Глава 4. Миражи побед и поражений

Тысяча лет слишком большой срок, чтобы оставаться наивным, ненаблюдательным и сентиментальным. На вкус Элайджи это слишком много, чтобы легко и даже самозабвенно продолжать предаваться откровенным самообманам. Но Никлаус всегда умудрялся идти наперекор логике и неумолимо текущему времени, так что старшему лишь остаётся принять, вероятно, абсолютно сознательную слепоту брата как есть. Острый разум и давно остывшие эмоции позволяют Элайдже без труда разгадывать, препарировать словно скальпелем чужие тайны и секреты. Для этого не нужно ничего кроме наблюдательности зачастую. Затем достаточно лишь пары точных действий, чтобы подтвердить выводы и, как оказалось, никакой загадки или секрета не было и в помине. Тысяча лет слишком много, чтобы не научиться этому в превосходной степени. Никлаус с плохо скрываемой почти детской обидой и совсем чуть-чуть завистью не раз замечает, что Элайджа преступно легко способен очаровать любую женщину, независимо от её возраста и пристрастий. Младший брат видит в этом безотказный инструмент для получения чужой верности и информации, а сам он прекрасно знает, что это единственный существующий на свете способ для него чувствовать хоть что-то. Эмоции и большинство чувств Элайджи остыли давно, как остывает доменная печь. Проще построить новую, чем разжигать заново. Но всё же осталась маленькая, тривиальная, но вместе с тем безотказно действующая лазейка, способная призвать отголоски былого жара. Женщины. Никлаус всегда рассматривает такой ответ в каком-то примитивном вульгарном смысле, но это совсем не так. Никакой похоти или извращенного чувства прекрасного. Всё намного проще. Женщины испытывают эмоции совсем иначе, чем мужчины: ярче, полнее и последовательнее. И самое главное – они предпочитают ими делиться щедро и порой без остатка, а не удерживать в себе, словно бы чувствовать – что-то неприличное или предосудительное. Элайджа должен признать, что за долгие века он превратился больше в эмоционального вампира, став отчасти зависимым именно от эмоций и чувств, которые практически перестал испытывать сам. А женщинам не в тягость дарить свои переживания, хорошие и плохие, другим, они даже любят это и, во многом, это их потребность: сдерживание не приводит ни к чему хорошему. То, что Никлаус считает утомительной и порой раздражающей особенностью, Элайджа видит огромной милостью к таким несчастным с потухшим окаменевшим сердцем как он сам. К тому же, методично и осторожно подбирать поход к каждой представительнице прекрасной половины человечества доставляет куда больше интеллектуального удовольствия, чем строить многоступенчатые деловые планы или вникать в изменчивые, но сухие и пустые графики экономических показателей. За сотни лет отношений, близких и лишь деловых, с самыми разными женщинами Элайджа практически исключил ошибки и просчеты. Наблюдательность и тяга непременно получить желаемые чувства и эмоции научили без труда разгадывать чужие чаяния и ожидания. Приехав по зову брата – кто бы мог предположить, что он по столь неожиданной причине вернётся на родную землю? – в Мистик Фоллс и наблюдая за новым двойником, Элайджа испытывает одновременно и несомненную заинтересованность, и основательное замешательство. Ему никогда не приходилось видеть женщину, закованную в тело ребенка. То, что Никлаус самозабвенно яростно отрицает, ему ясно как день. Там, где ребёнок морщится и дует губы, она лишь устало опускает веки и немного наклоняет голову к плечу. Там, где ребёнок топает ногами и складывает руки на груди, она дёргает плечом и отводит взгляд, даже губы в большинстве случаев не поджимает. Она перебирает пальцами по столу так, что это должно было бы отозваться ритмичным успокаивающим перестуком не слишком длинного маникюра, но этого, разумеется, не происходит из-за отсутствия оного. Она осторожно трет пальцами висок, а не глаза при сонливости, боясь испортить макияж, которого нет. И много, много других кричащих громче любых слов мелочей, на которые Никлаус предпочитает не обращать внимания, оставаясь в своей непоколебимой иллюзии, что имеет дело с ребёнком, каким-то невероятным образом узнавшим слишком многое, а не взрослым, оказавшимся в неожиданно тесной клетке. В отличие от младшего брата, Элайджа предпочитает не попадаться на глаза сразу, но всё же наблюдать издалека, хотя, следует признать, в отличие от наивного дитя, Елена наблюдательна и внимательна, хоть и, кажется, по какой-то причине сознательно совсем не придаёт увиденному или услышанному значения. Впрочем, со слов брата, быстро становится ясно, что она просто знает или помнит слишком много, чтобы придавать значение мелочам. – Я еду к Глории. – ожерелье сестры с характерным отстуком падает на стол прямо перед Элайджей, – Ребекка носила его тысячу лет, этого должно хватить, чтобы ведьма смогла быстро найти её. Элайджа на долгие несколько мгновений прикрывает глаза. Он заранее знает, что разубеждать брата бесполезно, но всё же ступает на давно известную тропу: – Никлаус… – Нет, не пытайся! – он не даёт даже начать, сразу взвившись и оскалив зубы, – Это ты сдался! Я не стану! Казалось бы, давно затухшее упрямство Никлауса в поисках утраченной семьи вспыхивает с новой отчаянной и болезненной силой. Это не ведёт ни к чему хорошему, ведь очередное разочарование будет много больнее предыдущих. – …даже если она сможет провести поиск, не выйдет поднять ни один из гробов со дна океана, даже точно найти их. Пока просто не существует способа. Никлаус рычит и под его пальцами трещит столешница от сдерживаемого негодования. – Он бы не стал! Он мог бы похоронить меня на дне океана, но не родных детей! Они где-то на материках, Элайджа, он блефовал! – Тебя бы он просто убил. – устало повторяет он в ответ давно известную истину и вновь прикрывает глаза, – Отец не терпит предателей, а именно ими он нас и считает, после того как мы выбрали тебя. Ты веришь в то, что у него есть сердце. Оставь это, Никлаус. Я лишь пытаюсь защитить тебя от разочарования и боли, что принесёт этот обречённый с самого начала поиск. Это та загадка, ответ на которую он нашёл давным-давно. Характер и убеждения отца… по правде говоря, это никогда не было загадкой вовсе, просто уродливой неприглядной истинной, которую хотелось яростно и даже отчаянно отрицать… Когда-то давно хотелось, когда в груди Элайджи ещё тлело что-то действительно жаркое и всепоглощающе. Сейчас уже это едва ли на самом его беспокоит. Громкий треск дерева, а затем оглушительный грохот разносится по необжитой кухне в таунхаусе. Никлаус отламывает часть столешницы и в раздражении отбрасывает её от себя. Элайдже не надо открывать глаза, чтобы представлять в точности до мельчайших деталей, что именно происходит перед ним. В конце концов, он знает младшего тысячу лет. – Я еду к Глории! – раздражённо экспрессивно бросает брат, хватая ожерелье с испорченной столешницы, – Присмотри за Еленой. Входная дверь громко хлопает. Элайджа трет висок, стараясь разогнать подступающую мигрень. Единственный, за кем необходимо присматривать в этом городе – сам Никлаус, но над ним у старшего из живых первородных сейчас нет власти. Вероятно, стоило всё же заранее просить Елену ничего не говорить его скорому на недальновидные решения брату, но… Ник всё равно получил бы желаемое, любым путем. Впрочем, пока младший брат занят заранее бесплодными поисками, у Элайджи есть возможность удовлетворить собственное любопытство. Подтвердить выводы, если угодно. Не то чтобы он допускает, что ошибается в своих умозаключениях, но… на самом деле, это как раз тот случай, когда приятнее было бы ошибиться. Может, ему тоже свойственна некоторая наивность, в конце концов? Наконец встретившись с Еленой лицом к лицу, глядя на неё своими, а не чужими глазами, Элайджа в полной мере понимает и разделяет выбранное братом прозвище. Хоть оно ему и не нравится, и он ни при каких обстоятельствах не собирается его использовать. У неё холодные пустые глаза, как у дорогих фарфоровых кукол. И столь же безэмоциональное равнодушное лицо, практически не отражающее мимики. Впрочем, в её глазах всё же есть что-то. И этого там быть совершенно точно не должно. – Элайджа… – её зрачки расширяются, когда она произносит его имя, которое никак не могла знать, не обладай она некой… информацией, выходящей за рамки обыденного. Узнавание. Безусловно, он разделяет утверждение младшего брата о том, что в этом есть нечто необъяснимо пугающее. Древняя, интуитивная, вшитая в кору мозга с самого рождения установка, которую они делят с любым другим разумным существом на земле, уверяет – тот, кого ты никогда в своей жизни не встречал, не может знать тебя настолько, чтобы в глазах его загоралось узнавание. Не опознавание, как если бы приходилось когда-либо видеть изображение и встретить кого-то поразительно схожего с ним, а именно узнавание, когда в голове сходятся факты и события, поступки и пережитые эмоции. – Добрый день, Елена. – Элайджа склоняет голову и внимательно вглядывается в девичье лицо, стараясь уловить на нём и другие отголоски испытываемых эмоций. За сотни лет охоты за ними это не так уж и сложно. Помимо удивления в глубине её глаз есть эхо растерянности, сомнения и… что-то ещё, куда более сложное и многогранное. Он не успевает распробовать чужие чувства, а она не хочет показывать их, тут же опуская веки и отводя взгляд в сторону. Это… безусловно та загадка, которую он даже несколько жадно хочет разрешить как можно скорее. – Не ожидала увидеть тебя здесь. Елена – Элайджа не уверен, что справедливо было бы называть её девочкой, в конце концов, это слишком очевидно взрослая женщина, запертая в детском теле – берет себя в руки, хотя и не встречается с ним взглядом более, смотрит больше мимо или вскользь. В её косых осторожных взглядах много холодной задумчивости, озадаченности и чего-то ещё, что она предпочитает спрятать за густыми ресницами. Чего-то, что Элайджа хочет узнать. – Никлаус в отъезде. – спокойно поясняет он, отодвигая один из стульев за обеденным столом, и садится. Елена движется ближе осторожно, словно почуяв угрозу или чувствуя приближающуюся беду, – Он нашёл ожерелье нашей сестры и направился к ведьме, которая благодаря нему сможет её найти. Девушка замирает, немного наклоняет голову и опускает брови, ведёт подбородком и скользит невидящим взглядом по столешнице, словно перебирая в голове факты и пытаясь сопоставить их с действительностью. – Почему же ты не поехал с ним? – она опускается на стул напротив медленно, всё ещё слишком опасливо. В её движениях нет детской непосредственности, только взрослая выверенность, но даже такой не бывает у обычных людей. Так превосходно не дразнить хищника умеют лишь те, кто не раз оказывался слишком близко к его острым зубам. Элайдже не слишком нравятся промежуточные выводы, но он не торопится с конкретикой. Так много вариантов и допущений… – Я знаю, каков будет результат, поэтому не вижу смысла и не хочу смотреть, как разбивается сердце моего брата. Он следит за каждой мелочью на чужом лице. То, что для менее наблюдательного и заинтересованного собеседника показалось бы равнодушием, для него пестрит сомнением, опасением и, совсем немного, интересом. – Но это не объясняет почему ты здесь. – спустя несколько мгновений всё же замечает Елена. За тысячу лет Элайджа, пожалуй, даже слишком хорошо научился разгадывать загадки, но сейчас он не уверен. Он расшифровывает это как криптограмму, но ответ почему-то получается совсем не тем, который ожидается из его выводов. Он, безусловно, совсем забыл, что такое ошибаться. Елена опасается, но это не страх. Она не боится, как боятся дикого пламени или непредсказуемого хищника. Она боится, как боятся увидеть растерзанных близких, падение цивилизации или чужую войну. Бесконтрольный бессознательный практически инстинкт, призывающий к страху за чужие жизни. Сострадательность. Пожалуй, только женщины по-настоящему и в полной мере обладают этим качеством. Даже не все из них, стоит признать. Она не боится его. Она боится за него. Смотрела ли так Кассандра на своих братьев, предсказав их чудовищные смерти и зная, что никто и никогда не поймёт и не разрушит её темных пророчеств? – Полагаю, я пришёл за тем же, за чем приходит мой брат. – Элайджа видит, как в глазах Елены вспыхивают едва заметные искры напряжённости и при том интереса, – Маленькая подсказка о том, о чём обычные люди не ведают. Уголки её губ немного дёргаются, но не в попытке растянуться в улыбку, а в неясном приступе горечи, который она превосходно сдерживает, вероятно, далеко не в первый раз. Как много ей известно наперёд? Он мог бы спросить напрямую – вряд ли Елена не ответила бы, но предпочитает оставить это загадкой на потом. – Ты можешь попробовать узнать. Но у меня нет ответов на все вопросы о будущем мироздания. Ему такие ответы и не нужны, в самом деле, он и так знает, пожалуй, иногда кажется, слишком много. Но всё же есть вещи, неведомые и ему. – Что ты знаешь о нашем отце? – Никлаус бы не рискнул спрашивать, даже в приступе безумной звериной яри. Даже когда получит подтверждение, что сестра захоронена под толщей воды на самой глубине Марианского желоба, как и братья. Элайдже уже всё равно. В его сердце осталось скудное количество чувств и привязанностей, и любые тёплые мысли о Микаэле истлели в нем в первую очередь. Сейчас, пожалуй, из самого яркого в нём осталась лишь приязнь и преданность младшему брату, а всё остальное... слишком слабо, чтобы в самом деле брать это в расчёт. Елена медленно выдыхает и всё же поднимает взгляд, полный сожаления и тоски, хотя они быстро растворяются в океане пустого смирения. – Заброшенное крыло кладбища в Шарлотсвилле. Ведьма захоронила его там, в одном из склепов… – она осекается и немного наклоняет голову к плечу, словно бы высчитывая про себя что-то, – …не так давно. Около девяти лет назад. Магия ведьмы иссякла, так что ничто не мешает к нему пробраться… какой бы ни была цель. Элайджа хмыкает и расслабленно откидывается на спинку стула. Это объясняет исчезновение Майкла со всех радаров. Осталось только понять, стоит ли озаботиться этим вопросом сейчас или лучше оставить его для более… подходящего времени. И он точно знает, что Елена может подсказать ответ. – И кто же заставит прерваться его сон? – в том, что он прервётся, Элайджа не сомневается, иначе бы девушка о нём ничего не знала. А раз уж у неё есть точное местоположение и первопричина, то… есть и имя того, кто разбудит отца. Ему уже известно достаточно о туманном гипотетическом будущем из пересказов бесед Никлауса с Еленой, поэтому он без труда может сформировать общий скелет предстоящих событий, но всё же не хватает пары фактов, чтобы картинка стала более чёткой. – Кэтрин. – односложно отвечает она, опустив веки, словно бы одно это имя нагоняет на неё слишком много воспоминаний и чувств. Элайджа не без удовольствия достраивает пазл в своей голове. Через насколько лет в город вернётся некий вампир-потрошитель Стефан Сальваторе, с которым познакомился в Чикаго и которому стёр об этом память Никлаус около восьмидесяти лет назад. Следом за ним прибудет Катерина Петрова в компании Джона Гилберта, чтобы, используя заблаговременно оставленный здесь Лунный камень и удачно подвернувшегося живого двойника, выторговать у Клауса свободу от преследования. Вполне ожидаемо – ничего не выйдет, и она не найдёт другого выхода, кроме как обратиться к тому, кто способен убить первородного. А слухи и мифы о таком охотнике бродят по миру давно, так что ничего удивительного, что информация о нём у неё имеется. В конце концов, эти крысиные бега идут уже не одно столетие. Есть одна маленькая несостыковка: по словам Никлауса, в воспоминании Елена погибает во время ритуала… так что отец освободится или раньше этого события, что странно, ведь это означает, что брат долго тянул, а это противоречит захватившему его безумию, или девушка всё же каким-то образом переживёт то полнолуние. Или не переживёт и просто станет вампиром, что тоже вполне вероятно. Но этот кусочек пазла он тоже предпочитает оставить на потом, тем более он не особо важен в целом. Даже если Елена в воспоминании младше Катерины на момент обращения, до этого ещё предостаточно времени, а в мире слишком мало интересных для Элайджи загадок, чтобы разгадывать их так быстро. Оставив эту тайну, он возвращается к началу, потому что, как бы сильно Элайджа ни любил смаковать загадки, любопытство иногда оказывается сильнее. И всё ещё прячущая глаза Елена продолжает его подогревать, заставляя жонглировать вариациями и предположениями о причинах. Сострадание вызывают лишь те, к кому испытываешь хоть каплю симпатии. И те, кто в этом самом сострадании нуждается. У Элайджи есть достойное, хоть и мрачное предположение: – Ты знаешь что-то о моей смерти. – не вопрос, но и не утверждение, лишь догадка. Елена резко тихо выдыхает и закрывает глаза совсем, отворачивая голову немного в сторону. – О вашей. – только проговаривает она, – Но это не имеет значения. Едва ли она случится здесь или уж точно не тем же образом. Слишком много… не так. Он прокручивает и разбирает про себя её слова, ища в них больше смысла, который, как и всегда, остался за рамками примитивного складывания букв в некие значимые выражения. Не “слишком многое изменилось”, а “слишком многое не так”. Значит ли это, что не всё известное ей совпадает с тем, что происходит? Какие-то факты расходятся с самого начала, а не из-за чьих-либо действий? Что-то так же: ожерелье Ребекки, Лунный камень, Катерина не в гробнице. А что-то отличается. Но что? Отсутствие безумия у Никлауса? Как ни крути, одно это – не так уж много. Или только оно – первопричина многих событий? Но нет гарантии, что разум не покинет Никлауса в обозримом будущем или… в тех событиях, что Елене известны, младший брат утерял разум задолго до нынешнего времени? Элайджа крутит слова, но вывод всё равно приходит лишь один: нечто в мире значительно отличается от того, что Елена знает, а потому принимать решения, опираясь лишь на её слова не стоит. И тем не менее, прислушиваться к ним будет в высшей степени разумно. – Отец сделал это? – ему немного не хватает дат и объема информации, но так даже, безусловно, намного интереснее, – Ему удалось убить Никлауса благодаря Кэтрин, а затем и меня? “О вашей” – повторяется в его голове бесконечным звоном, но это пока никак не соотносится с той схемой, что он смог воспроизвести в своей голове. Будь у Элайджи финальная точка, число, месяц, в худшем случае год, всё было бы чуть проще, но он предпочитает не спрашивать. – Нет. – просто отвечает Елена и его предположения осыпаются словно карточный домик под единственным редким порывом ветра. Элайджа давно не чувствовал себя столь… неудачливым предсказателем. В этом возмутительном ощущении даже есть что-то необъяснимо удовлетворяющее. – Никлаус его убил. – едва слышно заканчивает она. Это оказалось сродни абсолютному поражению. Все его рассуждения опирались на выжившего отца, который всё же довёл до конца то, что начал, но если это не так, то… он ненавидит это признавать, но ему нужно больше подсказок. Впрочем, это поражение самому себе кажется странно приятным. Элайджа очень давно не проигрывал честно, не поддаваясь и не имея это в качестве изначальной цели. – И всё же нас настигла смерть… – задумчиво проговаривает он вслух. Елена поджимает губы и опускает взгляд, пряча карие глаза за густыми ресницами. – Это случилось много позже, чем столкновение с ним и Кэтрин. – всё же делится она, хотя явно не хочет об этом говорить больше. Десятки и сотни вариантов гипотетического альтернативного будущего рождаются и осыпаются прахом в его разуме. Так много путей и возможностей оступиться… – Её ты не любишь больше, чем Никлауса… – отмечает он вслух, хотя, говоря откровенно, не слишком удивлен подробным: увы, та Катерина, которая когда-то согревала его сердце, поспешила с выводами и предпочла поступить по-своему, не узнав полного содержания их планов. Она повесилась от отчаяния, и никто её не спас… а та женщина, что уже пять сотен лет бегает по миру от их гневного разочарования… Элайджа никогда не был с ней знаком, – Какое развитие событий ты бы предпочла? – спрашивает он, отпустив бесплодные размышления. Это практически праздное любопытство чистой воды. Елена желала собственной смерти от рук Никлауса. Возможно, всё ещё желает. Она не пыталась изменить что-то, переиграть, сыграть лучше, точнее, правильнее, чем в тревожном, всё ещё возможном, очевидно пережитом ею будущем. Она не стала готовиться, строить баррикады и выдумывать многоступенчатые планы. Говоря честно, он не совсем понимает почему. Почему этот путь? Почему капитуляция? Или на самом деле она всё же ведёт какую-то неочевидную игру? – Мне всё равно. – тихо отзывается Елена, немало озадачив его тем, что в голосе её нет ничего, указывающего на ложь, волнение или сомнение, – Я не хочу знать вовсе, мне было достаточно всего этого один раз. – И ты не хотела бы, чтобы история пошла по твоему сценарию? – он жалеет практически сразу же, как озвучивает поспешный недостаточно выверенный вопрос, но отступать поздно, – Избежать того, что причинило тебе боль? Елена не дергается, не вспыхивает, не раздражается, только прикрывает глаза и устало наклоняет голову к плечу, словно этот вопрос не волнует её вовсе, а лишь безмерно утомляет. – Ты прав в формулировке, Элайджа. – всё же неожиданно холодно и жёстко отвечает она, – Оно уже причинило. Чего мне избегать, если всё уже случилось? Я уже похоронила всех. Всю семью, всех друзей и врагов тоже. Путь пройден, и я не желала, миновав финиш, внезапно оказаться перед стартом, словно бы ничего не было. Потерь, приобретений, побед и поражений. Нет даже тех, с кем я прошла всё это и уже никогда не будет. – она замолкает на несколько мгновений, а затем продолжает, но уже слабее и тише, – Это была слишком долгая дорога. Или ты вправду думаешь, что, прекрасно зная характер Никлауса, того Никлауса по крайней мере, я бы позвала его сейчас и предложила провести ритуал, если бы хотела вновь её проходить, неважно тем же способом или иным? Элайджа давно не проигрывал по-настоящему, но, тем не менее, никогда не позволял себе забывать чувство поражения, однако не ожидал, что его будет ждать полный крах лишь из-за одного неосторожного вопроса. Никакой сложной игры, только голые осколки и пепел души. Миражи чужих побед и поражений пестрят в его разуме, даря однозначный и в какой-то степени горький вывод: он бы тоже не стал. Окажись он в самом начале, тысячу лет назад… да, даже ближе, хоть за два столетия до этого момента… он бы добровольно собственными руками вогнал себе кинжал в сердце и позаботился о том, чтобы саркофаг с его телом захоронили на дне Марианского желоба. Это слишком долгая дорога, чтобы проходить её снова, даже имея все инструменты для того, чтобы путь прошёл проще. Никлаус, возможно, смог бы начать всё сначала, Элайджа же… нет, едва ли. Нет причин переигрывать прошлое – оно уже прожито. – И всё же ты не бросаешься на мечи. – тихо замечает он. Это крах, но даже проигрывать нужно достойно. – Не смогла раньше, не могу и теперь. – бесцветно отвечает она, – Я не знаю, Элайджа. Я могла бы воспользоваться этим шансом, безусловно, чтобы всё переиграть, но я не хочу. Ничего. Ни возвращать старое, ни строить новое. Может, потому что уже знаю цену за всё это и те стороны людей и событий, которые предпочитаешь никогда не узнавать, чтобы не терять веру в светлое будущее и мотивацию двигаться дальше. Может, по какой-то другой причине. Это не так уж важно. Элайджа лишь понимающе хмыкает. Да, объяснить нежелание проживать уже прошедшую жизнь сложно, но он правда понимает. В отличие от Никлауса, он действительно отпустил тех, кого забрал отец, и сосредоточился на том, что ещё осталось. В этом, очевидно, и заключается загвоздка нового шанса: если сердце уже потухло и больше не горит о близких людях и их судьбах, вновь разжечь его, по крайней мере, своими силами, едва ли возможно. Он не тревожит девушку более вопросами, оставляя её и без того истерзанную мрачным предзнанием душу в покое. Впрочем, это не значит, что он не принесёт извинения за то, что столь вероломно… разворошил тьму, дремлющую в глубинах её памяти. Но, вероятно, не лично, только опосредованно. В конце концов, его присутствие, кажется, пока что приносит ей лишь горечь. Это исправимо, но только со временем, однако Элайдже некуда торопиться. А потухшее к этому туманному и настораживающему прошлому-будущему сердце Елены по какой-то причине всё же осталось во многом благосклонно к нему, судя по всему, что безусловно упрощало путь к нему. Но на данный момент у него достаточно информации, о которой стоит поразмыслить в ближайшее время, и дел, которые стоит осуществить до возвращения Никлауса из Чикаго. Найти нужный склеп на кладбище Шарлотсвилла оказывается несложно, но, к сожалению, планы приходится корректировать на ходу, когда становится понятно, что ощутимо тревожить Микаэля нежелательно. Он иссушен, но может пробудиться в любой момент и доставить много проблем, даже будучи скованным цепями. Это немного усложняет обыск, но Элайджа находит то, что может значительно упростить им жизнь в дальнейшем. У отца при себе – зачарованный серебряный кинжал и склянка с пеплом белого дуба. Увы, кола из того же дерева сразу отыскать не удалось, вероятно, он был где-то под слоями цепей. Майкл всегда держал это оружие максимально близко себе: для него это такая же опасность, как и для них, так что, скорее всего, он доставал и демонстрировал его лишь когда был уверен, что сможет им беспрепятственно воспользоваться. Впрочем, имея на руках кинжал, Элайджа тут же пользуется им по прямому назначению. После этого всё становится значительно проще: слои цепей пропадают и его предположение подтверждается – резной кол был заткнут за пояс. Он не торопится с этим, предпочтя оставить решение о расправе или милосердии Никлаусу. Ему самому, по правде сказать, всё равно. В сердце Элайджи не осталось даже маленького едва теплого уголька сыновей любви к отцу, да и к матери, по правде говоря, тоже. Она и при жизни не была щедра на эмоции и чувства к своим детям, а за тысячи лет прошедших с её смерти, материнский образ окончательно истлел в его памяти. Может, будь Эстер и Микаэль хоть немного лучшими родителями, чем они были… но история не терпит сослагательного наклонения, Элайджа знает эту истину слишком хорошо. Всё же, он сам был свидетелем, а иногда и незримым, безликим участником едва ли не большей части действительно значимой для человечества истории. Никлаус возвращается из Чикаго опустошенным. Его светло-голубые глаза заволокло тяжёлым мраком, а черты лица словно бы обострились, обнажая неясное неуловимое сходство с диким зверем, что всё ещё дремлет под древними чарами их матери. Младший брат смотрит на обездвиженное тело отца молча. Кажется, в первые несколько мгновений он даже не дышит. – Откуда?.. – бесцветным шёпотом спрашивает он, наконец сбрасывая оцепенение. – Елена. – односложно и очевидно отзывается Элайджа, окидывая фигуру отца безразличным взглядом. Никлаус щурится, стараясь скрыть боль в глазах, и горько кривит губы, не давая им открыться и выпустить что-то, что он предпочитает гулко поглотить вместо того, чтобы всё же озвучить. Элайджа не даёт советов и не напоминает о том, что, сказав, станет легче. Брат и сам это прекрасно знает, лишь упрямо игнорирует, наверняка оправдываясь про себя тем, что пока не подобрал достойную формулировку или время для разговора по душам сейчас не подходящее. – А кол? – Никлаус берёт себя в руки спустя долгие несколько минут в тяжёлой густой тишине, но говорит тем же шёпотом, едва размыкая губы. Элайджа молча протягивает смертоносное оружие резной рукоятью к брату. Какая ирония, тысячи лет бегства и страха, чтобы в один момент получить возможность всё это закончить практически на позолоченном блюдце. Только вот слишком поздно, чтобы почувствовать что-то кроме горького привкуса пепла на языке. Никлаус смотрит на кол пустым взглядом без единой эмоции. Ни ликования, ни досады. Слишком поздно, чтобы испытывать хоть что-то. – Уничтожь его. – наконец едва слышно говорит он, – А отец… пусть разделит ту участь, на которую он обрёк наших братьев и сестру. Никлаус кладет руку на распахнутую крышку и замирает, словно бы в нерешительности, на несколько мгновений, а затем всё же одним резким захлопывает гроб и закрывает замки на нём. Что ж, это в некотором смысле справедливый путь, хотя Элайджа бы предпочёл не плодить сущности и просто избавиться от отца окончательно. Но если Никлаус видит в расплате смысл, то пусть будет так. Он даже понимает, почему брат предпочёл поручить уничижение оружия ему, а не сделать это собственноручно. Искушение оставить себе возможность… у Элайджи его нет: кол сгорает в огне камина в тот же вечер. – И что дальше? – как-то бесцветно спрашивает Никлаус, сосредоточенно глядя на янтарную жидкость в своём бокале и блики от догорающих углей, причудливо преломляющиеся в ней. – Что ты имеешь в виду? – Элайджа забирает со стола свой напиток и легко опускается в соседнее кресло. Вопрос младшего брата в свете последних событий приобретает глубокий и многогранный окрас. Сейчас они могут не просто строить планы, им открылась невероятная возможность действительно узнать “что дальше” и в соответствии с этим разработать невероятно точные и всеобъемлющие стратегию и тактику. – К чему готовиться дальше. – уточняет Никлаус, так и не подняв глаза от бликов огня в виски, – Отец, Катерина… это ведь наверняка не всё. К тому же ритуал по снятию моего проклятия… – Елене, скорее всего, известно об этом намного больше. – спокойно отвечает Элайджа, возвращаясь к своим размышлениям. Так много вариантов… ведьмы, вампиры, оборотни: за тысячу лет накопилось много врагов, которые оказались слишком изворотливым, чтобы умереть сразу. Миражи собственных побед и поражений тянуться в памяти бесконечной вереницей. Никлаус ещё не знает об их смерти в будущем, но наверняка также догадывается, что Елене об этом что-то известно, хотя и не хочет признавать это, продолжая видеть в ней ребенка, которому боится навредить не столько непродуманными действиями, сколько поспешными словами. Вряд ли удастся разубедить его в этом. – Спросишь у неё? – с плохо скрываемым напряжением интересуется он, оторвав наконец-то тяжёлый темный взгляд от алкоголя в бокале. – Отчего же сам этого не сделаешь? – Элайджа догадывается, практически знает ответ, который брат даст, но всё равно спрашивает, потому что иначе никогда не переломит предсказуемый ход вещей. Рано или поздно Никлаус сам поймёт, что стоит перешагнуть, а не мяться в преддверии так и не решаясь ступить дальше, но если ему постоянно об этом напоминать, сообразит он всё-таки быстрее. – Я ей не нравлюсь. Элайджа не удерживает сухого смешка. Ну конечно. Следующие его ответы будут такими же неправдоподобными и вымученными. – Это не так. – Она меня боится, Элайджа! – И это тоже не так. Никлаус раздражённо взрыкивает и скалится, приподнимается даже в кресле, готовый броситься вперёд, в бой. Смотрит недовольно и возмущённо, словно Элайджа его за шкирку тащит и заставляет. – Просто спроси у неё сам! Что сложного?! – Ничего. – Элайджа насмешливо щурится и даже не пытается скрыть то, как уголки его губ дернулись вверх, – Я и не сказал, что не стану этого делать. Ты безусловно прав: это совсем не сложно. Потому и не понимаю твоё нежелание спрашивать у неё самостоятельно. – Она!.. Нет, я знаю, чего ты хочешь! Чтобы я начал оправдываться, а ты станешь закидывать меня аргументами! Я не буду, не надейся! Говори с ней сам о чём там тебе надо, вот и всё! Никлаус всё же окончательно вскакивает, неосторожно отставив почти пустой бокал на стол между креслами и показательно уходит в комнату, заканчивая таким образом разговор. Элайджа прикрывает глаза и хмыкает, в очередной раз поражаясь тому, что младший брат, несмотря на минувшую тысячу лет, умудряется иногда продолжать вести себя как капризный вредный маленький ребенок. Он не очень хочет тревожить Елену вновь, по правде говоря. Никлауса она, что бы тот сам себе не напридумывал, принимает намного легче, вероятно, просто не видя в нём того безумца, что живёт в её воспоминаниях. Элайджа же для неё… видимо, слишком знакомый, а опираясь на старые воспоминания, сложно построить новое восприятие человека. И тем не менее, им и вправду стоит узнать больше о том туманном будущем, что недружелюбно ждёт где-то впереди. А что касается переживаний разбитой души Елены… как и всегда, он найдёт подход и в данном случае. Это определенно будет даже интереснее, чем когда-либо было.