Глава 2. Девочка с мертвыми глазами

Никлаус никогда не отрицал и не скрывал, что повидал в жизни достаточно самого разнообразного дерьма. Какую-то часть этого дерьма он устроил собственными руками, так что ему казалось – ничто в этом мире уже не сможет выбить его из колеи. Забегая вперед: он довольно жестоко ошибался. Прибыв в городок Мистик Фоллс после получения информации о живом двойнике, он ожидал чего угодно: простоватую, но действенную ловушку отца; обманку от одного из многих старых врагов или ото всех разом; обыкновенную ошибку в конце концов – многие ли знают, как выглядит Петрова, даже учитывая нарисованные и распространенные им когда-то давно портреты? Но одиннадцатилетняя девочка – это и вправду двойник, она выглядит идентично Татье в том же возрасте – тоном, не терпящим возражений, практически приказывающая убить её, оказалась чем-то за гранью его довольно широких рамок абсурда. Но всё начинается, конечно, не так уж и абсурдно. Сначала он тихо и незаметно прибывает в город, ожидая чего угодно из его не слишком оптимистичного списка. К счастью, не находится никаких старых знакомых или следов отца, так что он спокойно и неторопливо узнает о Мистик Фоллс всё, что только возможно. Что ж, в городе есть охотники на вампиров, что в принципе объясняет отсутствие кровососущих хищников, по крайней мере, на первый взгляд. Гилберты, на которых и указывал информатор, входят в этот Совет, так что Никлаус немного настораживается, но не находит ничего, что указывало бы на изощренную засаду. Поэтому он решает своими глазами взглянуть на ту самую Елену. Издалека. Просто поглядеть на девчушку из тени и убедиться, что это в самом деле двойник. Последнее, чего он ожидает – это того, что одиннадцатилетняя девочка, гуляющая в одиночестве в парке, повернет голову в его сторону и узнает его. В её неправдоподобно безэмоциональных для ребенка глазах вспыхивает именно узнавание, когда они встречаются взглядами. – Никлаус. – легко проговаривает она, продолжая сверлить его пустым взглядом. Это не то, как он планировал встречу с двойником. Он, говоря честно, вообще пока не планировал с ней встречаться, в конце концов, это просто ребенок, которому не стоит знать слишком много о жестоком мире, сокрытом от глаз простых смертных. Никлаус колеблется ровно секунду, а затем всё же отталкивается от раскидистого дерева, которое подпирал спиной, и подходит к девочке. В конце концов, что может случиться из-за его разговора с ней? Стоит выяснить хотя бы откуда ей о нём известно. – Елена. – возвращает он ей обращение, не особо понимая, что вообще происходит. Она не может его знать, в том числе визуально. Едва ли она могла бы получить даже его размытое описание. К тому же “Никлаус”, не то имя, которое известно широкой публике: для большей части мира он просто “Клаус”. Так удобнее. “Ник” – для друзей и семьи, “Клаус” – для всех остальных. И, конечно, “Никлаус” – для старшего брата, который использует именно эту вариацию имени, кажется, исключительно из вредности. Как выяснится в последствии, Елена Гилберт знала, что она двойник, знала о Катерине, знала, чёрт возьми, о его матери и ограничителях, наложенных ею, а также о том, что для их разрушения необходима кровь вампира, оборотня и двойника. Она определенно знала слишком много. Но это совершенно не объясняло почему она чуть ли не требовала собственной смерти. Никлаус, конечно, не ангел господень. Говоря честно, он то ещё чудовище, но ей одиннадцать. Она ребёнок. Что происходит в её маленькой кукольной головушке, раз она уверена, что он способен убить ребенка? Хуже был только её взгляд. Совершенно мертвый, пустой и равнодушный, как у издохшей на берегу рыбы. Так смотрят люди, прошедшие пыточные камеры, но никак не одиннадцатилетние девочки. У фарфоровых кукол в их нереалистичных стеклянных глазах больше жизни, чем у этого ребенка! Для справки, с её младшим братом всё более чем в порядке: обычный жизнерадостный мальчуган-сорванец, облепленный цветными пластырями и перемазанный зеленкой. Так в чём, дьявол возьми, проблема с ней?! – Ты должен убить меня. – проговаривает девочка в их первую встречу прямым ровным бесцветным тоном. Это не то, чего он ожидал. Не то, что в принципе можно ожидать от ребенка, которого видишь впервые в жизни. Да, он был знаком с Катериной, рос вместе с Татьей, но в данном случае это абсолютно точно не считается. Часть Никлауса была готова дать слабину и просто развернуться, сбежать в тот же момент, забыв об этой девочке, как о кошмарном сне. Ничего страшного. Ещё пять сотен лет до рождения нового двойника он потерпеть вполне в состоянии. Другая его часть, более серьезная и непримиримая с обстоятельствами, требовала взять маленькую хрупкую девочку за плечи, приподнять и хорошенько встряхнуть, чтобы она пришла в себя, скинула этот неясный гипноз, а затем спросить: с чего она вообще взяла, что он собрался непременно её убить. Он и Катерину-то убивать не собирался, по крайней мере, до тех пор, пока не будет точно уверен в необходимости, хотя, видит бог, она испытывала их с братом терпение круче, чем Ребекка с её бесконечными: “это точно любовь всей моей жизни!”. Он всё же не выдерживает этого взгляда мертвых глаз и отвечает ей не так, как планировал изначально, хотя, к его чести, стойко пропускает часть с встряхиванием: – Почему ты думаешь, что я стану тебя убивать, куколка? – она в самом деле похожа на фарфоровую куклу: бледная, красивая, с безэмоциональным лицом и пустыми, словно бы стеклянными глазами. Елена смотрит на него долгие насколько секунд с некой непередаваемой озадаченностью, словно бы он сказал что-то принципиально противоречащее её картине мира. Или как будто у него рога выросли, или третий глаз на лбу внезапно открылся, а он и не заметил, и она сейчас не знает как бы покорректнее ему об этом намекнуть. – Кровь двойника можно использовать, чтобы вновь связать твою волчью часть. – наконец медленно без какого-либо выражения проговаривает она то, что по определению знать никак не может, а затем просто пожимает плечами, – Я думала, ты захочешь сразу же обезопасить себя от этого. Её слова имеют некий смысл. Только вот Никлаус не идиот, чтобы всерьёз принимать именно такую позицию. Во-первых, он прекрасно понимает ценность крови двойника. Это просто катастрофически мощный магический ингредиент, который потенциально способен буквально сотворить невозможное, осуществить неосуществимое в обычных условиях. Свойства крови двойника, может, и не безграничны, но настолько многогранны и ценны, что глупо было бы так легко избавляться от подобного ресурса. Определенно, теперь, получив девочку в своё распоряжение, он не выпустит её из виду, а допускать к ней будет лишь тех, кого сам определит как достойных. Во-вторых, он, чёрт возьми, всё ещё не идиот и знает, что даже если убьет этого двойника, через какое-то время появится новый. Так что, очевидно, проще просто холить и лелеять имеющегося, чем трястись от тревоги, опасаясь, что вот-вот где-нибудь родится новый и тут же окажется в руках недоброжелателей. И в-последних, но не по важности, он не уверен, что это действительно необходимо. Что если он убьёт двойника, а ритуал не сработает? У него нет гарантии, что смерть двойника – обязательное условие. Ждать рождения новой девушки в случае провала ещё пять сотен лет? Это просто смешно. Он всё ещё не идиот. Нужно подтверждение, а его может озвучить только лояльная опытная ведьма. Да и если всё же убийство будет необходимо... В конце концов, какие-нибудь пятьдесят-шестьдесят лет он в состоянии потерпеть и за это время выжать из живого двойника максимум. А потом, если уж не найдётся другого пути, то да, придётся убить... к тому моменту уже престарелую даму, желательно с выводком детей и внуков, которые гарантированно дадут нового двойника в будущем, потому что у него всё-таки нет гарантии, даже со словом авторитетной ведьмы, что всё получится. Элайджа обычно в подобных случаях закатывает глаза и говорит что-то о больной паранойе, но Ник просто предпочитает рассматривать все варианты. В первую очередь самые худшие, конечно. Никлаус долго смотрит в мертвые девичьи глаза в ответ, борясь с самим собой. Она ребёнок. И он обещал самому себе, что никогда не станет вредить детям, не будет их принуждать и влезать в мысли. Но есть в глазах Елены что-то такое, что вновь и вновь возвращает его к идее просто заглянуть в её память и понять, что именно заставляет её говорить то, что она говорит. Паранойя шепчет ему – это он непреложно соблюдает табу на причинение вреда детям, а какой-нибудь менее нравственный в этом плане вампир или ведьма могли бы принудить, заставить её говорить всё это, вести себя так. Кто-то из давних врагов определенно мог бы получать удовольствие, заставляя его смотреть на психологически разрушенного ребенка, не имея при этом сил всё исправить. Но он всё же останавливает себя. В любом случае, он получил двойника и полную монополию на него, а значит, сможет разобраться со всеми этими странностями со временем. И даже если так, то он всё ещё не нашёл Катерину и Лунный камень. Элайджа, кажется, напал на след артефакта во Флоренции, но Никлаус не уверен, что и это в итоге не окажется обманкой. Вообще-то, сейчас он бы предпочел снять брата с поисков и вызвать сюда, потому что, если честно, эта маленькая девочка слишком сильно тревожит его своими мертвыми глазами. Элайджа бы наверняка выжал из неё больше. У него вообще есть некая феерическая способность очаровывать любую женщину, независимо от её возраста и предпочтений. Так что и с маленькой куколкой он бы тоже отлично справился. Лучше, чем Никлаус справляется, уж точно. – Ты меня ещё не знаешь, куколка. – всё же выдавливает из себя он, натянув на лицо достаточно уверенное, намного хитрое, но благодушное выражение. Он, по крайней мере, надеется, что оно выглядит именно так, как ожидается. Она чуть наклоняет голову на бок и продолжает смотреть на него пустым пробирающем до костей взглядом. В её глазах всё ещё слишком много узнавания: это он смотрит на неё озадаченно и любопытно, а она тем взглядом, которым обычно одаривают давних хороших знакомых. Никлаус не хочет признавать, но этот взгляд его слишком пугает. – Может и так. – тихо говорит она и в глубине её глаз появляется что-то отдаленно похожее на любопытство. Градус узнавания в мертвом взгляде падает, что просто абсурдно. В нормальной ситуации всё должно происходить с точностью наоборот. В любом случае, он откладывает новую встречу и разговор с маленькой Еленой Гилберт, сосредоточившись на других вещах. На Грейсоне Гилберте, для начала. Этот мужчина – хороший отец, примерный муж, профессионал своего дела. Блистательный хирург и просто приятный, эрудированный, весьма интеллигентный человек. Он даже чем-то неуловимо смахивает на Элайджу. Это весьма хорошее отрезвляющее сравнение, потому что оно напоминает Никлаусу, что у всех есть тёмная сторона. И Грейсон – не исключение. К счастью, мистер Гилберт понятия не имеет о существовании первородных вампиров и о том, что их внушение невозможно преодолеть вербеной. По крайней мере, не тем количеством, которое он принимает. Никлаус незаинтересованно отмахивается от информации об обществе “Августин”. Не они первые, не они последние, кто мнит себя богами и использует в своих экспериментах вампиров. Может, если ему вдруг станет страшно скучно, он их с удовольствием перебьет, а пока… они всё равно не добились ничего значимого или представляющего угрозу. Ему, говоря честно, просто лень заниматься этим. В его безумно долгой жизни было предостаточно раскуроченных муравейников, и ещё один, точно такой же как и многие предыдущие, не дарит предвкушения. Часть Никлауса дуется от зависти к маленьким Елене и Джереми. Особенно к Елене. Да, биологически Грейсон приходится ей дядей, но, чёрт возьми, он не обязан был из-за этого брать её к себе на попечение и не делать различий между ней и родным сыном. Но он так и поступил. Стал ей отцом в полном объеме и принял как собственную дочь без единой оговорки. И, судя по всему, вообще никогда не собирается сообщать ей об их реальном уровне родства. Никлаусу завидно. Он до двадцати четырёх лет считался родным, полноценным членом семьи, но к нему отец относился хуже, чем к собаке. Впрочем, и ко всем остальным своим детям Микаэль относился не сильно лучше. В любом случае, Ник живёт с этим уже тысячу лет, так что… его зависть скорее механическая, как что-то, что он должен испытывать на основе многочисленных фактов собственной биографии, а не нечто действительно горящее в груди. Он завидует скорее для галочки, чем реально придаёт значение столь разному отношению при сходных условиях. Может, какая-то его часть даже немного радуется, что не все в мире такие, как Микаэль. Конечно, первым делом они с Грейсоном становятся добрыми друзьями. Это весьма полезно, к слову, и не только для того, чтобы получить неограниченный пропуск в дом Гилбертов. Он же не собирается забирать ребёнка из любящей семьи, серьёзно, но ему всё же необходимо иметь беспрепятственный контроль за состоянием своего двойника. Так вот, помимо очевидного, “дружба” с Грейсоном открывает ему возможность мгновенно узнавать, что происходит в городском совете, который весьма основательно ведёт борьбу с вампирами. Его подобное даже немного впечатляет: мало кто относится к этому делу столь последовательно и серьезно, но совет Мистик Фоллс не даёт поводов для насмешек. Где-то в процессе построения “дружбы” с Гилбертом он обзаводится таунхаусом в этом чудесном – кто бы мог предположить, что спустя тысячу лет он по столь нетривиальной причине вернётся на родную землю? – городке, почти в самом центре, где здания возводились не массовой единообразной застройкой, а с приглашением отдельных архитекторов для каждого. Часть его с тоской думает о кирпичных жилых комплексах с металлическими балконами и внутренними дворами-колодцами, но он отмахивается от этого. Целый особняк или комплекс – слишком много для одного жильца и даже для двоих, если приедет Элайджа. Никлаус поспешно сбегает от ожидаемо появляющихся следом за приобретением жилья мыслей о семье. Они с Элайджей пытались отыскать братьев и сестру, даже зная, что это могло привести прямиком к отцу, и тогда их судьба была бы такой же, в случае Никлауса даже хуже. Но всё безрезультатно: куда бы отец ни спрятал тела, найти их они не смогли. Элайджа как-то поделился с ним мыслью, самой мрачной и безрадостной из возможных – Микаэль, вероятно, действительно похоронил своих детей, тех, которых смог пленить, на дне океана, как и грозился. В конце концов, едва ли что-то действительно могло остановить его от этого. Даже родительская любовь или хоть крохи привязанности, в которые они всё ещё наивно глупо верили в глубине своих мертвых сердец, вряд ли сыграли бы роль против отцовской непоколебимой уверенности в правильности собственных действий. Не важно. Сейчас остался только он, Элайджа и где-то по миру ведёт охоту за их головами Майкл. Никлаус смирился с таким раскладом, перестав бросаться на амбразуры, пусть и много позже, чем старший брат. Он изучает город в целом и семью Гилбертов в частности. Потому что мертвый взгляд одиннадцатилетней девочки не даёт ему покоя даже во сне. Он вновь откладывает вторую встречу с Еленой. Для начала он хочет всё же узнать, в чём причина всего этого. Конечно, куколка легко отступает, больше не требуя собственной смерти, Ника это безусловно радует, только вот в его кошмарах девочка продолжает безэмоциональным голосом повторять: “убей меня, убей меня, убейменя, убейменяубейменяубейменя”. У него был неприятный опыт жизни со сводящими с ума галлюцинациями в течение пятидесяти лет, но в них никогда не появлялось ничего подобного. И тот факт, что в видениях, призванных принудить его к самоубийству, не было детей, умоляющих о смерти, что-то да значит. Даже чёртовы магические галлюцинации, не имевшие каких-то этических и нравственных ограничений, не доходили до такого! Так что он задаётся целью узнать, кто или что заставило невинного ребенка вести себя так, говорить такие вещи, смотреть на него мертвыми глазами. Только вот все его изыскания тщетны. Гилберты – чудесная полноценная семья без каких-либо проблем. С Джереми, по крайней мере, всё в порядке: он ведёт себя так, как и полагается десятилетнему сорванцу из благополучной семьи. Никлаус даже влез в головы Миранде и Грейсону, подозревая их в неискренности, но не нашёл ничего. То есть, совсем ничего. У Грейсона достаточно скелетов в шкафу, но ни один из них никогда не касался его семьи, а Миранда вообще является ангелом господним на этой грешной проклятой земле. Они – идеальные родители, о которых можно только мечтать: никогда не поднимали ни голос, ни руку на детей, всегда предупредительны и нежны к ним. Просто в один день искрящийся жизнью и беззаботностью взгляд их любимой дочери потух, и всё тут. Разумеется, этим Ник не удовлетворился. Такое не происходит из ничего, у всего есть причина, особенно у внезапной тяги детей к такому неочевидному способу самоубиения. Он кое-что в этом понимает. Попытка покончить с собой – не всегда о прыжках на мечи, мыле и верёвке или шаге из самолёта без парашюта. И Елена определенно пытается это сделать с собой. Он не следит за ней напрямую, но через Грейсона получает более чем достаточно пищи для размышлений. Она ест и пьет исключительно если ей об этом напомнить, а иногда с нажимом указать на необходимость – сама она словно бы и не обращает внимания на потребности организма. В ней нет и капли жизнерадостности, присущей всем детям, она не встречается с друзьями, даже, кажется, избегает их, не играет и не рисует, не реагирует на ощутимые раздражители и даже потенциально опасные ситуации, вроде открытого огня или летящего в неё на полной скорости велосипедиста, хотя ещё недавно всё было в полном порядке. Никлаус продолжает искать, расширив зону поиска причины. Кто-то из близких знакомых семьи навредил девочке? Но ответ всё тот же. Два месяца назад, а именно с тех пор Елена потеряла волю к жизни, никто из знакомых взрослых потенциально способных к причинению вреда ребенку не пересекался с девочкой и уж тем более никак ей не вредил. Следующее расширение – возможные недоброжелатели Гилбертов. Проблема в том, что за Грейсоном не замечено ни одной неудачной операции (в чём стоит благодарить вампирскую кровь, но это не так важно). Вот незадача: ни потенциально недовольных пациентов и их родственников, ни соперников или завистников, ни даже просто таинственного недоброжелателя, строчащего оскорбительные анонимки, у Гилбертов нет! Они настолько чисты, что Никлаус близок к тому, чтобы признать поражение и встретиться с Еленой ещё раз, так и не разжившись никакой значимой информацией. Но всё же напоследок он проверяет ещё один вариант. Возможно, в городе есть те, кто заинтересован в крови двойника. Довольно натянутая причина, Ник и сам в курсе, но он не готов отступить, не проверив даже самые нереалистичные варианты. В городе наверняка есть ведьмы. Ага. Семейство Беннетт. Только вот это настолько разрозненное между собой сборище ведьм, что у Никлауса язык не поворачивается назвать их ковеном. Они и семья-то с натяжкой: никаких шабашей, никаких традиций, просто почти не общающиеся между собой родственники, обладающие магией. Даже живущая прямо в Мистик Фоллс довольно могущественная, судя по информации, которую он смог достать, престарелая ведьма Шейла Беннетт никогда не интересовалась двойниками и преимуществами их крови. Эта дама вообще фанатичная адептка воли природы, так что едва ли она когда-либо использовала магию крови. Для “природных” ведьм это страшное табу. Никлаус вынужден был признать полное поражение. Ни один очевидный внешний фактор не мог превратить Елену из жизнерадостного ребёнка в безжизненную, слишком много знающую куклу с мертвыми рыбьими глазами. За то время, что он вел своё безрезультатное расследование и устраивался в Мистик Фоллс, начался учебный год. Это, увы, всё равно ни на каплю не оживляет девочку. Новую встречу Ник всё же инициирует и полностью устраивает сам. Елена скользит бесцветным взглядом по меню маленького очаровательного кафе в исторической части города и указывает на случайные позиции. Никлаус улавливает и это, и полное отсутствие каких-либо эмоций относительно их встречи. В её глазах остаётся тот же уровень узнавания и вежливо прикрытой незаинтересованности в происходящем в целом и в нём в частности. Он немного жалеет, что всё ещё не вырвал Элайджу из Европы, потому что, в отличии от него, старший брат любит головоломки и каверзные загадки, а также обладает не иначе как даром вызвать на лицах девушек счастливую улыбку без особых усилий. – Ты всё ещё не собираешься проводить ритуал по снятию своего проклятия. – девочка вновь ставит его в тупик своим наполовину вопросом наполовину утверждением. – У меня не хватает ингредиентов, куколка. – медленно отвечает он, стараясь удержать на лице беззаботное выражение и никак не показать внешне, что его напрягло, что разговор опять пошёл не по плану. Зрачки Елены чуть расширяются, а затем сужаются, глаза слегка дёргаются из стороны в сторону, словно она что-то лихорадочно ищет в памяти. Лицо её при этом остаётся таким же равнодушным. – Лунный камень. – говорит она с какой-то досадой, словно это было что-то очевидное, что она прекрасно знала, но забыла. – Точно. – соглашается Никлаус и всё же не удерживает мимику в узде, подозрительно щурясь. Что-то должно быть, какая-то мелочь, которая подскажет, откуда в голове девочки всё это. – Он должен быть в особняке Локвудов. Где-то в кабинете мэра под половицей, кажется. – всё так же бесстрастно отзывается Елена, – Кэтрин отдала его им. – Катерина. – исправляет он искаженное имя на автомате, не до конца осознав сказанное девочкой. Вот этого она точно знать никак не может. Одно дело – информация о ритуале, а другое – точное местоположение сворованного когда-то Петровой камня. Но, кажется, он теперь может с чистой совестью прервать затянувшийся отпуск старшего брата в Европе. Елена смотрит ему в глаза долгие несколько секунд, словно бы пытаясь понять, издевается он над ней или серьёзен сейчас. Это сложно назвать эмоцией: даже её лицо не меняет выражения, но что-то во взгляде девочки всё равно заставляет Никлауса почувствовать себя как минимум идиотом. – В Америке она стала носить псевдоним Кэтрин Пирс. – наконец спокойно объясняется она и обращает всё своё внимание к принесённому шоколадному мороженому, потеряв последний интерес к диалогу. Никлаус оказывается опасно близок к тому, чтобы просто сорваться. Это всё похоже на какой-то театр абсурда. Внутренний параноик пытается остудить его пыл, уговаривая сначала проверить правдивость чужих слов, перевернув вверх дном кабинет Ричарда Локвуда, а потом уже ломать дрова, как обычно, но помогает это не сильно. Ник перебирает в голове сотни вопросов, но не уверен, что получит ответ хоть на один из них. По-хорошему, это Елена вообще-то должна его о чём-то спрашивать, переживать о своём будущем, да хотя бы просто проявлять детскую любознательность. Он обещал самому себе, что никогда не станет влезать в голову ребенку. Да, возможно, когда-то в своей жизни он отступал от этого табу, но лишь для того, чтобы не оставить кому-то психологическую травму после учиненной кровавой резни или чего-то подобного. И чтобы не обзавестись очередным именем в и без того безмерно длинном списке врагов, разумеется. Лезть в голову Елены – всё равно что расписаться в собственном бессилии, но ему всё ещё нужен – с каждой репликой девочки всё сильнее, на самом деле – ответ на вопрос: откуда она знает всё это, а ещё почему уверена, что он непременно должен её убить, и, разумеется, по какой, чёрт возьми, причине жизнерадостный ребенок превратился в пустую фарфоровую куклу. Елена без особой приязни заканчивает с двумя шариками мороженого. Никлаус пытается уловить в ней хоть что-то кроме равнодушия: волнение, страх, интерес, хоть что-нибудь. Девочка скользит по нему мертвым взглядом, в глубине которого читается легкое удивление, словно бы её озадачивает и, может, немного раздражает тот факт, что он до сих пор сидит напротив, а не убежал возвращать Лунный камень в то же мгновение, как услышал о его местоположении. Никлаус сдаётся, мысленно извинившись перед самим собой и Элайджей, который бы определённо этого не одобрил. Он нависает над столиком, хватает девочку за подбородок, фиксируя её голову, и встречается с ней прямым взглядом. Елена не реагирует и поддаётся с той же лёгкостью, как если бы он крутил в руках шарнирную куклу. Никлаус видит узкий каменный карьер, освещенный пламенем; тёмное ночное небо с яркой полной луной; огненные круги на земле, в которых заперты трое; девушку у каменного импровизированного алтаря и самого себя. Одной из пленниц определённо является Елена, только старше, вероятно, ей столько же, сколько было Катерине, когда он с ней познакомился. Едва ли девушка в этом месте по своей воле: она напугана, трясётся, и в глазах у неё океан отчаяния. С другой пленницей Ник тоже, можно сказать, заочно знаком – младшая сестра Миранды, Дженна Соммерс, он видел её в чужих воспоминаниях и на семейных фотографиях Гилбертов. В ней так же плещутся страх и непонимание, её губы перепачканы кровью, а по щекам ползут чёрные вены. Третью пленницу он никогда не видел. Он переводит взгляд к алтарю. Ведьма – сомнений быть не может, слишком много на ней болтается специфических оберегов – ему также не знакома, хотя какие-то её черты едва уловимо всплывают в памяти. Может, он знает её родителей или других предков, за сотни прожитых лет он перестал отслеживать такие вещи. Наконец он переводит взгляд на себя самого. Или кого-то совершенно иного, потому что в глазах у другого Никлауса плещется слишком много бесконтрольного всепоглощающего безумия. Он действительно сомневается в том, что видит самого себя: Ник прошёл через многое, в том числе сводящие с ума галлюцинации, а ведь тогда он был куда менее крепок психологически, и ничто из пережитого не сломало его разум. Но вот он смотрит на себя, утопающего в пучине безумия. Всё происходящее ещё неправдоподобнее, чем поведение и слова маленькой Елены. Его озаряет откровением – это ритуал по снятию проклятия, все атрибуты на месте: полная луна; двойник; вампир; вероятно, оборотень; он сам и Лунный камень в руках ведьмы. Всё сходится. На сцене этого театра абсурда неожиданно появляется другое знакомое лицо – Стефан Сальваторе. Вот этого парня маленькая девочка никак не могла знать и даже видеть. Ник вообще был уверен, что, после столкновения с Микаэлем в Чикаго, Потрошитель мёртв. Ребекка точно была сражена кинжалом, зажатым в отцовских руках, вероломно, прямо в спину, а он сам был вынужден лишь смотреть. Стефана, кажется, вышвырнули со свернутой шеей из окна в той потасовке, хоть Никлаус и успел стереть ему память… Ладно, возможно, он и впрямь до сих пор жив, хотя с его повадками это можно назвать настоящим чудом. Сальваторе пытается обменять себя на Дженну, но погрязший в безумии другой Никлаус просто отмахивается от него, вонзив кол в спину, правда, не убив, и начинает ритуал. Оборотень умирает быстро, а дальше всё превращается в худший из возможных кошмаров. Отчаянные мольбы взрослой Елены, не направленные уже к его сошедшей с ума версии, а к трясущейся от ужаса Дженне, кажутся мерным единообразным шумом, но с приближением того Никлауса звучат всё более навзрыд. Отключи эмоции, заглуши чувства, выключи человечность. Девушка уже не пытается спасти или уговорить сбежать, просто умоляет родственницу избавиться от страха смерти, тем самым хоть немного облегчив кошмарную участь. Он видит, как Елена ломается, стоит телу Дженны начать сереть. Её глаза не становятся мёртвыми как у одиннадцатилетней вариации, но в них всё же разрушается какая-то часть её души. Дьявол, его сумасшедшая версия действительно видит в этом шоу! Елена добровольно идёт на смерть, отчаявшись достаточно, чтобы не пытаться оказывать сопротивление даже психологически. Ник отступает, сдается, отказываясь двигаться дальше, и выныривает из чужого разума. На лице и в глазах девочки не проступает ровным счётом ничего, хотя она, так же как и он сам, видела эту пугающую фантасмагорию. Ничего. Ни страха, ни отчаяния, ни упрямого сопротивления. Её глаза остаются такими же пустыми и мертвыми. Всё, что он может – лихорадочно строить предположения. Было ли это будущее? Или чьё-то злонамеренное наваждение, уничтожившее детский разум? Может ли такое произойти в действительности? Или подобное – худшее из всех возможных развитие событий? Несбыточная запугивающая иллюзия или жестокое, но действенное предостережение? Он всматривается в глаза Елены с болезненной внимательностью. Единственное ли это видение в её изломанном разуме? Вероятно, нет, ведь откуда-то она знает о Катерине, о местоположении Лунного камня, о его волчьей сущности, в конце концов. Отвратительная, но вместе с тем самая правдоподобная из догадок ввинчивается в его череп, словно раскалённый гвоздь: Елена, смотря на него, не видит ничего больше, чем собственного будущего неумолимого сумасшедшего убийцу. Тот придурок, сообщивший ему информацию, сказал, что двойник, кажется, сам предоставил данные. Ник тогда не поверил. Прокручивая это в голове сейчас, ему становилось дурно. Он бы не навредил ребенку. Не навредил бы и восемнадцатилетней девушке без острой на то причины. Чем бы ни было то пугающее видение: иллюзией, ложным предсказанием, альтернативной реальностью, оно не имеет ничего общего с настоящим. – Не стоит делать из меня чудовище больше, чем я есть, куколка. – необычайно терпеливо выверяя каждое слово, говорит он, – Я не буду тебя убивать ни при каких условиях, ты куда ценнее для меня живой и цветущей. Никлаус внимательно следит за глазами девочки. На первый взгляд его реплика не производит никакого эффекта, но всё же… Обычная безэмоциональность в момент оборачивается глубочайшим ступором. Как будто он сообщил ей, что земля плоская, и предоставил неопровержимые доказательства. Спустя почти пять минут на её лице впервые проявлется нечто похожее на настоящую эмоцию, весьма чужеродно выглядящую на детском лице. Её брови опускаются и изгибаются, уголки губ немного вздрагивают и поджимаются, зрачки расширяются, а челюсть ненадолго напрягается. Она наконец-то поднимает на него глаза, в которых очень много озадаченности и растерянности, что уже в сотни раз больше того, что он видел в них раньше. – С тобой что-то не так. – необычайно серьёзно для одиннадцатилетней девочки сообщает она ему. Самое удивительное, что это не звучит обиженно или с претензией, это сухая и даже несколько обреченная констатация факта, как если бы она сказала, что сегодня хорошая погода. Никлаус с удовольствием ответил бы ей точно так же, но он чертовски сильно устал разгадывать эту шараду. Её реакция и ответ вообще не попадают в ожидаемые им, впрочем, как и раньше. Он прикрывает глаза и просто обещает себе, как только вернёт девочку домой, позвонить Элайдже. Потому что он правда окончательно перестал понимать, что вообще происходит. Она должна была обрадоваться или хоть немного ожить, получив опровержение жуткой фантасмагории, а не выдать ему реакцию, расшифровать которую можно лишь как: “ты только что всё усложнил, придурок”. Старший брат хотя бы достаточно терпелив, чтобы долго и со вкусом препарировать многослойные мозговыносящие загадки и упорно очаровывать привередливых к ухаживаниям девушек.