Глава 35: Синхронность душ

      

Синхронность душ

Гарри и Эвелин становятся единым целым, вызывая страх у окружающих и ревность у тех, кто им дорог. Между признаниями в Астрономической башне и колкими фразами в библиотеке Эвелин пытается найти опору. Но по-настоящему смелой она становится лишь тогда, когда остается наедине с тем, кто видит её истинную суть.

      Сентябрьское небо над Хогвартсом окончательно утратило свою прозрачную синеву, сменившись тяжелым, словно пропитавшимся дождевой водой свинцом. Прошло чуть больше недели с того памятного вечера в кабинете Римуса, но для Эвелин эти дни растянулись в бесконечную череду серых, липких от тревоги будней. Замок изменился. Это чувствовалось в каждом шепоте, в каждом скрипе портретных рам. По коридорам гуляли сквозняки, которые, казалось, приносили с собой не холод с гор, а запах гари и далекого страха. Студенты теперь редко задерживались в переходах поодиночке. Группки младшекурсников проносились мимо Эвелин и Гарри, испуганно вжимаясь в стены, словно они были воплощением той тьмы, что сгущалась за пределами щитов школы. Эвелин привычно игнорировала косые взгляды. Она чувствовала на себе презрение слизеринцев — острое, как бритва, и липкий страх пуффендуйцев. С третьего курса, когда правда об их происхождении и судьбе начала всплывать на поверхность, они с Гарри стали для школы чем-то вроде живых экспонатов в музее ужасов. «Избранные». Те, на кого указывает костлявый палец пророчества. Эвелин ощущала Гарри как постоянный фоновый гул в своем сознании. Если он, сидя на уроке Истории магии, впадал в глухое раздражение, её собственное сердце начинало биться неритмично, а в груди разливалась тяжесть. Когда он испытывал решимость, её мысли прояснялись, становясь холодными и четкими. Это было похоже на две струны одного инструмента: тронь одну — и вторая отзовется дрожью, даже если между ними мили. Вечер девятого сентября выдался особенно душным. Эвелин сидела в гостиной, пытаясь сосредоточиться на эссе по Трансфигурации, но буквы расплывались. Гарри сидел в кресле напротив, невидящим взором уставившись в камин. Его ментальное эхо сегодня было особенно тревожным — какая-то серая, грызущая тоска, которую он старательно пытался заглушить. — Я в библиотеку, — тихо сказала Эвелин, захлопывая учебник. Голос прозвучал хрипло в тишине гостиной. Гарри лишь коротко кивнул, даже не обернувшись. Он был глубоко в себе, и Эвелин знала, что сейчас ему лучше не мешать. Коридоры были почти пусты. Факелы горели неровно, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Эвелин шла быстро, стараясь не смотреть на доспехи, которые в полумраке казались затаившимися стражами. Она уже подходила к повороту, ведущему к библиотечному крылу, когда её внимание привлекла странная возня впереди. Эвелин инстинктивно прижалась к нише за статуей Григория Льстивого. Из-за угла вышел человек. Драко Малфой. Он не шел — он почти крался, постоянно озираясь через плечо. Его бледное лицо в свете редких факелов казалось восковым, почти прозрачным. Под глазами залегли такие глубокие тени, что они напоминали кровоподтеки. Он выглядел так, будто не спал всё то время, что они вернулись в школу. Его движения были рваными, нервными. Он поправил мантию, которая, казалось, стала ему велика на пару размеров, и в его взгляде, мечущемся по сторонам, было столько затравленности, что у Эвелин сжалось сердце. «Нам нужно будет поговорить. Серьезно поговорить.», — всплыли в её голове его слова. Малфой подозрительно огляделся еще раз и, не заметив Эвелин, быстро нырнул в боковой проход, ведущий к винтовой лестнице Астрономической башни. Эвелин помедлила лишь секунду. Библиотека была забыта. Она должна была узнать, что с ним происходит. Почему её старый друг превратился в тень самого себя? Что за ношу он тащит в одиночку, пока остальные празднуют начало года? Она сняла туфли, оставшись в одних чулках, чтобы её шаги не раздавались эхом по камню, и бесшумно последовала за ним. Малфой поднимался быстро, словно за ним гнались дементоры. Эвелин едва поспевала, держась на расстоянии двух пролетов. Воздух становился холоднее по мере того, как они поднимались выше. Наконец, она достигла верхней площадки. Дверь на балкон была приоткрыта. Эвелин скользнула внутрь и тут же замерла в густой тени массивной каменной колонны. Башня была залита холодным, безжизненным лунным светом. Ветер здесь свистел с неистовой силой, трепля края занавесей и полы мантий. Драко стоял у самых перил, спиной к ней. Он тяжело опирался руками о холодный камень, его плечи мелко дрожали. Весь его облик выражал такую степень отчаяния, которую Эвелин раньше видела только у Гарри после кладбища. Она наблюдала за ним несколько минут. Драко стоял неподвижно, лишь иногда издавая тихий, похожий на всхлип звук, который тут же уносил ветер. Его слизеринская гордость, его холодный тон, его маска превосходства — всё это осыпалось здесь, на высоте птичьего полета, под равнодушной луной. В какой-то момент он наклонился вперед, словно силы окончательно покинули его, и навалился грудью на перила. От этого резкого движения его левый рукав, и без того едва державшийся на худом запястье, пополз вверх. Эвелин затаила дыхание. Лунный луч упал прямо на его бледное предплечье. Там, на коже, чернело нечто живое. Это не была простая татуировка. Извилистые линии, складывающиеся в очертания черепа и змеи, казались выжженными в самой плоти. Рисунок пульсировал, словно питался кровью Драко. У Эвелин закружилась голова. Холод, который она чувствовала в своих снах, внезапно стал реальным. Она поняла, что перед ней не просто измученный студент. Перед ней был враг. И в то же время — её лучший друг, которого она теряла прямо сейчас. Она сделала вдох, который в тишине башни прозвучал как гром, и медленно вышла из тени колонны на свет. — Драко? — её голос дрожал от напряжения, смешанного с невыносимой горечью. Малфой вздрогнул так сильно, что едва не перевалился через перила. Он мгновенно развернулся, лихорадочно одергивая рукав вниз, и его лицо тут же приняло маску ледяного, высокомерного безразличия. Но его глаза выдавали его — в них плескался первобытный, животный ужас. — Эвелин? — его голос был хриплым, пропитанным тем самым слизеринским ядом, который он использовал как щит. — Ты что здесь забыла? Выслеживаешь меня, как и твой Поттер-недоучка? Он попытался выпрямиться, но усталость была сильнее. Он всё еще тяжело дышал, и Эвелин видела, как дрожат его руки, судорожно сжимающие перила. — Я видела, Драко, — тихо произнесла она, делая шаг вперед. — Я видела твою руку. Малфой застыл. Воздух между ними, казалось, превратился в стекло, готовое разбиться от любого звука. — Ты ничего не видела, — процедил он сквозь зубы. Его лицо исказилось от злости, но это была злость отчаяния. — Убирайся отсюда. Тебе здесь не место. — Мы были друзьями, Драко! — Эвелин сорвалась на крик, перекрывая свист ветра. — Ты выглядишь так, будто умираешь! Зачем ты это сделал? Зачем ты впустил его в свою жизнь? Драко издал сухой, резкий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Друзьями? — он сделал шаг к ней, и Эвелин невольно отступила. — Дружба — это роскошь, которую такие, как я, не могут себе позволить. Ты ничего не понимаешь со своим пророчеством и своей святой защитой. У меня нет выбора, Эвелин! Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я мечтал об этом? Он снова навалился на перила, закрывая глаза. Его голос стал тише, в нем прорезались истерические нотки. — Он слишком умен… — прошептал Малфой, и Эвелин пришлось прислушаться, чтобы разобрать слова. — Этот старик, Дамблдор… он смотрит на меня и видит всё. Мои попытки… они такие жалкие. Эта медовуха… я думал, это будет так просто. Один глоток — и всё закончится. Он бы просто уснул и не проснулся. Эвелин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Слова Драко били её сильнее любого заклятия. — Медовуха? — переспросила она, её голос сорвался на шепот. — Кэти Белл… это всё был ты? Ты... погоди, она принадлежала Дамблдору? Она мотала головой, закрывая глаза руками, пытаясь изгнать из разума страшную картину. — Я не понимаю… Драко, как ты мог…? Она резко открыла глаза и посмотрела на него так, словно видела впервые. Ощущение было такое, будто её ошпарили ледяной водой. Осознание накрыло её лавиной: метка, медовуха, страх перед Тёмным Лордом. Драко не просто «ввязался», он был исполнителем воли того, кто хотел убить её и Гарри. Драко посмотрел на неё — в этом взгляде была такая бездна боли и ненависти к самому себе, что Эвелин на мгновение захотелось его обнять. Но он тут же оттолкнул её взглядом. — Дамблдор подозревает меня, я чувствую это, — выплюнул он, вытирая лицо рукой. — Но он ничего не делает. Это пытка! Он ждет, когда я ошибусь. Он резко выпрямился, одернул мантию и принял свой привычный, надменно-холодный вид, хотя губы его всё еще подрагивали. — Иди, Эвелин. Рассказывай своему директору, рассказывай Поттеру. Мне уже всё равно. Он прошел мимо неё, задев плечом. Эвелин почувствовала исходящий от него холод — не тот, что от ветра, а тот, что рождается в душе, когда человек теряет последнюю надежду. Она осталась стоять одна на пустой башне, прижимая ладони к пылающим щекам. Ветер продолжал выть, но теперь он казался ей голосом самого Волан-де-Морта, смеющегося над её наивностью. Медовуха. Кэти Белл. Метка. Всё это сложилось в одну страшную картину, и Эвелин поняла, что время тишины закончилось. Начиналась война, и она уже проникла внутрь этих стен. Эвелин не помнила, как спустилась с Астрономической башни. Её ноги сами несли её по крутым ступеням, мимо безмолвных доспехов и застывших портретов, которые в этот час казались лишь бездушными декорациями к её собственному кошмару. Холодный воздух башни всё еще покалывал кожу, но внутри неё полыхал пожар. Она пронеслась через портрет Полной Дамы, едва разобрав пароль, который сорвался с её губ прерывистым выдохом. Гостиная Гриффиндора встретила её уютным полумраком и запахом догорающих поленьев, но Эвелин даже не замедлила шаг. Она промчалась мимо пустых кресел и взлетела по лестнице к спальням мальчиков. Она остановилась перед дверью четвёртого курса, пытаясь унять дрожь в руках. Секунду она просто стояла, глядя на темное дерево, а затем начала стучать. Громко, часто, отчаянно. В тишине ночного замка этот звук казался грохотом пушечных выстрелов. За дверью послышалась возня, чье-то ворчание, а затем щелкнул замок. Дверь открылась, и на пороге появился Гарри. Его волосы были взлохмачены больше обычного, очки криво сидели на переносице, а в глазах читалось крайнее недоумение, смешанное с остатками сна. — Эвелин? Что случи... — начал он, но она не дала ему закончить. Она схватила его за предплечье. Её пальцы были ледяными, и Гарри невольно вздрогнул. Не говоря ни слова, она потянула его на себя, буквально вытаскивая в коридор, а затем вниз, в пустую гостиную. — Эвелин, да что происходит? — шепотом спросил Гарри, когда они спустились. — Ты на себя не похожа. Ты вся дрожишь. Она довела его до самого дальнего угла, к паре глубоких кресел, скрытых в тени тяжелых портьер. Только когда они сели друг напротив друга, Эвелин наконец отпустила его руку. Она сцепила пальцы в замок, пытаясь унять дрожь, и подняла на брата взгляд, полный лихорадочного блеска. — Я видела его, Гарри. Малфоя, — её голос был хриплым, она едва переводила дух. Гарри нахмурился, его сонливость окончательно испарилась. — И что? Ты из-за Малфоя подняла такой шум? — Послушай меня! — перебила она его, подаваясь вперед. — Я проследила за ним на Астрономическую башню. Он был... он был сам не свой. Он говорил сам с собой, Гарри. Он сказал: «Дамблдор слишком умен. Он смотрит на меня и видит всё.. Эта медовуха... Он бы просто уснул и не проснулся». Эвелин замолчала, глядя, как лицо Гарри медленно бледнеет. Она видела, как в его голове начинают вращаться шестеренки, пытаясь сопоставить эти обрывки информации с тем, что происходило в школе. — Медовуха? — переспросил Гарри. Его голос стал опасно тихим. — Ты хочешь сказать, что отравленная бутылка, которую выпил Рон, должна была оказаться у Дамблдора?... это был он? — Это еще не всё, — Эвелин замялась. Она почувствовала, как горло перехватило спазмом страха. Она наклонилась к самому уху Гарри, так что её дыхание коснулось его щеки, и прошептала: — У него метка, Гарри. Настоящая Темная Метка. Я видела её. Он случайно задрал рукав, когда опирался на перила. Она... она словно живая на его коже. Гарри отпрянул, его лицо исказилось в маске полного, абсолютного непонимания. — Ты это сейчас серьезно?! — его голос сорвался, и он тут же прижал ладонь к губам, оглядываясь на лестницы. — Метка? У Малфоя? Эвелин, он же просто... он просто трусливый хорек! Зачем Волан-де-Морту брать такого, как он? — Чтобы убить Дамблдора, Гарри! — Эвелин схватила его за ладони. — Неужели ты не понимаешь? Малфой в ловушке. Он сказал, что если не сделает это, Тёмный Лорд сотрет его семью в пыль. Он не просто играет в Пожирателя, он выполняет приказ. Шок на лице Гарри медленно начал сменяться ледяной, обжигающей яростью. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он смотрел в пространство перед собой, и Эвелин чувствовала через их ментальную связь, как внутри него закипает шторм. — Значит, он один из них, — процедил Гарри. — Пока мы сидим здесь, пытаемся учиться, он водит врагов в замок. Он пытался отравить директора... — Он напуган, Гарри, — тихо добавила Эвелин, хотя её собственное сердце всё еще колотилось. — Но это делает его еще опаснее. Они замолчали. Тишина гостиной давила на уши. Единственным звуком было потрескивание углей в камине. Мысли невольно вернулись к тому, что связывало их обоих больше, чем кровь. К пророчеству. — «Тёмный Лорд узрит свой триумф лишь тогда, когда кровь одного из них прольётся», — процитировал Гарри одними губами. Он посмотрел на Эвелин, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то такое, от чего ей стало холодно. — Если Малфой добьется успеха... если Дамблдор падет... защита школы исчезнет. И тогда пророчество вступит в полную силу. — Мы не знаем, что значат все эти строчки, Гарри, — с надеждой произнесла Эвелин, хотя её голос дрожал. — Может быть, «пролитая кровь» — это не обязательно смерть? Может быть, это просто поражение? Гарри на мгновение задержал на ней взгляд. Это был странный, тяжелый взгляд человека, который увидел что-то за горизонтом, чего не видят другие. Эвелин почувствовала, как по её позвоночнику пробежал холод — она знала этот взгляд. Так смотрят те, кто уже принял решение. Но Гарри тут же отвел глаза в пол и быстро, почти суетливо, накрыл её руку своей. — Всё будет хорошо, Эвелин, — сказал он, и эта интонация «успокоения» показалась ей фальшивой. — Мы завтра же пойдем к Дамблдору. Мы всё расскажем. Мы не одни. У нас есть Римус, есть Орден... Мы что-нибудь придумаем. Эвелин смотрела на его профиль, освещенный тусклым светом углей, и понимала: он что-то скрывает. Он догадался о чем-то, о чем боится сказать ей вслух. Может быть, о том, что их смерть — единственный способ остановить Волан-де-Морта? Или о том, что пророчество не оставляет им выбора? Гарри тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, потирая лицо руками под очками. — Ладно, Эвелин... голова кругом. Сейчас мы ничего не решим, только с ума сойдем. Давай спать. Завтра... завтра обсудим это на свежую голову. С Гермионой. Эвелин медленно кивнула. Она понимала, что он прав — они оба были на пределе. — Иди, — мягко сказал Гарри, поднимаясь. Он дождался, пока она встанет, и на мгновение крепко сжал её плечо. — Просто постарайся уснуть. Эвелин побрела вверх по лестнице в женскую спальню. В комнате было тихо и тепло. Гермиона спала, уткнувшись носом в подушку, её мерное дыхание успокаивало. Остальные девочки тоже давно видели сны. Эвелин, даже не снимая мантии, лишь сбросив туфли, упала на кровать. Она натянула одеяло до самого подбородка, сворачиваясь клубком. В голове всё еще стоял образ бледного Драко на башне и черной змеи на его руке. «Пожалуйста, — прошептала она в темноту, закрывая глаза. — Пожалуйста, пусть сон пройдет без сновидений. Пусть будет просто пустота. Только не он. Только не его смех». Усталость, наконец, взяла свое, и Эвелин провалилась в тяжелое, безрадостное забытье, пока за окном сентябрьский ветер продолжал биться в камни древнего замка.

***

Две недели пролетели как в лихорадочном сне. Сентябрь окончательно вступил в свои права, окрасив Запретный лес в багровые и золотые тона, но внутри Хогвартса не чувствовалось осеннего уюта. Напротив, холод, казалось, просачивался сквозь сами камни, заставляя студентов кутаться в тяжелые шерстяные мантии даже во время завтрака. В Большом зале стоял привычный гул, но для Эвелин он был лишь белым шумом. Она сидела за гриффиндорским столом, чувствуя себя так, словно находилась под куполом, отделяющим её от всего мира. И под этим куполом был только один человек — Гарри. Их связь, их ментальный резонанс, за последние дни окреп настолько, что это начинало пугать. Эвелин больше не нужно было смотреть на Гарри, чтобы понять, о чем он думает. Она ощущала его состояние как свое собственное. Это было странное, почти физическое единство: если Гарри испытывал внезапную вспышку раздражения из-за пролитых чернил, в груди Эвелин начинало пульсировать недовольство; если он замирал в глубокой задумчивости, её собственные мысли замедлялись, подстраиваясь под его ритм. В это утро их синхронность достигла апогея. Они сидели плечом к плечу, и со стороны это выглядело пугающе идеально. Эвелин потянулась к кубку с тыквенным соком — и в ту же секунду Гарри сделал то же самое. Они одновременно поднесли кубки к губам, одновременно сделали глоток и одновременно поставили их на стол, даже не глядя друг на друга. Когда в дверях Большого зала раздался громкий хлопок от чьего-то упавшего чемодана, они оба вскинули головы в одном и том же резком движении. — Посмотрите на них, — донесся до Эвелин приглушенный шепот Симуса Финнигана, сидевшего чуть поодаль. — Словно куклы на ниточках. Это ненормально. — Говорят, они практикуют какую-то темную магию, чтобы так чувствовать друг друга, — ответил ему кто-то из третьекурсников, испуганно косясь на «Избранных». Эвелин почувствовала, как внутри Гарри всколыхнулась глухая обида, смешанная с презрением. Она коснулась его руки под столом, передавая ему импульс спокойствия. Гарри выдохнул, и это напряжение в её собственной груди тут же ослабло. Они привыкли к этому. С третьего курса они были «не такими», но сейчас, когда война дышала в затылок, их близость вызывала у окружающих не любопытство, а инстинктивный страх. — Нам пора, — тихо сказал Гарри. — Да, пора, — эхом отозвалась Эвелин. Они поднялись одновременно, не сговариваясь, и направились к выходу, оставляя за спиной шепотки и подозрительные взгляды. Кабинет директора встретил их тишиной и запахом сушеных трав. Альбус Дамблдор сидел за своим массивным столом, сложив длинные пальцы домиком. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глубине голубых глаз, за стеклами очков-половинок, Эвелин видела бесконечную усталость. Они рассказали ему всё. О том, что Эвелин видела на Астрономической башне, о Темной Метке на руке Драко, о его сбивчивом признании в покушении на директора с помощью медовухи. Эвелин говорила быстро, стараясь не упустить ни одной детали, а Гарри дополнял её, его голос звучал резко и требовательно. Когда она закончила, в кабинете воцарилась тишина. Лишь тиканье многочисленных приборов на полках нарушало её. Дамблдор не выглядел удивленным или напуганным. Он лишь глубоко вздохнул и посмотрел на них с какой-то отеческой печалью. — Директор, вы должны что-то сделать! — не выдержала Эвелин. — Я ценю вашу бдительность, Гарри, Эвелин, — мягко произнес Дамблдор. — Но я прошу вас не вмешиваться в дела мистера Малфоя. — Не вмешиваться? — Эвелин недоуменно приподняла брови. — Но он же... он в ловушке. Он сам сказал, что у него нет выбора. Волан-де-Морт убьет его семью, если он не справится. — Именно поэтому мы должны быть осторожны, — Дамблдор поднялся и подошел к окну, глядя на озеро. — Душа Драко еще не окончательно потеряна. Если мы сейчас обрушим на него всю мощь правосудия, мы лишь толкнем его глубже во тьму. Пока я в этом замке, Драко не причинит вреда никому, кроме себя самого. Он обернулся к ним, и его взгляд стал серьезным. — Помните пророчество, друзья мои. Его строки никогда не бывают случайными. «Тот, кто нанесет последний удар, скрыт в его тени...» — Дамблдор произнес это почти шепотом, словно пробовал слова на вкус. — Есть вещи, которые должны произойти так, как предчертано. Наша задача — подготовить почву. Он помолчал, давая им время осознать масштаб его спокойствия, а затем вдруг тепло улыбнулся, словно переключая тему. — Но довольно о мрачном. Расскажите мне, как продвигаются ваши успехи в учебе? Профессор Макгонагалл говорит, что вы оба делаете невероятные успехи во внутренней трансфигурации. Гарри коротко ответил, что Трансфигурация идет хорошо, хотя его мысли явно были всё еще заняты Малфоем. Дамблдор кивнул, а затем его взгляд медленно переместился на Эвелин. Он чуть наклонил голову, и в его глазах заплясали лукавые искры, которые заставили Эвелин внутренне сжаться. — А как проходят ваши внеклассные занятия, Эвелин? — спросил он вкрадчиво. — Профессор Люпин... находит вас прилежной ученицей? Достаточно ли он строг с вами или, возможно, дает вам поблажки? Эвелин почувствовала, как по шее и щекам мгновенно разлился жар. Внутри всё перевернулось — ей показалось, что Дамблдор своим проницательным взглядом видит не только её тренировки по защите сознания, но и каждый взгляд, каждое прикосновение и каждое тайное желание, связанное с Римусом. Директор смотрел так, словно читал открытую книгу, и в этом чтении не было осуждения — лишь глубокое, всезнающее понимание. Она постаралась сохранить внешнее спокойствие, хотя её пальцы невольно сжали край мантии. — Да, директор... — начала она, но голос предательски дрогнул, и ей пришлось откашляться. — Всё идет... по плану. Профессор Люпин очень требователен. Мы... мы много работаем над защитой. Дамблдор едва заметно усмехнулся, заметив её замешательство. Он не стал развивать тему, явно не желая смущать её еще больше, и в этом жесте была его высшая тактичность. — Рад это слышать, — мягко сказал он. — Римус — замечательный учитель. Один из лучших, кого я знал. Уверен, под его руководством вы станете по-настоящему сильной ведьмой. Он повернулся к Гарри, задавая ему какой-то вопрос о тренировках по квиддичу, давая Эвелин возможность сделать глубокий вдох и прийти в себя. Но ощущение того, что Дамблдор знает всё — абсолютно всё — осталось с ней, тяжелым и в то же время странно успокаивающим грузом. — Ну что же, — Дамблдор снова сел за стол, давая понять, что аудиенция закончена. — Идите. Будьте осторожны, доверяйте друг другу... и помните, что даже в самые темные времена любовь и преданность — наше самое сильное оружие. Когда они вышли из кабинета и горгулья с грохотом закрыла проход, Эвелин привалилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. — Ты видела, как он смотрел? — прошептал Гарри, потирая шрам. — Он видит нас насквозь, Гарри, — выдохнула Эвелин. — Его невозможно обмануть. Они пошли по коридору, вновь погружаясь в свою общую тишину, не подозревая, что это был один из последних спокойных разговоров в кабинете директора. Время неумолимо отсчитывало секунды до того момента, когда пророчество начнет забирать свои долги. Несколько дней спустя библиотека Хогвартса казалась единственным местом, где можно было спрятаться от пронизывающего ветра, бившегося в окна замка. Между высокими стеллажами, пахнущими старым пергаментом и вековой пылью, царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом перьев. Гарри и Эвелин сидели за своим любимым столом в дальнем углу, заваленные горой книг по Защите от Темных Искусств. Они уже час пытались разобраться в тонкостях защитных чар, но сосредоточенность постепенно сменилась усталостью, а та — легким, почти детским весельем. — Если я еще раз прочитаю про «инверсию щитовых чар», мои мозги просто вытекут через уши, — прошептал Гарри, откидываясь на спинку стула и потирая глаза под очками. Эвелин тихо рассмеялась, закрывая тяжелый фолиант. — У тебя они хотя бы есть, Гарри. Я свои, кажется, оставила еще на уроке Зельеварения. Гарри улыбнулся и, повинуясь внезапному порыву теплоты, притянул её к себе, обнимая за плечи. Эвелин, не задумываясь, прислонилась к нему, положив голову ему на плечо. Со стороны они выглядели как идеальная пара: двое молодых людей, нашедших утешение друг в друге посреди хаоса. В их близости не было ничего предосудительного — это было то самое абсолютное доверие двух душ, которые стали одним целым. В этот момент в проходе между стеллажами появилась Джинни Уизли. Она шла быстро, прижимая к груди несколько книг, но, заметив их, резко замедлила шаг. Её лицо мгновенно окаменело. — Джинни! Привет, — окликнул её Гарри, не выпуская Эвелин из объятий. Его голос был дружелюбным и совершенно искренним. Джинни замерла, но не обернулась сразу. Её спина напряглась, словно она готовилась к удару. Когда она всё же повернулась, её взгляд, обычно теплый и живой, был полон колючей, обжигающей обиды. — О, привет, — процедила она. Её голос звучал неестественно высоко. — Извините, что прервала. Я просто решила книгу почитать, в отличие от некоторых. Не знала, что библиотека теперь предназначена для того, чтобы... миловаться у всех на виду. Эвелин почувствовала, как внутри неё мгновенно вспыхнуло раздражение. Это была не просто злость — это была усталость от вечных подозрений и косых взглядов. Она резко отстранилась от Гарри и повернулась к окну, делая глубокий, шумный выдох. Секунду она смотрела на темнеющее небо, пытаясь подавить желание ответить колкостью, но яд слов Джинни уже подействовал. Эвелин резко повернулась обратно, её глаза сверкнули. — Ты что-то имеешь против меня, Джинни? — спросила она прямо, и в её голосе не было ни капли прежнего дружелюбия. Джинни усмехнулась, но это была горькая, злая усмешка. Она смерила Эвелин взглядом с ног до головы. — Против тебя? Ничего. Просто тошно смотреть, как вы не можете отлипнуть друг от друга ни на минуту. Это выглядит... странно, Эвелин. Даже для «лучших друзей». У тебя вообще есть личное пространство, или ты считаешь, что Гарри — твоя собственность? — Я не считаю его собственностью, — Эвелин поднялась со стула, её голос дрожал от ярости. — Но он — единственный человек, который понимает меня без лишних слов. И если тебе не нравится наша близость, это твои проблемы, а не наши. — Проблемы?! — вскрикнула Джинни, забыв, что они в библиотеке. — Да вся школа шепчется о том, что вы ведете себя как парочка любовников! Ты просто не даешь ему дышать! Гарри чувствовал агрессию Эвелин через их связь так остро, словно это он сам хотел сейчас сорваться на крик. Чужие эмоции захлестнули его, смешиваясь с собственным чувством вины и замешательства. Он резко встал, загораживая Эвелин собой. — Так, обе, замолчите сейчас же! — его голос прозвучал властно и жестко. Джинни и Эвелин одновременно перевели на него яростные взгляды. Это было физически ощутимое давление — гнев двух сильных ведьм ударил по нему так мощно, что Гарри невольно отступил на шаг, его сердце забилось чаще. Джинни швырнула книги на ближайший стол, её глаза подозрительно блестели. — Знаешь что, Поттер? — обратилась она к нему, игнорируя Эвелин. — Развлекайтесь дальше. Надеюсь, вам никогда не станет тесно в вашем маленьком мире на двоих. Она развернулась и почти бегом бросилась к выходу, её рыжие волосы огненным всполохом мелькнули между стеллажами и исчезли. Гарри ошеломленно смотрел ей вслед. Он стоял неподвижно несколько секунд, пытаясь прийти в себя. В тишине библиотеки дыхание Эвелин казалось слишком громким. — Что это на вас нашло? — наконец спросил он, оборачиваясь к подруге. — Почему она так взбесилась? Я просто хотел поздороваться... Эвелин со злостью захлопнула свою сумку, её движения были резкими. Она посмотрела на Гарри — её лицо всё еще пылало от гнева. — Твоя Джинни всё воспринимает по-другому, Гарри! — бросила она, порывисто садясь обратно. — Она не понимает, что мы — это мы. Она видит в наших шутках, в том, как мы сидим рядом или обнимаемся, то, чего там нет. Она ревнует тебя ко мне как к девушке, понимаешь ты это или нет? Для неё я не твоя «вторая половина души», я — соперница. Гарри вздохнул и сел рядом. Он выглядел непривычно серьезным и собранным. Он протянул руку и накрыл ладонь Эвелин своей, на этот раз не в шутку, а с твердой, мужской решимостью. — Послушай меня, Эвелин, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. Его голос был спокойным и глубоким. — Не обращай на это внимания. Джинни остынет, она умная девочка. Но даже если нет... ей всё равно придется принять тот факт, что я никогда от тебя не откажусь. Ни ради неё, ни ради кого-либо еще. Ты — это я, а я — это ты. Если она этого не поймет, значит, нам не по пути. Эвелин посмотрела на него, и её гнев начал медленно утихать, сменяясь тихой благодарностью. Она видела, что Гарри не просто успокаивает её — он говорит правду. Время близилось к отбою. Библиотека почти опустела, мадам Пинс уже начала обходить дальние залы. Гарри начал собирать свои вещи. — Пойдем? — спросил он. — Уже поздно. Эвелин покачала головой, глядя в окно, за которым сгустилась ночная тьма. — Знаешь, я, пожалуй, посижу здесь еще немного. Хочу дописать эссе, пока в гостиной не начался шум. Гарри внимательно посмотрел на неё, поправляя сумку на плече. — Ты уверена? Время позднее, лучше бы нам пойти вместе... мало ли что. — Уверена, Гарри. Со мной ничего не случится в стенах библиотеки. Гарри чуть прищурился, на его губах появилась понимающая, едва заметная усмешка. Он наклонился ближе и понизил голос: — Куда-то, может, пойдешь потом? — в его тоне слышался явный намек на кабинет Люпина. Эвелин почувствовала, как уголки её губ невольно дрогнули в ответной улыбке. Она чуть отвела взгляд, пряча вспыхнувшие глаза. — Может быть, Гарри. Может быть. — Понятно, — усмехнулся он, потрепав её по плечу. — Тогда не задерживайся слишком долго. Увидимся в гостиной. Он развернулся и зашагал к выходу, его шаги затихли вдали, оставив Эвелин в полном одиночестве среди бесконечных книжных полок. Она осталась сидеть на месте, чувствуя, как тишина библиотеки обволакивает её, давая возможность наконец-то просто подышать и подумать о том, что ждет их впереди. Когда шаги Гарри окончательно стихли в лабиринтах стеллажей, библиотека погрузилась в ту особую, звенящую тишину, которая бывает только в очень старых зданиях по ночам. Эвелин не спешила возвращаться к эссе. Она поднялась и медленно подошла к высокому стрельчатому окну, прислонившись лбом к холодному стеклу. Снаружи раскинулась черная бездна. Запретный лес казался застывшим морем, над которым зависла бледная, надтреснутая луна. Эвелин смотрела в эту тьму и думала о том, как странно устроена её жизнь. Двое Избранных. Осколок души убийцы внутри. Пророчество, которое не обещало долгой и счастливой жизни. Что делать дальше? Как прожить те месяцы — или недели — что им остались, чтобы не сойти с ума от осознания неизбежности? Внезапный шорох за спиной заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась, её рука инстинктивно потянулась к палочке. — Эвелин? В слабом свете луны, пробивающемся сквозь облака, она узнала его силуэт. Римус стоял в нескольких шагах, его фигура казалась почти призрачной в этом полумраке. Он выглядел уставшим, на нем была всё та же поношенная мантия, но взгляд был теплым и обеспокоенным. — Ты выглядишь слишком задумчивой, — тихо сказал он, делая шаг к ней. — Прости, я, кажется, прервал тебя. — Добрый вечер, профессор, — Эвелин облегченно выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах исчезает. — Всё в порядке. В последний год я, кажется, всегда такая... задумчивая. Римус чуть кивнул. Он подошел ближе и сел на стул, за которым она сидела минуту назад. Эвелин последовала его примеру и села рядом. Он повернулся к ней в пол-оборота, одну руку положил на столешницу, а вторую непринужденно закинул ей за шею, притягивая чуть ближе к себе. Эвелин невольно пробежала глазами по темным углам библиотеки, всматриваясь в глубокие тени между стеллажами. В этой опасной близости, в этой тишине между ними возникло электричество, от которого кончики пальцев начинали покалывать. Она инстинктивно искала во мраке мадам Пинс или случайного студента, боясь, что из-за этого простого прикосновения их могут увидеть. — В такое время здесь уже никого нет, — Римус усмехнулся, заметив её тревожный, беглый взгляд по сторонам. Эвелин улыбнулась, лукаво приподняв бровь. — А как же мадам Пинс? Она может появиться из-за любого угла с канделябром наперевес. — Если ты беспокоишься о том, что кто-то узнает... — Римус сделал паузу, его пальцы начали медленно, почти невесомо поглаживать её волосы у самого затылка. — То мне, честно говоря, всё равно. Я больше не хочу скрываться, Эвелин. Прятаться в тенях — это то, чем я занимался всю жизнь. С тобой я хочу просто... быть. Эвелин грустно улыбнулась, глядя в его глаза. Она знала, как дорого ему даются эти слова. — Когда-нибудь наступит тот день, когда мы расскажем об этом всему миру, — прошептала она. Люпин тихо рассмеялся, и этот звук отозвался в её груди приятной вибрацией. — Для начала ты расскажешь об этом мне, — он чуть наклонил голову, не прекращая ласки. — Да... это тоже когда-нибудь произойдет, — кивнула Эвелин, чувствуя, как его рука опускается ниже, пальцами касаясь её шеи, а большим пальцем медленно, томительно очерчивая линию нижней скулы. Его прикосновения были нежными, но за этой нежностью скрывалась сила, которую он старательно сдерживал. Эвелин почувствовала, как внутри неё просыпается опасная, пьянящая смелость. Она чуть наклонилась вперед, и положила руку ему на ногу, чуть выше колена. А затем, глядя ему прямо в глаза, медленно передвинула ладонь выше, по внутренней стороне бедра, остановившись пугающе близко к его паху. Римус замер. Он бросил короткий, резкий взгляд на её руку, а затем медленно поднял его обратно на Эвелин. В его глазах больше не было усталости. Там читался чистый, неразбавленный интерес, смешанный с изумлением. — Почему-то в моем кабинете ты не такая смелая, — негромко произнес Римус, и его голос заметно сел, став более низким и хриплым. Он усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, и Эвелин почувствовала, как его дыхание участилось. Она не убрала руку. В голове пронеслась шальная мысль: «Боже, что я делаю?», но это только подхлестнуло её. Она начала медленно, едва ощутимо поглаживать его указательным пальцем через плотную ткань брюк. Римус рвано выдохнул, его пальцы на её шее сжались чуть сильнее, но не больно, а властно. Эвелин посмотрела на него с дерзкой ухмылкой. Сейчас, в полумраке библиотеки, она видела его оборотническую сущность — не того монстра, которого он боялся, а мужчину с обостренными инстинктами. В его зрачках, которые расширились, почти полностью поглотив радужку, полыхали страсть и желание. Он выглядел так, будто был готов прямо здесь, в этой обители знаний, на этом самом столе сорвать с неё одежду и присвоить себе. Эвелин видела, как напряглись его челюсти, как он борется с собой, и это осознание собственной власти над ним кружило голову лучше любого вина. Она прикрыла глаза, наслаждаясь моментом, а затем подалась ещё вперед и мягко, дразняще поцеловала его в щеку, едва коснувшись губами уголка его рта. — Уже поздно, Римус, — прошептала она ему на ухо, чувствуя, как его тело натянулось, словно струна. — Завтра тяжелый учебный день. Мне нужно идти. Она резко убрала руку и встала, собирая свои вещи со стола с невозмутимым видом, хотя сердце в её груди колотилось как сумасшедшее. Римус на мгновение закатил глаза и горько, но в то же время восхищенно улыбнулся. В его выражении лица читалось отчетливое: «Умеешь же ты всё обломать в самый неподходящий момент». — Ты невыносима, Эвелин, — негромко сказал он, глядя, как она закидывает сумку на плечо. — Я знаю, — она послала ему воздушный поцелуй и, не оглядываясь, направилась к выходу из библиотеки, оставив его в тишине и лунном свете, наедине с тем желанием, которое она так искусно в нем разожгла.