Глава 3. Ожидаемое и действительное

Елена с трудом заставляет себя вставать с кровати по утрам. Это безумно тяжело, потому что она знает – стоит ей встать, заправить постель и спуститься в кухню на завтрак, как перед глазами возникнут лица мертвецов. Нет, ей прекрасно известно, что люди перед ней более чем живы сейчас: папа, задумчиво цедя крепкий черный чай – он никогда не признавал кофе, хоть и поставил в итоге, поддавшись уговорам матери, кофеварку на кухне – листает газету, иногда хмурясь и отпуская комментарии по поводу текущего бейсбольного сезона; мама поглядывает краем глаза на телевизор, стоящий на холодильнике, кидает в свою чашку кофе ещё пару кубиков сахара и периодически ненадолго отходит к тостеру или вафельнице, чтобы принести добавки; брат сонно хлопает глазами, иногда забывая открыть один из них, гоняет по тарелке положенные туда кусочки моркови и грустно провожает взглядом мамину чашку с кофе, щедро покрытую сверху взбитыми сливками. Так привычно и уютно: обычное ленивое утро. Только вот Елена похоронила всех этих людей много лет назад, а теперь вынуждена сидеть с ними, неведающими беззаботным и счастливыми, за одним столом. Ей снова одиннадцать. Но лишь физически. Разум её всё ещё принадлежит Елене, вступившей в свой четвёртый десяток, похоронившей всех до единого родных, слишком многих друзей и знакомых. Разумеется, родители сразу же замечают, что с ней что-то не так. Было бы странно, если бы не заметили, она ведь в одно мгновение из жизнерадостного ребенка превратилась в нечто напоминающее скорее пустую оболочку без чувств и эмоций. Она не винит их в том, что они забили тревогу, сводили её к психологу, постарались растормошить. Елене только жаль, что все их усилия с самого начала не имели смысла. Смотря на них, она видит лишь белые кружевные оторочки внутренней обивки гроба и слышит глухой стук захлопнутой крышки. Она похоронила их всех много лет назад и воскресить родных даже в собственном разуме ей оказалось не под силу. Хуже становится, когда появляются подруги. Елена старается напоминать себе, что они ещё не пережили ничего ужасного, что, в отличие от неё, им действительно по одиннадцать – десять на самом деле, она самая старшая из них – и что у неё есть шанс не допустить всё, что может произойти. Только вот… у неё нет на это сил и даже желания. Она похоронила их всех. Эти девочки перед ней – не те Бонни и Кэролайн, с которыми она прошла огонь, воду и медные трубы. Это обычные дети, с детским мировоззрением, детскими секретиками и мечтами, детским сознанием. Впрочем – Елене приходит эта мысль совершенно спонтанно – пусть это и не те её подруги, она может спасти и их сейчас совершенно невинные жизни. И наконец разделаться с собственной, кажется, слишком уж затянувшейся, раз уж на то пошло. В конце концов, она была смертником с самого начала, агнцем, обречённым на гибель на жертвенном алтаре с мгновения своего рождения. Ей просто надо закончить это всё, не начиная. Но сотворить грех собственными руками она не в силах, как бы уверенно не думала об этом. Не смогла в той реальности, не может и в этой. Что ж, наверное, хорошо, что она знает того, кто только получив весть о её существовании, тут же с радостью убьёт живого двойника в ближайшее полнолуние. Это не сложно. Она, не смотря на все прошедшие годы, прекрасно помнит Слайтера, его кафе в Ричмонде, более того, через отца – который не особо что-то понимает, но без сопротивления сдаётся, надеясь хоть так вернуть искру жизни в глаза дочери – легко узнаёт желанный номер телефона и тут же сливает всю информацию. Без иносказаний или шарад, прямо и четко всё, что только можно. Вряд ли Клауса при таком раскладе придётся ждать долго. Только вот всё идёт совсем не так как она ожидала. Потому что в Мистик Фоллс прибывает не тот Никлаус. Он выглядит абсолютно точно так же, каким она его помнит, начиная с пронзительно голубых глаз и заканчивая выглядывающими из-под кофты татуировками. Но ведёт, подаёт он себя совершенно иначе. Он не собирается её убивать и вообще, кажется, находится от такой перспективы даже в большем ужасе, чем она от катастрофического несоответствия ожидаемого и действительного. Ей вспоминаются слова Кетсии о том, что эта реальность несколько отличается от её родной, только вот Елена никак не ожидала, что различием может оказаться личность человека. Могла ли она когда-либо представить себе Клауса не конченным по всем фронтам психопатом? Нет, определенно нет. Но вот она здесь. Слышит от определённо выбитого из колеи гибрида, что он не убьёт её ни при каких обстоятельствах и живая она для него намного ценнее. Это что-то из области фантастики, он же ещё не догадывается о необходимости её крови для создания гибридов. Её посещает мысль, что, возможно, она поторопилась и он не стал её убивать из-за того, что она ребёнок, но быстро отметает эту идею. Во-первых, она не помнит, чтобы Клаус испытывал какое-либо сочувствие к детям, за исключением собственной дочери, но не более того: он вполне мог поступиться детскими невинными жизнями ради собственных целей, не испытывая при этом ни капли угрызений совести. Во-вторых, даже если у него всё же не поднялась бы рука на ребёнка он бы… всё ещё остался садистом-психопатом, устраивающим кровавые бойни для собственной потехи. Может, она несколько преувеличивает, но факт остаётся фактом. Этот Никлаус не является вспыльчивым, агрессивным монстром без проблесков жалости к окружающим. Она понимает, что, возможно, совершила ошибку вызвав его сюда, ведь он, пусть и не планирует её убивать… не собирается и тут же уезжать. Клаус окапывается в Мистик Фоллс и постепенно, незаметно, но неуклонно растягивает свою паутину по всему городу. Однако – Елена всё ещё не может в это до конца поверить – никому не вредит, так что пока всё же сложно назвать её поспешность ошибкой. К собственному огромному удивлению, она отмечает, что всё же не выдержав и заглянув к ней в голову, гибрид, кажется, испытывает некое неприятное потрясение от увиденного. Определенно, это совсем не тот Клаус. Насколько же могут другие её знакомые отличаться в этом измерении? Неожиданно именно это диссонанс немного тормошит её. Не возвращает волю к жизни, нет, но, по крайней мере, побуждает и мотивирует всё-таки взять себя в руки. Хотя бы есть и пить без напоминаний, о чём раньше она просто забывала. Это даст хоть каплю облегчения отцу и матери, хотя их душевное благополучие Елену не трогает, сколько бы она ни пыталась убедить саму себя в обратном. Наверное, фишка в том, что она на самом деле не знакома с Клаусом. С этим Клаусом, разумеется. Все родственники, знакомые, друзья и даже враги идентичны тому, что она помнит, а значит, в её сознании они давно мертвы. Но этот Никлаус – незнакомец в полном смысле слова: она не знает, даже не предполагает, что он выкинет в следующее мгновение. Она когда-то давно получила новости о смерти не этого вампира, а совершенно другого. Пожалуй, Елене даже – какой кошмар! – импонирует этот Никлаус. В отличии от своей истеричной инфантильной и просто отбитой версии, этот Клаус ощущается именно так, как должен ощущаться тысячелетний вампир. Может, гибрид менее серьёзен, чем помнящийся ей Элайджа: он всё ещё легко вспыхивает в силу волчьей сущности, но всё же не возникает сомнений, что в нём достаточно опыта и смирения, полученных за десяток прошедших веков. Меньше всего Елена ожидает, что Клаус весьма настырно вторгнется в жизнь семейства Гилбертов и откажется её покидать. Она слишком часто стала замечать его мелькающим где-то в отдалении, да и в словах отца его имя всплывает с ощутимой периодичностью. Поразмыслив немного, она просто принимает это как данность. Смирение оказалось более чем удобной реакцией, жаль, поняла она это слишком поздно. В любом случае, гибрид, болтающийся где-то на периферии, ничего очевидного не делает, так что реагировать, в общем-то, и не на что. И всё же она была совершенно не готова столкнуться в один из дней – она даже не пытается следить за идущем временем, это просто перестало иметь какое-либо значение слишком давно – с ним в собственном доме. Елена упустила момент, когда Клаус получил приглашение, и на самом деле не уверена, сколько раз он уже посещал этот коттедж, пока она не видела. Родители на работе, Джереми в художественном кружке, так что безмятежно попивающий чай из розовой кружки с картинкой с персонажами какого-то мультика гибрид на кухне определённо явился в гости не к кому-то из них. – Совсем не рада меня видеть, куколка? – с напускным разочарованием любопытствует он, стоит ей пройти в помещение. С другим Никлаусом его определённо роднит любовь к показательной театральщине, но тут она хотя бы более сдержанна и уместна. Этот Клаус почему-то не позволяет себе переходить границы принятой обществом адекватности. Елена лишь пожимает плечами. – Зависит от того, собираешься ты помыть за собой кружку или нет. – всё же отвечает она, налив чай и себе. Запоздало она думает, что это, вероятно, самая живая её реплика за последние… почти четыре месяца?.. с момента пробуждения в собственном одиннадцатилетнем теле. Клаус фыркает и довольно улыбается. Даже слишком довольно на вкус Елены, словно бы её ответ в самом деле его предельно позабавил. Впрочем, вероятно, этот Клаус не видит в невинной, по сути, фразе какого-то мнимого ущемления собственного достоинства, как это, скорее всего, сделал бы другой. – Я довольно любезный гость, куколка, не стоит сомневаться. – он щурится и улыбается шире, толкнув к ней что-то по столу. – Лунный камень. – без какого-либо удивления констатирует она, взглянув на полупрозрачный минерал. Что ж, возможно, это всё же значит, что её затянувшееся существование скоро закончится… – Точно. Он был именно там, где ты указала. – Клаус задумчиво хмыкает и внимательно смотрит на неё, – Может, в твоей очаровательной головушке найдётся информация и о других потеряшках? – он чуть подаётся вперед, нависнув над столом, опираясь на локти, так, чтобы встретиться с ней взглядом, – Например, где Катерина? Елена чувствует некоторую… растерянность. Из всех возможных вопросов, что гибрид мог бы задать ей, именно этого она совсем не ожидала. Всё же она слишком поторопилась, связавшись с Клаусом так рано… – Сейчас не знаю. – она неосознанно прикусывает губу и хмурится, серьёзно задумавшись, – Но она проявит себя через несколько лет, приедет сюда за Лунным камнем, надеясь выторговать у тебя за него и мою голову свою свободу. Я знаю только, что последние сто пятьдесят лет она не покидала Северную Америку. Гибрид откидывается обратно на стул и опускает невидящий взгляд на столешницу, нахмурившись. Его глаза едва заметно задёргались из стороны в сторону, словно бы он лихорадочно думал и перебирал в голове соображения. Кажется, её знания совсем не соотносятся с его информацией. О. Возможно, дело в гробнице?.. – Сто пятьдесят лет назад она подстроила запечатывание гробницы с вампирами и сбежала, оставив камень Локвудам. Клаус досадливо кривит губы и щурится, однако никак больше не проявляет неудовольствия от полученных данных. Ей вдруг вспоминается собственная биологическая мать, которая… пока ещё не должна быть вампиром: Деймон и Аларик говорили, что она была… вернее, будет обращена в две тысячи седьмом году. Сейчас только две тысячи третий. Елена не уверена, что конкретно эта информация имеет какой-то смысл, в конце концов, она даже не знает, где и когда Изобель и Кэтрин в итоге встретились, как и ещё один её биологический родственник, кстати. – Она будет работать ради достижения своей цели совместно с Джоном Гилбертом. Но я не знаю, где и когда они познакомились или познакомятся. – всё же делится она. Ей жаль дядю – она так и не смогла увидеть в нём отца больше, чем в Грейсоне, даже спустя многие годы – но свою судьбу он всегда выбирал сам, и убеждать его в правильности иных решений бесполезно. Клаус щурится теперь скорее лукаво и наклоняет голову к плечу. – Не стыдно так подставлять собственного дядю? Елена отчасти понимает почему гибрид ведет себя так. Он видел всего одно воспоминание и, скорее всего, считает его лишь навеянным извне видением, а значит, думает, что перед ним действительно одиннадцатилетний ребенок. К собственному удивлению, Елена сомневается в ответе. Она может сказать честно, как есть, что нет разницы будет ли Клаус виновен в чужой смерти чуть раньше или чуть позже. А может зачем-то пощадить мировосприятие адекватного гибрида, сказав что-нибудь пространное или перевести тему. Она догадывается, что он пытается выбить из неё эмоцию, что-то, что бы приблизило её, в его понимании, к нормальному ребёнку, потому что так просто проще. Иметь дело с ребёнком, получившим взрослые воспоминания, проще, чем со взрослым, оказавшимся в теле ребенка. Дети, по сути своей, наивны и не могут ещё иметь серьёзных намерений, со взрослыми же всё сложнее, ведь у них всегда есть скрытые мотивы, собственные представления о правильности и прочее, что мешает использовать их без оглядки и осторожности. Елена слишком давно выросла, чтобы этого не понимать. – Не стыдно ли ему кувыркаться в постели с женщиной, выглядящей идентично его собственной дочери? – наверное, ей должно стать страшно стыдно за такой наглый блеф, потому что она на самом деле не знает спал он с Кэтрин или нет, но… она подозревает, что что-то такое было бы очень в духе извращённого сознания вампирши. К несчастью, стыд у Елены атрофировался со всеми остальными чувствами, так что от собственных слов ей ни горячо, ни холодно. Какая-то, кажется, всё же живая часть её сущности даже вспыхивает неким довольным злорадством от возможности повесить на эту блядину лишний грех. А Джон или сам отбрехается, или только подтвердит её самые омерзительные подозрения. Спустя мгновение, впервые начиная со своего пробуждения, Елена испытывает что-то поразительно похожее на удовольствие – слишком слабое, чтобы как-то выразить его, но всё же – наблюдая за очень выразительной, хоть и сдерживаемой, пантомимой Клауса. Сначала его брови опускаются, глаза щурятся, а рот немного приоткрывается, словно бы он не уловил смысла сказанного. Затем, спустя паузу в долгие пару секунд, когда посыл фразы полностью раскрывается в его сознании, зрачки расширяются, веки широко распахиваются, рот захлопывается, а челюсть стискивается так, что Елена, кажется, слышит скрип зубов. Едва ли в прошлой жизни она когда-либо видела возмущённого до глубины души гибрида: в основном он был всегда зол, раздражён или плескался в самолюбовании и самодовольстве. В конце концов, на лице Клауса замирает очень сложное выражение – что-то среднее между отвращением и сожалением о том, что он обо всём этом вообще узнал. Пока гибрид борется с собой, Елена ненадолго задумывается. Поразительно, что именно Никлаус, в прошлой жизни являющийся источником многих её горестей, в этой оказался единственным, кто заставляет чувствовать что-то кроме всепоглощающей пустоты и отчаянного смирения. Почему-то его вопросы и реакции на её ответы будили давно захороненную в глубинах сердца надежду. Только если когда-то давно это была надежда на то, что дальше всё наладится, что впереди будет лучше, то сейчас это надежда на то, что кошмара и ужаса, которые она пережила в прошлой жизни, здесь не случится. Но она всё же не может так просто заглушить выжженную в сознании бьющую набатом вероломную истину, что надежда – глупое чувство. Мысли о гибриде, так разительно отличающемся от знакомого, не покидают её ещё некоторое время, даже после того, как он уходит, любезно помыв даже две кружки. У Елены всё ещё слишком мало доказательств, что этот Клаус действительно адекватен. Возможно, он также заколол всех своих родственников, как и его альтернативная версия. Возможно, он даже захоронил их в океане, как убеждал Элайджу в другой реальности. А может, он настолько отличен от знакомого ей, что просто не тянет братьев и сестру в собственные проблемы, не держит их подле себя и не распоряжается ими как вещами. Улегшись спать тем же вечером, Елена впервые за много лет чувствует, что по её щекам текут слёзы. Она озадаченно утирает их, но они наворачиваются снова и снова. Ей правда так отчаянно хочется верить, что Клаус в этой вселенной – хороший, ну, или хотя бы выносимый человек, что он не станет уничтожать её семью ради собственной извращенной забавы. Ей так хочется поверить всем сердцем, что ей не придётся хоронить Дженну и Джона в один день, не придётся смотреть как биологическая – единственная оставшаяся к тому моменту – мать по его приказу убивает себя, что она не узнает, что он заставил своих гибридов пытаться убить её младшего брата, что её не поставят перед фактом, что он пытал кого-то из её друзей. Надежда – глупое чувство, но только взойдя в её сердце вновь она неуклонно прорастает по венам всё дальше и дальше, пробираясь в каждую клеточку организма. Елена знает, каково это – полностью потерять надежду. Именно поэтому она отрицает это чувство, но, испытав его вновь, захлёбывается и упивается им словно самым головокружительным наркотиком. Дни вновь становятся рутинными, такими же, как до приезда Клауса, однако теперь гибрид периодически появляется на горизонте, а порой и чуть ближе. Елена без особого интереса рассматривает разномастные неоправданно дорогие подарки, которые вручаются с утомительной регулярностью: она уже, честно говоря, не помнит, что такого потрясающего есть в огромном наборе цветных ручек с ароматизацией и почему все её одноклассницы завистливо дуются при виде неудобного пенала странной формы с изображением трёх девушек в облегающих костюмах. Все эти треволнения по поводу популярности, следования моде и общественного одобрения покинули её так давно, что даже вспомнить цель их существования в принципе не получается. Возможно, ей следует сказать Клаусу прекратить всё это дарить и, если ему так уж хочется куда-то тратить деньги, начать преподносить что-то более ценное с функциональной точки зрения. Например, современная газонокосилка была бы куда более кстати и обошлась бы наверняка примерно в ту же сумму, как вся эта эксклюзивная мелочь из Европы. К сожалению, Елена не уверена, что Клаус хочет её услышать. На её намёки и практически прямые признания в том, что она совсем не ребёнок психологически, он никак не реагировал и, кажется, вовсе сознательно отмахивался от них. Однако, в один день это внезапно и необъяснимо меняется, потому что вместо очередного эксклюзивного детского журнала она получает… ежедневник. Настоящий, красивого бежевого цвета, с обложкой из кожи, в нём очень качественная закладка и весьма грамотная датировка и разлиновка. Елена больше не ведёт дневники: в этом просто нет смысла, она уже писала это всё, зачем повторяться? Да и чувств и переживаний не осталось. Первый подаренный матерью розовый дневник, в прошлой жизни ставший началом долгой вереницы записей, в этой так и остался нетронутым. Хотя, в силу привычки, она всё же на автомате пишет заметки, краткие комментарии или списки на всём, что подвернётся под руку, будь то салфетка, стикер для заметок, поля тетради, фантик и иногда даже прямо на столешнице, если совсем упускает связь с реальностью. Ежедневник даже слишком хороший и совершенно не походит на всю ту ерунду, которую дарил Клаус раньше. Елена искренне сомневается, что у гибрида могло в одно мгновение всё же щёлкнуть осознание, что он имеет дело не с ребенком. Она правда зареклась вести дневники, но от психологической необходимости документации своих действий хотя бы в тезисной форме не так-то просто избавиться. Так что она с определённым облегчением приступает к заполнению ежедневника. Елена также обнаруживает, что подарок как раз пришёлся к Рождеству, так что у неё есть возможность вести записи с самого начала, не пропуская страницы. Надо сказать, здесь оказывается весьма кстати тонна канцелярии, подаренная Клаусом – только не блестящая: она быстро смазывается и вообще довольно блеклая – выделители, цветные фломастеры и ручки, стикеры. Вся эта мелочь как раз поглощает то время, которое раньше она тратила на излияние всех своих мыслей на бумагу. Сейчас Елена уделяет внимание оформлению и структуризации, это даже намного приятнее, потому что поглощает всё её внимание и не даёт слишком много рефлексировать. К сожалению, это всё равно не даёт ей избавится от ощущения подвешенности. Она не знает, что будет дальше. Одна часть её и не хочет знать: только плыть по течению, отдав собственную судьбу на откуп другим, не вмешиваясь и не противясь их решениям. Другая же напоминает, что и раньше её жизнью крутили другие и ничего хорошего из этого не вышло. Но то были братья Сальваторе – определённо не сильные мира сего, тогда как Клаус, бесспорно, на самой вершине пищевой цепи. В конце концов, всё, что ему нужно, чтобы она была послушной, на всё согласной куклой, верно? Это не сложно, после всей нервотрёпки прошлой жизни скорее даже приятно. Новый подарок появляется в скором времени на её письменном столе, как и все предыдущие. Елена рассматривает красивую металлическую заколку-краб. В ней, вероятно, настоящие гранаты, складывающиеся в растительный, но всё же немного абстрактный узор вместе с чернением. Она совсем не девчачья, а очень… женская, взрослая. Елене она нравится, безусловно, вот только на одиннадцатилетней девочке такое украшение смотрится совершенно чуждо и не к месту. Но она всё же убирает этой заколкой волосы дома, больше для собственного удовольствия. Клаус возникает в её размеренной жизни снова неожиданно и вновь абсурдно. На этот раз он выбирает программу на посудомоечной машине, с таким флегматичным видом будто бы проделывает это каждый божий день последние лет сто. В доме опять никого кроме них, потому Елена уже не пытается искать глубокого смысла в этой встрече и просто здоровается. Раз уж гибрид так любезно помогает по дому, ему причитается хотя бы доля примитивной вежливости. Она без особых намерений заглядывает в холодильник и рассматривает содержимое. Клаус немного разочарованно цокает, оглядев её с ног до головы, задержавшись на волосах на несколько мгновений. – У моего брата отвратительная сверхъестественная способность угадывать с подарками девушкам, да, куколка? Он отвлекается на то, чтобы наконец нажать на кнопку и запустить посудомойку. Елена лишь немного наклоняет голову к плечу и тянет последний кусок торта из холодильника, несомненно, заботливо оставленный там именно для неё матерью. Элайджа. Ей стоило бы догадаться. Выходит, в этом измерении они не в ссоре. Какая-то часть её внутренне даже немного смущается, потому что первый из знакомых ей первородных всегда будоражил что-то… в любой женщине, вероятно. Галантный, но дерзкий при случае, учтивый и располагающий к себе, элегантный и приятный в общении… Елена помнит собственную глупость и расплату за неё. Не один раз. Она нарушила договоренность – неважно, что поддавшись чужому влиянию, это всё равно было её решением – и поплатилась за это жизнью Дженны. Она соврала ему в лицо самым омерзительным образом и ещё надеялась на какое-то снисхождение. И, в конце концов, даже стоило ей утерять человечность он остался к ней… весьма сердечен. Узнав о его судьбе из чужих уст, она… не могла поверить и даже уже будучи абсолютно опустошенной, испытала боль и сожаление. Не в её силах и власти было изменить произошедшее, но отчасти она всё равно винила в том себя. Именно её бессмысленное, ничем неоправданное противостояние Клаусу привело их всех туда, куда привело. Может, всё было бы иначе, но Елена знает, что история не терпит сослагательного наклонения. И даже если она желает просить у него прощения… это не имеет смысла. Ничего из того, что гложет её сердце и разум не произошло здесь. И не произойдёт. А потому ей остаётся только принять, что мужчина, подаривший ей слишком много незаслуженной милости в альтернативной реальности, здесь проявляет те же щедрость и внимание. – Ты позвал Элайджу лишь потому, что сам оказался в этом не слишком успешен? – разум напоминает ей о Кэролайн – взрослой самодостаточной вампирше, конечно, а не одиннадцатилетней девчушке с брекетами. Клауса, кажется, всегда то ли забавило, то ли мотивировало, то ли бесило до стояка, как она непринужденно поддевает его, всегда точно и изящно. Сама Елена научилась подобному остроумию лишь долгие годы спустя, бесконечно прокручивая в памяти давно прошедшие дорогие сердцу беседы с безвозвратно утерянными подругами. Шутки и издёвки Деймона, всплывающие среди океана трагических воспоминаний, хоть и делали больно, но тоже многому научили в искусстве острословия. Но, по правде говоря, она всё также не слишком хороша в этом. Клаус подозрительно щурится и медленно скользит, выверяя каждый шаг, вдоль стола, словно хищник, пасущий добычу в высокой траве, пока она лишь разделяет чайной ложечкой торт на тарелке, не придавая его действиям слишком большого значения. – Меня больно ранит, что мои подарки тебе не столь милы, куколка. – наконец говорит он, замерев за её спиной. Елена чувствует, как он то ли поправляет её пряди, то ли просто трогает заколку. – Возможно, тебе стоит взять у него пару уроков, чтобы этого не происходило. – она отправляет в рот кусок торта, решив больше вообще ничего не говорить. Где-то под сердцем рождается тревога: Клаус никогда не терпел унижения собственного достоинства, особенно из уст ненавистного двойника. Она слишком забывается, опьяненная различиями, но не замечает сходства, а оно всё же есть, пусть и не в самых ярких чертах. Но он, вопреки опасениям, только смешливо фыркает с напускным возмущением, а затем снова касается её волос. – Скажи мне, куколка, знаешь ли ты что-нибудь о том, где сейчас находится Стефан Сальваторе? – гибрид наклоняется вперёд и нараспев говорит над самым её ухом, посылая дыханием волны мурашек, – Кажется, у него может быть то, что является для меня весьма ценным. Елена фокусируется на вопросе, перед её внутренним взором всплывает чужое ожерелье – оно всегда было чужим – из-за которого в её жизни было больше проблем, чем радостей. Стоило утопить его в ближайшей речке в тот же день, как поспешная мысль об этом вспыхнула в её сознании на мгновение. В Чикаго, когда Стефан вместо нормального ответа выдал ей какую-то пространную ахинею. – Ожерелье Ребекки у него. – увы, она не располагает ничем, кроме подтверждения, – Но я не знаю где он сейчас. Через несколько лет он прибудет в этот город. Незадолго до Кэтрин. Клаус фыркает, немного отстранившись. – Здесь что, медом всем намазано? Елена неосознанно кривит губы в грустной усмешке, пусть гибрид этого и не видит. – Мистик Фоллс – проклятый город, безусловно. – едва ли кто-то из её родного измерения стал бы спорить с этим утверждением, – Ожерелье может быть и здесь, в особняке Сальваторе. – растерянно проговаривает она, чуть помедлив, – Не знаю, расставался Стефан с ним или нет, но он несколько раз возвращался в город после того, как вы разбежались в Чикаго. Клаус задумчиво хмыкает. – В любом случае, спасибо, куколка. Когда он уходит, Елена лишь с удивлением на саму себя надеется, что у Кетсии из её измерения всё же получилось забрать Эстер. Ведь ожерелье – не только любимое украшение Ребекки, но и опасный амулет ведьмы. А ей бы не хотелось иметь с этой женщиной дело вновь.