Задыхаясь красотой (вне цикла)

В одном большущем и ярком городе стояла одна картинная галерея. Картины там были разные, в основном странный сплав модерна с академизмом, голые и не очень женщины, пейзажи какие-то. И ходил в эту галерею каждый вечер один юноша, которого за впалые глаза и крайнюю неразговорчивость администрация окрестила "болезным". "Болезный", конечно, знал, что в галерее только одна настоящая картина. Лениво следил боковым зрением за дилетантами, рассматривавшими что-то еще кроме нее, хотя в такое время суток посетителей было немного. Однажды случайный кто-то спросил Болезного, а что изображено на этой картине. "Всё" "Вы можете рассказать больше об этой картине?" Болезный лишь усмехнулся. В деталях расписать смысл каждого мазка? Рассказать, что эта картина пропечаталась у него на подкорке за десятилетия наблюдения? Проговориться, что полвека назад он встретил ее автора и понял - это мог быть его брат, которого никогда не было? "Я хотел бы, чтобы кто-то увидел её моими глазами" Собеседник отпрянул: провалы глаз на лице Болезного слишком напоминали глазницы у черепа. Что-то древнее подобно полусонной кошке повернулось на дне радужки на другой бок и продолжило дремать. Этот древний фрагмент безжалостным магнитом тянул, нашептывал накануне рассвета: "вот оно и это есть ты". И зыбкие сны вампира утопали в штрихах, обычным смертным даже незаметных. Штрихах, образовывавших фрактал нереальной красоты: от общей композиции до самой мельчайшей детали. А с закатом он вставал и нехотя собирался в эту несчастную, вульгарную, бессмысленную галерею, собирался потосковать о том, что вся его еженощная миссия - лишь побочный эффект проклятья, что стили сменились, что какие-то придурки рисуют консервные банки, что вообще все остальное искусство - аппендикс к одному единственному творению. Но он надеялся. Создать. Создать что-то столь же монументальное. Движение, становящееся и танцем, и болью, и музыкой. Краски, окрыляющие запахи. Переходы, подобные самому нежному прибрежному ветру, контрасты самой яркой из радуг. И он знал, что не мог. Даже с самой отточенной техникой и самыми лучшими материалами - на холсте окажется ровно та же пустота, что заместила в нем дыхание жизни. И он знал, что не сможет никто. Он видел студентов-подростков, делающих небольшие копии для учебы и удовольствия, видел альбомы художников того же направления - и ему становилось их жалко. Ведь они не понимали сути. От его же собственных попыток оставались лишь сиротливые капли рубинового акрила, иногда выдавленные прямо на пальцы, все равно толку ноль. Болезный снова приходил в себя перед злосчастной рамкой, удерживающей в себе обнаженное искусство, и вздыхал. Какая радость воспринять нечто прекрасное. И какое несчастье к этому так убийственно привязаться.