Глава 2. Будь счастлив, брат

Что вообще можно сказать человеку, который больше не может тебя услышать? Извиниться? Даже если ты сам не знаешь, за что извиняешься? Объяснить что-то, хотя… может быть, если бы ты просто был честен, он бы тебя понял? Или просто стоять там, как идиот, надеясь, что молчание как-то сможет компенсировать то, что ты не сказал, когда это действительно имело значение? И, возможно, вот чему никто никогда не учит — как жить с тем, что всегда будет казаться незавершённым, и с молчанием, которое никогда не предназначалось быть последним словом. **Дзинь!! Дзинь!!** Звонок велосипедного колокольчика вырывает Хикигаю из мыслей. Он поднимает взгляд и видит перед собой могилу, странное чувство оседает внутри — как будто проснулся после бесконечного сна. Хикигая моргнул, выбиваясь из оцепенения, и повернулся к источнику звука. Комачи была рядом, сидела на велосипеде с нетерпеливым выражением лица. Своим громким, весёлым голосом она окликнула его. — Эй, братик! Поторопись, или опоздаешь на поезд! — голос Комачи прозвучал резко и нетерпеливо. — Не заставляй меня идти туда и тащить тебя самой! — добавила она, и тон становился всё громче и драматичнее с каждым словом. Хикигая вздохнул, прижав руку ко лбу, прежде чем последний раз опустил взгляд. Его пальцы легко коснулись поверхности камня, холод кусал кожу. Больше сказать было нечего. Он присел, аккуратно положив на могилу ромашки и белые лилии — простые цветы, ничего вычурного, просто искренний жест. — Я не смогу приходить сюда следующие три года. Хотя это и не имеет особого значения — всё равно ничего не изменится, — прошептал он с тихой грустью и замолчал, слова застряли в горле. — Но всё же я… нет, неважно, — пробормотал он, колебание тяжело ложилось на невысказанные чувства. После короткой паузы он добавил, мягче: — Где бы ты ни был, надеюсь, ты обрёл покой, — его голос дрожал, словно произнесение слов вслух делало их более реальными. Поднимаясь медленно, он бросил последний взгляд на могилу, затем отвернулся. Не оборачиваясь, пошёл к дороге, где ждала Комачи, сидящая на его старом велосипеде. Она наблюдала за его подходом с тихим пониманием. — Ну, братик, ты такой медленный, — сказала Комачи, наклонив голову на заднем сиденье. Она игриво ткнула его в спину. — Даже дедушки на ржавых старых велосипедах крутят быстрее тебя! — Дай мне уже передохнуть, Комачи, — вздохнул Хикигая, увеличивая скорость, — Ты буквально звонила в колокольчик, как какой-то сумасшедший продавец мороженого по району, — Он поправил сумку на плече. — Хочешь объявить о нашем местоположении всем в радиусе двух километров? — Мне это не нужно — ты и так уже привлёк достаточно внимания этой своей формой, — сказала Комачи с оттенком гордости в голосе. — Серьёзно, не каждый день увидишь кого-то в форме Кодо Икусэй в таком тихом и скучном месте, как Чиба. Хикигая нахмурился и опустил взгляд. Пиджак школы, багровый с золотой отделкой, оказался ярче и заметнее, чем он ожидал, заставляя его слишком выделяться. — Тц… Не то чтобы я раньше этого не замечал. Я просто предпочитал не обращать внимания. Но теперь это становится невыносимым. Кто бы ни придумал эту форму — его надо уволить. Чувствую себя ходящим маркером, — пробормотал он с раздражением. Привыкнув сливаться с фоном, он был сверхчувствителен к взглядам. Его незаметное присутствие обычно скрывало его от внимания, но теперь он отчётливо чувствовал, как несколько голов поворачиваются вслед за ним, привлечённые ослепительной формой. — Не знаю, это даже забавно, — усмехнулась она. — Ты, суперодиночка, в этой яркой форме. Это как надеть худи на кота. Хикигая фыркнул, не пытаясь спорить. — И не думай, что я не слышала, как ты раньше плохо говорил о Чибе, вредина. Он немного надулся, делая вид, что говорит с гордостью. — Чиба — лучшая префектура Японии, ладно? Там есть Max Coffee — лучший напиток на свете. Там есть Saizeriya — лучшее место, где можно поесть. И не забудь про Destinyland вдобавок. А ещё Чиба… Но прежде чем он успел продолжить, Комачи громко и драматично вздохнула. — Опять ты несёшь свои странные речи о любви к Чибе и Max Coffee, — сказала она, качая головой. — Серьёзно, братик, ты начинаешь звучать очень жутко. А эта улыбка? Не показывай её никому. Тебя и правда могут арестовать. Хикигая фыркнул, но не смог скрыть лёгкую улыбку. Он посмотрел на неё своими рыбьими глазами и пробормотал: — Если ещё раз оскорбишь Чибу и Max Coffee, я лишу тебя всех привилегий младшей сестры. Комачи закатила глаза и усмехнулась: — Вау, ты и правда предан этой сладкой ловушке и своему захудалому родному городу, братик. Он пожал плечами, тон был равнодушный, но твёрдый: — Чиба меня воспитала. Max Coffee сделал меня. Всё просто. Она фыркнула, качая головой с весельем: — Честно говоря, это во многом объясняет, почему ты такой. Неудивительно, что ты странный, братик. Хикигая усмехнулся: — Тц. У нынешних детей совсем нет вкуса. Когда-нибудь, когда ты повзрослеешь, поймёшь истинное величие Max Coffee. Комачи приподняла бровь, притворяясь, что её тошнит: — Ага, конечно. В тот день, когда я выпью эту сахарную бомбу и не почувствую, как душа покидает тело, я тебе скажу. Они оба рассмеялись, и станция показалась вдали. Хикигая припарковал велосипед и драматично повернулся к Комачи, положив руку на изношенные рукоятки, словно прощаясь со старым другом. Он последний раз похлопал по сиденью, затем повернулся к ней с полуулыбкой: — Позаботься о нём, ладно? Он был моим верным другом с начальной школы. Комачи скрестила руки и приподняла бровь: — Нет уж. Твой велосипед слишком скучный. Я продам его и куплю новый, как только ты уйдёшь. Он уставился на неё с недоверием: — Ты… бессердечная шалунья. Сначала карманные деньги, теперь велосипед? Что дальше? Моё достоинство? Комачи усмехнулась, притворяясь невинной: — А… оно у тебя вообще есть? Хикигая сокрушённо вздохнул: — Как ты могла так обидеть своего любимого братика? Но прежде чем он успел продолжить, Комачи уже ушла, не обращая внимания на его протесты. Со вздохом он побежал догонять её. Хикигая взглянул на неё: невысокая фигурка Комачи двигалась рядом с ним тем же уверенным шагом, который она всегда демонстрировала. Но в её глазах сегодня было что-то более тихое, что она явно пыталась скрыть. — …Спасибо, что пошла со мной, — тихо сказал он, не отводя глаз от дороги впереди. — А? За что? — спросила она с поднятой бровью, делая вид, что не понимает. — Я знаю, что сегодня твой первый день в школе тоже, Комачи. Тебе не нужно было идти. Комачи отмахнулась, будто это было не так уж и важно. — Конечно, пошла, глупенький! Если это ради тебя, то мне всё равно, — затем с озорным смехом добавила: — Должно быть, это принесло мне кучу очков Комачи, верно? Он не ответил, его мысли снова ушли в себя. Он снова взглянул на неё, на этот раз задержавшись чуть дольше. За всё — за то, что она осталась с ним, за то, что вытащила из тьмы, когда он терял себя, за то, что осталась той же надоедливой младшей сестрой, которая каким-то образом не давала ему упасть духом. Но она, должно быть, заметила выражение его лица, потому что внезапно остановилась и, улыбаясь, посмотрела на него: — Ладно! Прежде чем ты начнёшь всячески странно и эмоционально себя вести, братик, давай сделаем последнее селфи! Он моргнул: — Что? — Давай, один снимок. Сегодня важный день, верно? Ты наконец-то возвращаешься в школу. Новая форма и твоя фирменная улыбка Хачимана — нужно запечатлеть этот момент. — …Ты слишком этим наслаждаешься, Комачи, — пробормотал он, вздохнув от поражения, и неохотно занял позицию. Комачи достала телефон и подняла его между ними: — Улыбнись! Он немного наклонился вперёд и улыбнулся своей неловкой, кривой улыбкой — немного слишком широкой, немного слишком напряжённой, но на этот раз она была наполнена теплотой. Комачи пыталась удержать весёлое выражение лица, но когда увидела его улыбку на экране, её губы дрогнули, и когда она подняла взгляд, глаза блестели. — Знаешь, братик… — сказала она, пытаясь звучать игриво, но голос стал мягче. — Три года назад, когда ты ушёл… в исправительное учреждение, я думала, что ты не вернёшься. Он молчал. — А потом… после всего… мы едва успели увидеться. А теперь ты снова уходишь. Как раз когда мне казалось, что я наконец-то вернула тебя. Он повернулся к ней, не зная, что сказать. Тяжесть осела на груди. — …Может, мне тогда не идти? Ещё не поздно вернуться домой. Комачи быстро покачала головой: — Нет! То есть… Я хочу, чтобы ты ушёл. Правда. В последнее время ты выглядел… не знаю, вроде как нормально. Не счастливым, но, может быть, снова начинаешь хотеть чего-то большего. Она подошла к нему, и теперь её голос стал более уверенным: — Я просто... Я хочу, чтобы ты попытался. Даже если будет тяжело. Даже если иногда будет плохо. Попробуй найти что-то, что делает тебя счастливым, ладно? Он слегка опустил голову и отвел взгляд: — Не знаю, смогу ли. — Просто пообещай, что попробуешь, — сказала она, протягивая мизинец. Он колебался, посмотрел на её руку, затем обратно на лицо. — …Ладно. Я попробую, — тихо сказал он. Их мизинцы переплелись в лёгком, но многозначительном жесте. Это было просто, но в нём чувствовалось невысказанное доверие между ними. Затем она снова ухмыльнулась, и голос вернулся в норму: — Но если ты облажаешься и станешь ещё более странным, в следующий раз я тебя не заберу. Просто скажу, что не знаю тебя. — Отлично. Тогда не могу дождаться, когда меня бросят, — пробормотал он. — И ещё кое-что. Когда поезд подъехал к платформе, Комачи подтолкнула его: — Эй… Питайся как следует, хорошо? — сказала она, не глядя прямо на него. — И не пропускай приём лекарств. Ты всегда забываешь, когда рядом нет никого, кто мог бы на тебя накричать. — И не попадай в странные неприятности, — добавила Комачи с лёгкой, натянутой улыбкой. — Я не буду рядом, чтобы выручить тебя. Лучше возвращайся целым и невредимым. — Я не настолько безнадёжен, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала легкая оборонительная нотка. Она перевела на него взгляд, и в её глазах мелькнула эмоция. — На самом деле, ты немного такой, брат. Хикигая глубоко вздохнул, засунув руки в карманы: — …Со мной всё будет в порядке. — И увидимся снова через три года, хорошо? Он повернулся к ней и дал кривую улыбку: — Звучит так, будто я в тюрьму иду. — Ну, с такими школьными правилами, я бы не удивилась, — поддразнила она. Он усмехнулся, покачав головой: — Я найду способ время от времени с тобой связаться. Может, пришлю тебе какую-нибудь странную открытку или что-нибудь в этом роде. — Ладно, тогда тебе лучше это сделать, — улыбнулась она снова, на этот раз хрупко, почти без сияния в глазах. Двери поезда распахнулись за его спиной. Он помедлил мгновение, а затем медленно вошёл внутрь. Прямо перед закрытием дверей он обернулся и услышал её: — Береги себя, братик. Его голос, полный грусти, тихо ответил, не скрывая эмоций. Комачи стояла неподвижно, крепко сжимая ремень рюкзака обеими руками. Она всё ещё улыбалась — едва заметно. Губы слегка дрожали, глаза блестели. Она ещё не плакала, но была близка к этому, сдерживая всё, что могла. Глядя на неё, которая изо всех сил пыталась держать улыбку, его глаза тоже начали щипать. Несколько слёз выскользнули, но он быстро их вытер. Когда поезд тронулся, он видел, как она машет ему обеими руками, улыбаясь сквозь слёзы. Он смотрел, пока она не исчезла из виду. И пока поезд уносил его всё дальше, одна мысль всплыла в голове: Эта чёртова школа должна стоить нашего расставания.