправляя её одеяло. — До рассвета еще пара часов. Попробуй просто закрыть глаза. Я буду рядом. Эвелин послушно легла, но сон не шел. Каждый раз, когда она моргала, перед глазами вспыхивали алые зрачки, а в ушах стоял этот ледяной, торжествующий смех.

***

Путь к кабинету Защиты от Темных Искусств прошел в молчании. Эвелин встретила Гарри в гостиной; по его лихорадочному блеску глаз и тому, как он сжимал кулаки, она поняла — его ночь была не легче. Они шли плечом к плечу, два человека, связанных общей тьмой, игнорируя суету коридоров. Кабинет ЗОТИ встретил их знакомым запахом старых книг, но атмосфера была иной. Римус, стоя у доски, выглядел официально и строго. Его поношенная мантия была застегнута на все пуговицы, а взгляд был острым и проницательным. — Рассаживайтесь, — голос Римуса был ровным, лишенным той мягкости, к которой они привыкли на площади Гриммо. — В этом году мы переходим к по-настоящему сложным разделам. Темные искусства не ждут, пока вы подберете нужные слова. Они бьют быстро и без предупреждения. Он прошелся между рядами, и класс замер. — Тема сегодняшнего занятия — невербальное перенаправление и чары помех. «Протего» — это ваш щит, но щита не всегда достаточно. Иногда вам нужно не просто заблокировать удар, а заставить магию противника обернуться против него самого или мгновенно замедлить его, не произнося ни звука. Это требует не только силы, но и абсолютной чистоты разума. Римус взмахнул палочкой, и на столах учеников появились тяжелые железные шары, парящие в воздухе. — Ваша задача — использовать Импедимента, чтобы остановить движение этого шара, когда я приведу их в действие. Но! — он поднял палец. — Никаких слов. Только воля. Вы должны визуализировать барьер в своем сознании раньше, чем шар коснется вас. Если ваш разум будет захламлен страхами или посторонними мыслями, шар просто собьет вас с ног. Он щелкнул пальцами, и шары начали медленно, но неумолимо двигаться в сторону учеников. Класс наполнился напряженным сопением. Эвелин подняла палочку, но её рука дрожала. Перед глазами снова вспыхнули алые зрачки из сна, а ледяной смех, казалось, эхом отозвался в тишине кабинета. Шар приближался, а она не могла сосредоточиться — тьма внутри мешала магии выйти наружу. — Не борись с ним, Эвелин, — негромкий голос Римуса раздался над самым её ухом. Она вздрогнула. Он стоял прямо за её спиной, его присутствие ощущалось как мощный якорь, удерживающий её в реальности. — Ты пытаешься выстроить стену из страха, — тихо продолжал он, наклонившись чуть ближе. — Но страх — плохой строительный материал. Твой разум должен быть как гладкое зеркало. Отрази угрозу, не впуская её внутрь. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал сквозь её внутренний хаос, заставляя сердце биться ровнее. Эвелин сделала глубокий вдох, стараясь почувствовать ту уверенность, которую излучал Римус. Она представила, что шар — это всего лишь тень, не имеющая над ней власти. Она резко, коротко взмахнула палочкой, вкладывая в это движение всю свою волю. Шар, находившийся всего в паре дюймов от её лица, внезапно замер, словно наткнулся на невидимую преграду, а затем медленно отлетел назад. — Достойно, — коротко кивнул Римус. Он не улыбнулся, сохраняя маску профессора, но Эвелин увидела, как его пальцы на мгновение сжались, выдавая облегчение. — Очень хорошо. Всем остальным — посмотрите на Эвелин. Фокус должен быть мгновенным. Продолжайте. Он отошел к Рону, который в этот момент безуспешно пытался остановить свой шар, лишь размахивая руками. Эвелин проводила Римуса взглядом, чувствуя, как по венам разливается тепло от его похвалы. Однако где-то в глубине души ледяной смех всё еще звучал, напоминая, что этот шар был лишь игрушкой по сравнению с тем, что ждало их впереди.

***

Ужин в Большом зале проходил в атмосфере странного оцепенения. Золотистое сияние свечей под потолком, которое раньше казалось Эвелин верхом уюта, сегодня слепило и вызывало лишь глухую головную боль. Шум сотен голосов, звон столовых приборов и смех первокурсников доносились до неё словно сквозь слой ваты. Она лениво ковыряла вилкой в тарелке с запеченным картофелем, не чувствуя ни вкуса, ни голода. Рядом Гарри сидел в похожем состоянии — он смотрел в одну точку на столешнице, и его рука, сжимавшая кубок с тыквенным соком, заметно подрагивала. — Вам нужно поесть, — негромко, но настойчиво произнесла Гермиона, переводя взгляд с одного близкого человека на другого. — Впереди дополнительные занятия с Римусом. Вы же не хотите упасть в обморок прямо в его кабинете от истощения? — Она права, — буркнул Рон, уплетая куриную ножку. — Профессор Люпин сегодня на уроке был… ну, скажем так, не в духе «давайте попьем чайку». Если мы будем тормозить на допах, он нас по всему кабинету этими железными шарами затаскает. Гарри наконец поднял голову. Его взгляд был тяжелым и изможденным. — Еда не поможет, Рон. Тот холод, который я чувствовал ночью… он до сих пор где-то здесь, под ребрами. Кажется, если я съем хоть кусочек, я просто замерзну изнутри. Эвелин сочувственно коснулась его предплечья. — У меня то же самое, Гарри. Но Гермиона права. Нам нужны силы. Римус ждет нас через полчаса. — Кстати, — Рон понизил голос, подозрительно оглядываясь. — А почему он позвал именно нас четверых? Я имею в виду, я понимаю — Гарри, Эвелин вы — «Избранные», Гермиона — мозг всей компании. Но я-то? И вообще, это не выглядит странным со стороны других учителей? — Дамблдор в курсе, Рон, — отрезала Гермиона. — И это не «фаворитизм». Это подготовка. После того, что случилось в Министерстве, никто не может чувствовать себя в безопасности. Как только ужин подошел к концу, четверка, стараясь не привлекать лишнего внимания, выскользнула из зала. Коридоры Хогвартса в сумерках выглядели иначе, чем днем. Тени от доспехов казались живыми и угрожающими, а портреты провожали их подозрительными взглядами. Когда они подошли к кабинету Защиты от Темных Искусств, Эвелин почувствовала, как сердце забилось чаще. Гарри осторожно постучал. — Войдите, — раздался знакомый голос. Они вошли внутрь. Кабинет освещался лишь несколькими лампами и мягким светом камина. Римус сидел за своим столом, заваленным свитками, но как только дверь закрылась, он мгновенно поднялся. В его облике больше не было той официальной чопорности, что на утреннем уроке, но тревога на лице стала еще заметнее. — Слава богу, вы пришли, — выдохнул он. Римус обошел стол и направился прямо к ним. Его взгляд первым делом замер на Эвелин. На мгновение он словно забыл о присутствии остальных. Он подошел к ней вплотную и, повинуясь инстинктивному порыву, осторожно коснулся ладонью её щеки. Его пальцы были теплыми и слегка шероховатыми, и Эвелин невольно прикрыла глаза, поддаваясь этому касанию. — Ты очень бледная, — тихо произнес он, вглядываясь в её лицо. — Ночью… я почувствовал всплеск. Это было похоже на ледяной укол в сознание. Ты видела его? Эвелин почувствовала, как её обдает жаром смущения, но не отстранилась. Боковым зрением она заметила, как Рон, стоявший чуть позади Гарри, буквально вытаращил глаза. Он медленно повернул голову к Гермионе, затем к Гарри, и в его немом вопросе читалось: «Это что сейчас было?!». Гермиона лишь едва заметно поджала губы, а Гарри остался неподвижен. — Да, — выдохнула Эвелин, наконец открыв глаза. — Это был он. Волан-де-Морт. Он смеялся, Римус. И он сказал, что видит меня. — Мне снилось то же самое, — Гарри сделал шаг вперед, становясь рядом с Эвелин. — Красные глаза и этот холод. Словно он стоял прямо за моей спиной в спальне. Римус медленно убрал руку от лица Эвелин, но его взгляд оставался прикованным к ней еще секунду, прежде чем он обернулся к Гарри. — Это то, чего я боялся, — мрачно сказал Люпин. — Связь крепнет. Он прощупывает ваши щиты. Именно поэтому мы здесь. Забудьте о том, что было утром. Те железные шары — детская забава. Сегодня мы будем отрабатывать невербальное перенаправление энергии на пределе ваших возможностей. Он взмахнул палочкой, и стулья в кабинете разъехались к стенам, освобождая пространство в центре. — Рон, — Римус посмотрел на Уизли, который всё еще пребывал в легком шоке. — Твоя задача сегодня — удерживать Патронуса невербально. Тебе нужно создать вокруг себя кокон спокойствия, через который не проберется ни одна посторонняя мысль. Гермиона, ты помогаешь ему и следишь за стабильностью купола. — А мы? — спросил Гарри. — А вы двое, — Римус стал между Гарри и Эвелин. — Будете атаковать и защищаться одновременно. Вы должны научиться использовать невербальное Импедимента не просто как препятствие, а как щит, который поглощает атаку и превращает её в ваш ответный удар. — Но мы сегодня на уроке едва смогли просто остановить шар… — начала Эвелин. — На уроке вы были студентами, — отрезал Римус, и его голос снова стал жестким. — Сейчас вы — бойцы. Гарри, атакуй Эвелин. Невербально. Используй любую парализующую искру. Эвелин, ты не просто ставишь блок. Ты должна поймать его заклинание в свою «ловушку» и отправить обратно. Вы должны чувствовать друг друга, чувствовать магию прежде, чем она сорвется с палочки. Если вы не научитесь этому, он просто раздавит ваш разум своим присутствием. Занятие началось. В кабинете воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь редким шипением магии и тяжелым дыханием. Эвелин чувствовала, как с каждой попыткой её концентрация растет. Она видела Гарри — его решимость, его боль. Каждый раз, когда он замахивался, она пыталась предугадать траекторию его воли. Римус прохаживался вокруг них, давая короткие, резкие указания. Его присутствие подстегивало Эвелин, заставляя её выжимать из себя последние капли сил. Она знала, что за этой строгостью скрывается безграничная любовь и страх за них, и это знание было её главным щитом против ледяного смеха, который всё еще эхом отдавался в её голове. Часы на стене кабинета монотонно отсчитывали секунды, когда Римус наконец поднял руку, призывая к тишине. Магическое напряжение, вибрировавшее в воздухе последние два часа, начало медленно рассеиваться. Эвелин опустила палочку, чувствуя, как мелко дрожат её пальцы от перенапряжения. Её лоб взмок, а дыхание всё еще было тяжелым и прерывистым. — На сегодня достаточно, — произнес Римус. Его голос снова смягчился, лишившись той стальной жесткости, которая была необходима во время тренировки. — Вы проделали огромную работу. Рон, твой Патронус продержался на тридцать секунд дольше, чем в прошлый раз. Это прогресс. Гермиона, отличная поддержка купола. Гарри, Эвелин… — он сделал паузу, обводя их серьезным взглядом. — Вы начинаете чувствовать грань. Это именно то, что нам нужно. Гарри вытер пот со лба рукавом мантии и бросил короткий, проницательный взгляд на Римуса, а затем на Эвелин. В его глазах мелькнуло понимание, которое он старательно скрывал всё это время. Он медленно убрал палочку в карман и повернулся к остальным. — Слушайте, — начал Гарри, его голос звучал нарочито буднично. — Нам с Роном еще нужно закончить то эссе по Трансфигурации, помните? Макгонагалл нас убьет, если мы не сдадим его завтра утром. Рон, собиравший свои вещи, замер с открытым ртом. — Чего? Гарри, какое эссе? Мы же только вчера… — он осекся, поймав на себе выразительный взгляд друга. Гермиона мгновенно подхватила инициативу. На её губах появилась легкая, едва заметная улыбка, и она быстро перевела взгляд на Эвелин, в котором читалось явное одобрение. — Ах да, эссе! Совсем вылетело из головы. Рон, идем, нам действительно пора. Мы подождем тебя в гостиной, Эвелин, — добавила она, уже направляясь к выходу. — Но я не доел свои шоколадные лягушки! — предпринял последнюю попытку Рон, всё еще пребывая в полном замешательстве от внезапной спешки друзей. — И вообще, почему Эвелин остается? Гермиона, не теряя времени, подошла к Рону и, крепко взяв его за плечо, буквально начала выпроваживать его из кабинета. — Потому что профессору Люпину нужно обсудить с ней… её дополнительные часы по теории! Идем же, Рон, не будь занудой! Эвелин не выдержала и тихо, смущенно рассмеялась, глядя на эту сцену. Она видела, как Гарри, уже стоя в дверях, подмигнул ей, прежде чем окончательно закрыть за собой дверь. Тишина, воцарившаяся в кабинете после ухода ребят, была почти осязаемой. Она не была пустой — она была наполнена остаточным электричеством недавних заклинаний, запахом озона и едва слышным потрескиванием догорающих в камине поленьев. Эвелин стояла посреди класса, чувствуя, как с плеч медленно сползает тяжелый груз притворства. Ей больше не нужно было держать спину идеально ровно под взглядом Рона или контролировать каждое движение палочки. Она медленно обернулась. Римус сидел на краю дубовой парты. Он отложил палочку, и теперь его руки спокойно лежали на коленях. Он чуть наклонил голову вбок, наблюдая за ней, и в этом жесте было столько домашнего тепла, что Эвелин на мгновение забыла, что они находятся в стенах Хогвартса. — Подойди ко мне, — негромко произнес он. Его голос, лишенный профессорской сухости, звучал мягко и обволакивающе, как бархат. Эвелин сделала несколько шагов, чувствуя, как ватные после тренировки ноги обретают уверенность. Когда она оказалась совсем рядом, Римус протянул руки и осторожно обхватил её за талию, притягивая к себе. Эвелин послушно шагнула в пространство между его коленями и обняла его за шею, утыкаясь лицом в изгиб плеча. Она почувствовала родной запах. Римус крепко прижал её к себе. Одна его ладонь легла ей на спину, между лопаток, а другая медленно заскользила по волосам, поглаживая их, словно успокаивая разбушевавшуюся стихию. — Твоё сердце колотится так, будто ты всё еще в пылу дуэли, — прошептал он ей в волосы, и она почувствовала, как его губы коснулись её макушки. — Или это не из-за дуэли? Эвелин сильнее зажмурилась, вдыхая его запах. — В этом кабинете ты кажешься таким далеким, Римус. Профессор Люпин, гроза темных искусств… Мне стоило огромных усилий не смотреть на тебя так, как я смотрю сейчас. Римус издал тихий, горьковатый смешок и немного отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. Его руки переместились с её спины на скулы, пальцы нежно очертили линию челюсти. Их лица разделяли считанные сантиметры. — Ты думаешь, мне было легче? — его голос стал тише и приобрел ту самую хрипотцу, от которой у Эвелин всегда перехватывало дыхание. — Видеть тебя такой бледной на завтраке… знать, что ты пережила этой ночью, и не иметь возможности просто взять тебя за руку и увести отсюда. Это самая сложная часть моей работы, Эвелин. Он замолчал, вглядываясь в её расширенные зрачки. В полумраке кабинета его глаза казались почти золотистыми. — Расскажи мне еще раз, — попросил он, и его пальцы нежно погладили её кожу. — Тот сон. Ты сказала, он смеялся. Ты чувствовала его волю? Эвелин сглотнула, чувствуя, как по спине снова пробежал холодок от воспоминаний. — Это был не просто сон, Римус. Словно он стоял за моей спиной и шептал прямо в ухо. Холод… он был таким физическим. Я до сих пор чувствую его где-то глубоко в костях. Он смеялся, потому что знал, что я напугана. Я до сих пор не привыкла к этим снам. Он чувствует мою слабость через эту связь. Римус нахмурился, и в его взгляде вспыхнула решимость, смешанная с глубокой болью за неё. — Мы научимся перекрывать этот канал. Я не позволю ему забирать твой покой. Он снова притянул её ближе, обвивая руками её шею, и начал медленно, почти благоговейно покрывать её лицо поцелуями. Это не были те страстные поцелуи, что случались на площади Гриммо. Это была нежность в чистом виде. Он поцеловал её в одну щеку, затем медленно — в другую, задерживаясь на мгновение, вдыхая аромат её кожи. Его губы коснулись её виска, затем — лба. Эвелин прикрыла глаза, её дыхание выровнялось, а страх перед алыми глазами Волан-де-Морта начал таять, вытесняемый теплом Римуса. В какой-то момент он замер. Его губы оказались у самого её уха, и он обдал её кожу горячим дыханием. — Эвелин… — прошептал он, и она почувствовала, как его голос вибрирует внутри неё. — Когда ты мне скажешь? Когда ты наконец решишься произнести вслух то, что я вижу в твоих глазах каждый раз, когда мы остаемся одни? Что ты ко мне чувствуешь? Эвелин почувствовала, как волна волнения накрыла её с головой. Она открыла глаза и увидела его взгляд — выжидающий, полный надежды и в то же время какой-то затаенной боли. Она смущенно улыбнулась, чувствуя, как краснеют её щеки. Римус чуть отстранился, но рук не убрал. На его губах играла легкая, невероятно нежная улыбка. Он посмотрел на неё с тем самым выражением, которое заставляло её чувствовать себя единственным человеком в мире. — Ты до сих пор стесняешься меня? — Он негромко рассмеялся, и этот звук был таким искренним и теплым, что Эвелин невольно улыбнулась в ответ. Эвелин отвела взгляд, чувствуя, как смущение захлестывает её. Она попыталась высвободить руку, чтобы спрятать лицо, но он крепко, хоть и нежно, держал её. — Ты — мой профессор, Римус, — пробормотала она, нервно усмехнувшись. — И мы в Хогвартсе. Здесь повсюду правила, стены, портреты… Да, я стесняюсь. Наверное, я никогда не перестану чувствовать себя той девчонкой, которая завороженно слушала твои лекции на третьем курсе. Она снова подняла на него взгляд. Её улыбка стала серьезнее, а в глазах отразилась глубокая задумчивость. Эвелин чуть покачала головой. — Я не могу дать ответ сейчас, Римус. Не потому, что я не знаю его. А потому что… слова — это слишком большая ответственность. Здесь, в этой школе, когда вокруг сгущаются тени, я боюсь, что если произнесу это вслух, то признаю нашу уязвимость. Я хочу оставить это чувство внутри себя, как тайное оружие, как мой личный Патронус, о котором никто не знает. Дай мне еще немного времени. Римус замер. На мгновение на его лице отразилась тень разочарования — мимолетная, как блик на воде, — но она тут же сменилась выражением безграничного терпения и понимания. Он грустно усмехнулся и снова притянул её к себе, целуя щёку. — Хорошо, — негромко сказал он. — Я не буду торопить тебя. Но знай: моё сердце уже давно знает твой ответ. Он отстранился, его руки всё еще согревали её, но во взгляде снова появилась та мягкая настойчивость, которая напоминала о реальности. — Тебе нужно отдохнуть, Эвелин, — мягко произнес он, не выпуская её ладоней из своих. — После таких нагрузок на сознание даже самый крепкий разум требует тишины. Ты сегодня прыгнула выше головы. Эвелин лишь устало кивнула, на мгновение прикрыв глаза. Ей казалось, что если она задержит их закрытыми еще на пару секунд, то уснет прямо здесь, прислонившись к его плечу, пахнущему шоколадом и старым пергаментом. Римус тепло улыбнулся, глядя на её сонное, разомлевшее состояние. Он притянул её к себе в последний раз и нежно, почти благоговейно, поцеловал в самый центр лба. Его губы были теплыми, и этот жест ощущался как самое надежное обещание защиты. — Провести тебя до башни? — тихо спросил он, заглядывая ей в глаза. — Уже очень поздно. Эвелин слабо покачала головой, чувствуя, как от этого движения в висках начинает пульсировать усталость. — Не стоит, Римус. Если нас увидят вместе в коридоре в полночь, то никакие «дополнительные занятия» не спасут твою репутацию... или мою. Я дойду сама, честно. Тут всего два поворота и лестница. Люпин неохотно кивнул, понимая рациональность её слов, хотя его руки явно не хотели отпускать её. Он подошел к тяжелой дубовой двери и бесшумно приоткрыл её, пропуская Эвелин в прохладный полумрак коридора. Эвелин сделала шаг через порог, но замерла, когда услышала его голос, ставший на тон ниже. — Эвелин, — негромко окликнул её Римус. Она обернулась в пол-оборота, ловя его взгляд в дверном проеме. — Помни... я всё еще буду ждать твоего ответа. О том, что ты чувствуешь. Эвелин замерла на мгновение. На её лице появилась легкая, загадочная усмешка — смесь усталости, нежности и того самого неистребимого смущения. Она ничего не ответила, лишь на секунду задержала взгляд на его губах, а затем, смущенно опустив глаза в пол и закусив губу, быстро зашагала в сторону гриффиндорской башни. Путь до гостиной прошел как в тумане. Когда портрет Полной Дамы со скрипом открылся, Эвелин окутало знакомым теплом камина. В гостиной было почти пусто, лишь в самом дальнем углу, в глубоких креслах у самого огня, сидели трое. Гарри, Рон и Гермиона сидели кружком. Рон что-то активно доказывал, размахивая руками, а Гермиона и Гарри слушали его с одинаковыми скептическими улыбками. Как только Эвелин вошла, в комнате мгновенно стало тихо. — Явилась! — воскликнул Рон, когда Эвелин, едва переставляя ноги от усталости, подошла к ним и буквально рухнула на диван рядом с Гермионой. — Ну что, как там «теоретические вопросы»? Ты выглядишь так, будто сражалась с венгерской хвосторогой. И проиграла. Гермиона мягко улыбнулась и придвинулась ближе к подруге, внимательно изучая её лицо. — Ты в порядке, Эвелин? Ты вся горишь, — она коснулась рукой её щеки. — Устала, — выдохнула Эвелин, поджимая губы, чтобы скрыть глупую, счастливую улыбку, которая так и норовила появиться при воспоминании о поцелуе в лоб. — Мы… мы много практиковались. Это выматывает. Рон, который всё это время ерзал в кресле, наконец не выдержал. Он наклонился вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, хотя в гостиной кроме них никого не было. — Слушай, Эвелин... я всё хотел спросить. Там, в кабинете... ну, когда мы только пришли. Люпин... он всегда такой? Ну, знаешь, хватает за лицо, смотрит так, будто ты — последняя порция сливочного пива в «Трёх мётлах»? Мне показалось, или это было как-то… не совсем по-учительски? Эвелин почувствовала, как её лицо снова обдает жаром. Она поймала взгляд Гарри — тот смотрел на неё с лукавым прищуром, подперев подбородок рукой. В его глазах так и читалось: «Ну давай, выкручивайся». Гермиона же просто загадочно улыбалась, рассматривая ногти. — Рон, — Эвелин набрала в легкие воздуха и шутливо подняла руку, пресекая дальнейшие расспросы. — Без вопросов! Прямо сейчас — никаких комментариев. Я слишком устала для допросов с пристрастием. Гарри и Гермиона одновременно прыснули со смеху. — О-о, «без комментариев»! — передразнил Гарри, улыбаясь во весь рот. — Это звучит как официальное подтверждение того, что комментарии будут очень интересными. — Рон, перестань, — со смехом добавила Гермиона. — Видишь, человек не в состоянии даже предложение закончить. Рон смущенно посмеялся вместе с ними, хотя по его лицу было видно, что он абсолютно дезориентирован. Он переводил взгляд с Гарри на Эвелин, чувствуя, что от него что-то скрывают, но не понимая — что именно. — Да ладно вам… Я просто спросил. Странно же всё это. Гладить по лицу… новые стандарты образования, что ли? Эвелин не выдержала и рассмеялась вместе с друзьями, пряча лицо в ладонях. — Я всё тебе расскажу, Рон. Честно. Но потом. Когда мои мозги перестанут напоминать овсянку. Гермиона, видя, что Эвелин уже буквально клонит в сон, решительно поднялась. — Так, — сказала она командным тоном. — На сегодня откровений достаточно. Эвелин нужно в кровать, пока она не уснула прямо на этом ковре. Идемте. Они еще пару минут посидели у камина, обсуждая какую-то мелочь по урокам, чтобы разрядить атмосферу и успокоить любопытство Рона. Эвелин слушала их голоса, и ей казалось, что это — лучшая колыбельная. В голове всё еще вибрировал вопрос Римуса: «Когда ты мне скажешь?». С этой мыслью, чувствуя тепло от друзей и нежность, оставшуюся на коже после поцелуев Люпина, Эвелин наконец отправилась в спальню. Она знала, что этот год будет самым трудным в её жизни, но сегодня, вопреки всем кошмарам, она чувствовала себя защищенной.